Помни обо мне

Смешанная
R
Завершён
42
автор
Размер:
49 страниц, 1 часть
Описание:
Примечания:
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
42 Нравится 14 Отзывы 5 В сборник Скачать

Часть 1

Настройки текста

я хочу понять для чего

я здесь.

спеть что-нибудь,

спеть что-нибудь,

я боюсь тишины, в ней могилы цветут.

Все началось со звонка в дверь. Кейго вылез из-под пледа, потёр глаза кулаком, как ребёнок, и поплёлся по ковролину в прихожую. Он почти уснул, а теперь, когда его выдернули, чувствовал себя вареным тапком. Дверь он распахнул, даже не думая, посмотрел вперёд и только потом сфокусировался. На пороге стояла блондинка в голубом пальто. Лицо ее в памяти не вызвало никакого отклика. — Простите? Мы знакомы? — Сейчас будем, — девушка шагнула внутрь, заставив своей решительностью его отступить, покрутила головой по сторонам, развернулась обратно к Кейго и протянула руку, — Тога. Кейго спросонья не придумал ничего лучше, кроме как ответить рукопожатием. Театр абсурда потихоньку процветал. — А ты неплохо живешь, — Тога оглядела небольшой дом. Зацепилась взглядом за хорошую мебель, но абсолютную пустоту, Кейго даже кустов дома не держал, — У меня к тебе разговор. — То, что ты представилась, не значит, что я тебя знаю. Тога посмотрела на него, задумалась ненадолго, а потом кивнула. Наконец дала какие-то пояснения: — Я работаю медсестрой в той больнице, из которой ты выписался месяц назад. Как, кстати, спина? Так вот откуда она знает адрес. Ладно, Кейго стало немного поспокойнее — девица, конечно, могла приврать, но хоть иллюзия нормы появилась. Но зачем она пришла сюда — все ещё вопрос. — Порядок. Зажила. — Это хорошо. — Если ты с претензиями, то я выплатил все, что не покрывала страховка. В глазах Тоги промелькнули сначала полное непонимание, а потом смешок. — Нет. Я не о том. У меня… Деликатный вопрос лично к тебе. — Я гей. — Блять, и не такой тоже. Я сама занята. Кейго вздохнул. Диалог тупиковый, ситуация идиотская. Он показал Тоге, куда повесить пальто, и пригласил ее войти. В доме не было ничего, кроме кофе трёхдневной давности — Кейго варил целый кофейник, а потом не выпендривался, — и одной банки пива в холодильнике. Пиво он предлагать не стал. — Ты решила просто узнать, как мое здоровье? — спросил он, когда сел за кухонный стол напротив. Тога странно покивала головой, понюхала кофе, довольно облизнула губы и взяла горячую чашку обеими руками, но пить пока не стала. — В том числе. Зажила, говоришь? Шрам беспокоит? — Да нет, — и в опровержение Кейго потёр рукой щеку, на которую по шее выползала рваная полоса, — Шрам и шрам. Меня больше расстроила рекомендация бросить работу альпинистом и найти что поспокойнее. Где надо сидеть в кресле. Тога похихикала. — Тебя это интересует? — спросил Кейго, — Что ещё? Хочешь обратиться в полицию, потому что вы думаете, что я не раскололся, а меня на деле столкнули? — Нет, Боже, зачем? У тебя и свидетель был, полиция быстро успокоилась. И тут Тога замолчала. Видимо, прийти к незнакомцу домой у неё было нормальной практикой, а вот дальше начинались сложности. Она не знала, как сказать что-то, ради чего пришла. Это напрягло. — Ничего странного не замечал? После того, как тебя откачали? — А должен был? — Ну, мало ли? Кейго почесал затылок и честно напрягся. Вроде нет, ничего. Даже особых последствий сотрясения не было — так, путал иногда расстояние от руки до предмета, но это мелочи, да и почти сошло на нет. В конце концов, в больнице его держали долго. Да и коллеги настаивали оставаться под наблюдением, пока не попрут пинками. — Хорошо, — Тога вдруг отпустила чашку и положила ладони на стол, — Давай так. С козырей. Сколько раз тебе сказали, что ты выжил чудом? И вот тут стало интересно. Врачи повторяли это регулярно. Заходящие к нему в палату медсестры — тоже часто. Коллеги — иногда. Но фразы «вам невероятно повезло», «это чудо», «вы просто за пазухой у Бога» и так далее по списку Кейго слышал, наверное, раз в два дня минимум. Он предпочитал хвалить своего хирурга и перекладывать ответственность за собственное выживание на его золотые руки. Как, собственно, всегда делают в таких историях те, кто не больно религиозный. — Много. Я сбился со счета. А что? — Пока погоди. Что ты видел, когда чуть не умер? Черноту. Черноту, и… Мозг дал заднюю. Воспоминание не разблокировалось, причём сознание словно вытолкнуло его из этого угла памяти. Он словно влетел лбом в толстое непрозрачное стекло, которое почему-то не заметил. Кейго вздрогнул: — Я не помню. Тога прищурилась. Наклонила голову вбок, обработала слова и спросила снова: — Что ты видишь во сне? Черноту. — Ничего. Я сплю без снов. Точнее, мы все видим сны, но я, наверное, их не запоминаю. Тога помотала головой. Ответ ее не устраивал: — Мы видим сны под утро. Во сколько ты встаёшь? — Да как пойдёт? Не особо рано. Наверное, просто никак не попаду на нужный цикл. Она помотала головой опять. Пауза затянулась — Тога молчала и не задавала вопросов, а Кейго было не на что отвечать. Через пару минут он решил спросить сам: — А что я должен видеть? — Я не могу так сказать. Но ты бы понял, о чем я, поверь. Просто у всех по-разному. У всех? — Ладно, — она резко встала, — Пока весь разговор утратил смысл. Видимо, ещё рано. Она сделала от стола пару шагов, и Кейго совсем потерялся в ситуации. — Так просто уйдёшь? — только и сказал он, — Вообще без объяснений? — Да. Так и сделаю, — Тога сняла пальто с вешалки, — Кроме одного. Запиши мой телефон. Если вдруг ты что-то почувствуешь — позвони мне. Или напиши. Кейго протянул ей мобильный, чтобы она вбила номер: — Да что я должен почувствовать-то? — Ты сразу поймёшь, о чем я, — сказала она, не глядя, пока печатала цифры, — Главное: сразу мне сообщи. И это было последнее, что она сказала. Без всяких «пока», просто прошмыгнула на улицу и убежала. Кейго мог бы подумать, что она слегка не в себе, и просто зашла к нему по каким-то своим шизофреническим причинам. Мог бы рассказать про эти пятнадцать минут их общения коллегам, словно бы рассказывал потешную байку. Мог бы просто забыть, не придавая особого значения. Но, как только Тога исчезла так же внезапно, как появилась, Кейго поплёлся обратно досыпать. И диалог с ней, как он решил позднее, видимо что-то расшевелил в его голове. Дернул нужную нить. Повод написать Тоге был у него уже следующим утром. Он пока не стал — решил понаблюдать еще и удостовериться. Но она была права — он понял сразу. ~~ — Как думаешь, этот — последний? Даби был в костюме. Тоге непривычно было видеть его таким, потому что она была знакома с Даби, а не Тойей. Костюм, конечно, уже претерпел модернизацию, словно Даби постепенно сбрасывал с себя Тойю, как змеиную кожу: он кинул пиджак куда-то на спинку случайного стула и расстегнул ворот рубашки, зачем-то намотав снятый галстук на плечо над локтем, как повязку — может, боялся забыть? — Может, да, — Тога пожала плечами, — А может и нет. Я не знаю. Я видела только его. — Он поверил тебе? — Кажется, я посеяла зерно. Он недавно умер. Ещё не пошла реакция, он только на словах про сны среагировал. Но сказал, что не помнит. — Ну, скоро вспомнит. Тут не поспоришь. Даби упал на диван рядом с Тогой и вытянул ноги. С недавних пор отцу удалось протолкнуть в его гардероб даже классическую обувь. Даби не шло. То есть, конечно, нет людей, которым классика не подходит, но здесь картинка горчила. Красивая тройка на Даби, как бы идеально подогнана по размеру ни была, ощущалась комичной ростовой куклой, в каких зазывают в позорные забегаловки или обманывают туристов фотографиями. Может, если бы Даби не подписался на это, его ждал бы не деловой костюм, а военная форма при максимально пассивной и безопасной должности. Тодороки Энджи берег сына, словно хрустальную вазу, после того, как Даби чудом «откачали». Хотя Даби, конечно, умер в тот день. Как умерла в своей день Тога, как умерли Томура или Джин. Как умер тот конопатый мальчик, которого Томура пока не нашёл, или этот молодой парень, новенький в их полку ходячих трупов, Кейго. Как умерли или скоро умрут ещё несколько человек, которых они пока не знают по именам и лицам. Люди умирают — все, без исключений. Просто кто-то — пару раз. Вот только для чего им дана эта точка респавна? Даби пассивно рассматривал блестящие лакированные носы обуви. Сцепил пальцы в замок и спросил, не поворачивая к Тоге пустого взгляда: — У Томуры есть какие-нибудь успехи? Тога помотала головой. — Только лицо. Парнишка должен скоро появиться, все-таки, нас всех сюда тянет, но, конечно, пока все скверно. — Он нарисовал? — Да. Покажу потом, если хочешь. — Да зачем мне? Ты у нас медсестра. Тебе и пасти. Тога усмехнулась поджатыми губами. Схема и правда была рабочая — Джина она нашла именно так, а теперь подобрала и этого Кейго. Кому-то является образ, он его описывает — в случае Даби, у него как-то язык был подвешен, сразу рассказывал так, что видится, — или рисует — как Томура, который говорить не любил, но не просто так, видно, точил навык с детства. Потом они ждут, когда с человеком что-то случится, и Тога будет ловить его в больнице — «чудес» случается мало, нетрудно узнать. И кто-то из них потом начинает обрабатывать человека, чтобы он понял. Они знали, что нужно искать таких же — где-то глубоко внутри сидела эта чуйка. Но вот что дальше, зачем, почему, с какой целью — этого им пока не послали. Как будто для перехода на новый уровень нужно сначала собрать всю команду на этом и завершить все квесты. — Ты какой-то замученный, — Тога подвинулась ближе и потянулась к лицу Даби рукой. Он даже не двинулся. Она аккуратно убрала челку с его глаз, чтобы получше видеть, с кем разговаривает. — Я устал. — Много работы? — она улыбнулась. — Да как-то всего много. Не знаю. Тога снова заерзала, сползла на диване ниже и обеими руками обхватила Даби за плечо, угнездилась и, наконец, замерла. Наверняка она раздражала Даби своими червиными движениями, но он либо терпел, либо просто устал слишком сильно, чтобы реагировать. — Зачахнешь ты с такой жизнью, — протянула она, тоже глядя в пол, — Когда сбежишь? Даби, наконец, выдал хоть какую-то реакцию. Хмыкнул, печально усмехнулся и наклонил к Тоге голову. Машинально потрогал ее ладонь: — И куда мне бежать? Я уже хотел один раз. Тога переспросила будто бы в шутку, смешливой интонацией, но шутки здесь не было ни на грамм: — На тот свет? — Да, — ответил он совершенно буднично, — Больше было некуда. И даже туда дорога мне закрыта. И это была единственная причина, почему Даби согласился на эту бессмысленную, мистическую историю — разбираться с их снами, искать людей, собирать детали по песчинкам. Потому что Даби хотел понять, почему выжил в прошлый раз, чтобы умереть в следующий. ~~ — Как дела? Выпивать по пятницам в баре территориально ровно между их работ уже пару лет было своего рода традицией. Томура обычно приходил с красными от мониторов глазами, Даби приходил заебанный в комплексе. Барменом тут работал невзрачный парень, который не считал развлечение гостей болтовней и смол-токами своей работой, зато не жлобил пиво — потому и место ими сразу воспринялось как хорошее. — Тога написала сегодня, — Томура кинул пальто в свободное кресло и упал за стол, — Про того парня-альпиниста. — Да, мне тоже. — Больно, наверное, с какого — седьмого? — этажа навернуться. Даби хмыкнул: — Да какая разница? И от пули не помер бы. Короткую паузу и рассредоточенные взгляды по стенам собрал обратно Томура коротким вопросом: — Интересно, а что больнее — разбиться, получить арматурой по затылку или пулю в лоб? Даби пожал плечами. Такими вопросами он задавился часто. Не против был бы даже и проверить — у него джекпот на бессмертие, а если в какой-то раз не сработает, он только спасибо скажет, — но его семья ему не позволит. Пасли его пуще, чем золотого тельца, ни шагу в сторону без разрешения: звонки каждый вечер, обязательные посещения врачей, дом проверяли уже даже не украдкой на наличие чего-либо опасного для его здоровья, жизни и психики. Даби убил четыре месяца образцового поведения на то, чтобы его наконец отпустили жить отдельно. — Откуда мне знать? — Даби откинулся назад. Официантка принесла стаканы, клацнув ими об деревянный стол. Почему-то никто из них даже не пошевелился — просто смотрели на пузырьки в жидкости, даже руками не потянулись. — Напомни, как ты там умер? Даби этот вопрос задавал много раз, и в каждый из них Томура исправно отвечал. Но — разными формулировками. Иногда ему хотелось пожаловаться на свою участь, а иногда он экономил подробности. — Приложился головой об угол стола. Сегодня Томура детали зажимает. Томура не напарывался на угол сам, Даби в их дрим-тиме был единственным самоубийцей, — Томуру, ещё ребёнка тогда, ударил его отец, а угол уже закончил дело. Из больницы Томуру уже забрала опека, и больше он отца не видел — да и спасибо на том. То был последний, но далеко не первый случай. Даби потёр ладони. Разговоры на эту тему давно стали будничными, как погоду обсуждать, но иногда все равно становилось не по себе. Это как разблокировать неприятное воспоминание из детства — уже не больно, не пугает, но все равно какая-то одна убогая клетка мозга нервно ёкает. — Как думаешь, это сопоставимо с ударом арматуры? Томура пожал плечами: — Не знаю. Может? Пока мы только поняли, что нож в лоб ощущается примерно так же, как угол деревяшки в затылке. — Это как это вы так с Джином сравнили? — А как тогда ты, умник, сейчас собрался сравнивать? Даби рассмеялся. Томура улыбнулся тоже. Двойное редкое явление, учитывая, что Томура сам по себе жаден до реакций на внешние раздражители, а у Даби мозг давно прокипятила депрессия, и ему из себя что-то выжать стоит недельного запаса сил. Но иногда они вдвоём работали друг на друге, как антидоты. — Что будете делать с тем мальчиком, когда он поступит в больницу? Ну, которого ты видишь? Придумал план? — Пока не знаю. Тога его обработает, наверное — они же ровесники, удобнее. Возможно, позовёт меня. Или тебя, например? С тобой предлог придумать проще. Посмотрим. — Я не хочу разбираться с ребёнком. Томура закатил глаза. Он знал две вещи: что Даби не то, что врет, а на голубом глазу пиздит — он вырастил троих младших, у него на подкорке прошито умение общаться с детьми, и его это не раздражает; и что Даби, даже если сейчас откажется, все равно будет лезть с советами. А ещё Даби объективно проще «подослать» — надо же пользоваться его квалификацией юриста и местом в отцовской коллегии. Всегда можно зайти по вопросам медстраховки, написания заявления и все прочее подобное. Это Томура тут был ни к селу ни к городу. — «Мальчику» лет двадцать, — заметил Томура, — Хотя, если честно, я бы и сам не поверил. Даби только пожал плечами, всеми силами демонстрируя, как ему все равно на эту деталь и как он упорно не хочет этим заниматься. Томура махнул на него рукой и наконец потянулся к стаканам. С них на стол уже накапала приличная лужа конденсата. — Ладно, — сказал он, — Это все проблемы, которые придётся решать по мере поступления. И импровизацией. Расскажи лучше, какого мудака ты посадил сегодня? Даби усмехнулся. Это надолго. ~~ Щёлкнул клапан чайника. Фуюми громко отодвинула стул и полезла в кухонный шкафчик. Шото откинулся назад, прищурился, но разобрать надписи на коробках ему это не помогло. — А кофе есть? Фуюми подвигала упаковки. — Только рас… А, нет. Есть в пакетиках. Хочешь? — Кофе в пакетиках? — Ну да, — Фуюми достала квадрат раскрашенной фольги размером с ладонь, — Открываешь его, оторвав по перфорации, сгибаешь крылышки, вешаешь на чашку и льёшь кипяток в пакетик, а он проходит через фильтр и заваривается. — Давай эту шайтан-машинку. — Тойя, будешь что-нибудь? Даби махнул рукой. Каждый раз его так и тянуло в обществе семьи пошутить, что он хочет разве что цианид, но такое шутить было можно только при Томуре и ко. Семья не поймёт. Семья вкладывает все силы в то, чтобы Даби был в порядке, и Даби не хотел чувствовать себя виноватым, потому что у них не получается. Наверное, про его состояние шутить не стоит, да и неправильно, но ему только это и оставалось. Понятно, почему семья паниковала каждый раз, когда Даби не отвечал на звонок, — но они-то не знают про его читкод на бессмертие. Да и сам Даби уже к этой истории относился, ну… Иронично. Он про свои суицидальные наклонности уже готов был написать двухчасовой стендап. Фуюми осторожно улыбнулась: — Может, хотя бы чай? — Ну давай. Спорить Даби тоже перестал. Проще соглашаться, говорить что все в порядке, отвечать и не щетиниться — тогда будет минимальное воздействие. Они заботятся, убеждал себя Даби. Они хотят помочь, хотят сделать, как лучше. Они не виноваты, что у Даби так с трудом работает мозг. Но Даби все ещё думал, что лучше бы они отпустили ситуацию, потому что бесконечно чувство вины, словно он не заслуживает этой заботы, жрало его, даже не пережевывая и не выплевывая костей. — Папа сказал, что у тебя вчера было отличное дело, — Фуюми поставила перед ним чашку и села напротив, — Он был прямо-таки горд. — Ну, прекрасно. — Ты не рад? Даби неловко пожал плечами, словно поёжился: — Я никогда не прихожу в восторг, когда приходится закрывать людей на пожизненное. Даже если заслужили — все равно грустно. — Почему? Сами ведь виноваты. — Ну, да, но… Не знаю. Шото, который до этого старательно разбирался с новомодным механизмом, сообразил быстрее сестры и решил перевести тему: — Как твой друг? — Томура? Да нормально. Жаловался вот на той неделе на очередного заказчика, который внёс ровно двадцать одну правку за двадцать один день. Шото тихо посмеялся: — Ужас какой. — Ага. И снова повисло молчание. Им неловко. Они не знают, как себя вести. Они стараются, но это не помогает. Они не могут подобрать слова, потому что сами не понимают, тот ли это «брат», который провожал их в школы, делал с ними уроки и катал на мотоцикле, — или от него осталась жалкая оболочка, похожая на него только лицом. Даби знал, что у него даже глаза погасли. Он своё отражение выучил наизусть. Даби было очень жаль. — Кстати, Тойя. Фуюми улыбалась услужливо — вестник, что она хочет предложить какую-то гениальную идею. Все их выражения лиц Даби знал, и по каждому мог предугадать, куда завернет диалог. — Нацуо просил передать, что он через две недели поедет в- — Не хочу, спасибо. — Я даже не договорила. — Я никуда и ни с кем не поеду, Фуюми. Не нужно меня выгуливать в сопровождении, у меня депрессия, а не развитие пятилетки. Она осеклась настолько резко, что даже отодвинулась на стуле. Схватила свою чашку обеими руками и виновато уставилась в неё, хотя смотрела явно не на чай. — Прости. — Мне тоже не нравится быть ребёнком на попечении. Успокойтесь. Я ничего с собой не сделаю — не знаю, сколько ещё раз мне это повторить. Сделал бы, если бы только знал, что получится. Но этого им знать не надо. Даби встал, оставив кружку нетронутой. Дальше у них явно никакой диалог клеиться не будет, а просто сидеть в тишине и давить на всех своим унынием он хотел меньше всего. — Завтра я поеду к другу, — сказал он, уже собираясь, — Позвоните пораньше. У него я могу не услышать. — Хорошо. Спасибо, что сказал. Фуюми закрыла за ним дверь. Жаль, что из-за него теперь у всех в семье глаза грустные. ~~ Не то, чтобы сны совсем замучили Кейго, — но они вызывали беспокойство. Странные, жуткие, но не пугающие, повторяющиеся, с одними и теми же образами. Никогда раньше подобного не случалось с его несчастным травмированным мозгом. Бывало, конечно, что ему снились сны-сиквелы. Или сны с сюжетами. Или даже кошмары. Но чтобы две недели, из раза в раз, постоянно одно и то же, да ещё и такое… Другое? Никогда. Сны свои Кейго запоминал плохо, но это обычно. Точнее, раньше. Каждый из этих он помнил до мельчайших деталей, какие там только были. Он помнил каждое чёрное чудовище — огромное, многоногое и клыкастое, они говорили утробными голосами на неведомом ему языке. Помнил каждое лицо человека, который принимал участие в сюжетах его снов. Тога там тоже была. И это был первый параметр, по которому Кейго понял — она точно что-то знала и точно пришла к нему, ожидая, что он и правда скоро поймёт. Девица не ошиблась, да только Кейго с каждой ночью накапливал все больше вопросов. Что за люди, которых он видит? Почему они во снах разговаривают так, будто общались сотню лет, хотя он их видит впервые? Все ли они существуют? Как они связаны? Что это за чудовища, которые каждую ночь повторяют ему что-то, что он не в силах понять? Короче, он хотел разобраться, но все же не спешил писать Тоге. Сам не знал, почему — словно этот простой способ казался слишком простым и обещал в себе подвох, а Кейго надо было пройти огонь, воду и медные трубы просто для самоудовлетворения. Он пытался гуглить — и тщетно. Даже никакие пыльные мифы и легенды со второй, третьей и десятой (господи) страницы поисковика результата не дали. Он подумывал поехать в какую-нибудь гигантскую библиотеку, но его останавливали мысли, как он вообще будет объяснять работнику, что ему надо, если не знает сам. Он пытался убедить себя, что это все совпадение, и Тога просто настолько его напрягла в ту встречу, что начала ему сниться — и это было абсолютной глупостью, потому что не бывает таких совпадений. В итоге Кейго рисовал тех чудовищ, которых видел ночами, и иногда по паре минут смотрел на пустой пока что чат в мессенджере, почему-то не решаясь написать. Словно этим сообщением он подпишет какой-то пакт и шагнёт через Рубикон. Узнаёт что-то, что перевернёт его жизнь, и все, конец покою, миру и надежде на счастливое завтра. Он не хотел лезть в это болото, и одновременно хотел в нем потонуть. Ещё короче: он написал Тоге через семнадцать дней с ее визита, проиграв битву с собственным любопытством. Когда он отправил сообщение, он убедился: предложи ему выбор, он бы взял красную таблетку. Тога ждала его в парке с поллитровкой холодного кофе в прозрачном пластиковом стакане, гремела льдом и грызла соломинку. — Хочешь? — она повела в его сторону стаканом, когда Кейго сел на скамейку. Тот помотал головой. — Нет, спасибо. — Ну и что тебе снилось? Кейго даже удивился немного — никаких вводных, никакого блуждания вокруг да около или разгоночных тем. Тога, видимо, привыкла рубить сразу, а не лить воду. — Какие-то люди. Чёрные твари с клыками, которые говорили на непонятном языке. Мир с серым небом и чёрным песком. Тога втянула через соломинку чуть ли не половину стакана. Она смотрела на него внимательно, но «просто» — ни капли не удивляясь его рассказам. Кейго сделал паузу, и Тога спросила: — Помнишь лица людей? — Ты была там. Помню, но кроме тебя я никого не знаю. Она посмотрела на рюкзак Кейго, кивнула на вещи и сказала: — Рисовать умеешь? — Немного. Чудовищ нарисовал, а… — Ну, это было бессмысленно, чудовища у нас у всех одинаковые. Кейго хотел было продолжить говорить, но зацепился за слово. Он впервые слушал слова Тоги серьезно — наверняка она упоминала это и в прошлый раз, но тогда Кейго считал не сумасшедшей, а сейчас — информированной. Нас? Сколько ещё таких людей она знает? — Опиши людей, — она поставила стакан на скамейку, поджала ногу и расправила подол длинной юбки, стряхивая с него несуществующие крошки, — Сколько лиц ты видел? Кейго посмотрел вверх. Там только медленно плыли кучевые облака. — Четыре, — ответил он, подумав. — Ого! — Тога, наконец, встрепенулась, — Много. Давай по порядку. Кейго даже напрягаться не пришлось. Каждое лицо, каждый человек, которого он там видел, запомнился ему лучше, чем недавние события реальной жизни. — Во-первых, ты, — заговорил он, — Ты была первой, поэтому я сначала и подумал, что особо ничего нового не происходит. Потом парень. Вроде и мой ровесник, но уже седой, и лицо у него какое-то израненное, что ли. Тога слушала описание с довольным видом. Видимо, это был один из пресловутых «нас». — Потом был ещё мужчина, — Кейго почесал затылок, — Со шрамом на лбу. Да и вообще, если честно, лицо у него протокольное. Тога расхохоталась. Кейго тоже улыбнулся — смех у неё был заливистый и заразительный: — Извини, — она утёрла слёзы так, чтобы не размазать подводку, — Это Джин. Он и правда выглядит жутковато, но он очень хороший. Кейго затормозил, посмотрел на ее лицо и посмеялся: — Как ты тепло о нем отзываешься. — Может да, — она повела бровью, — А может и нет. Но не о том речь. Кто последний? Конопатый мальчишка со шрамами на руках? Или голубоглазый парень? Тога явно ждала, что Кейго удивится, как это она так угадала, что за фокусы. Она не угадала. — Темнокожая девушка, — сказал он, — Невысокая, крепкая. Волосы красит в белый. На руке татуировка. Улыбка сползла с лица Тоги, как тень. Она медленно моргнула, закусила губу и уставилась вниз. — Понятно. Значит, будут ещё люди. — Я сломал вам какую-то систему? Тога помотала головой. Задумчивость с неё спала, она снова села ровно и зашевелилась. — Нет. Не совсем. Вообще, как мы поняли, обычно видят троих. Двое уже умерли, одному только предстоит. Скорее всего, ты видел меня, потому что мы с тобой уже встретились до того, как у тебя пошли сны. И я была эдаким бонусом. Но мы надеялись, что ты будешь последним — слегка устали искать людей. Тога резко встала со скамейки, прогнулась назад и хрустнула позвоночником. — Ладно! — она подхватила стакан, — Разберёмся. Не хочешь познакомиться с остальными? Сегодня пятница — думаю, Даби и Томура уже преисполняются в своей алкогольной зависимости. — Эм, что? — Что «что»? Сидят в баре. Они давно дружат, не любят свои семьи и любят пиво. Вот и завели привычку пить по пятницам. Пошли их бесить. Тога вдруг схватила Кейго за запястье, потянула за руку и заставила встать. Заверила, что тут недалеко, всего пара станций на метро, и потащила по парку, уворачиваясь от велосипедистов. Бар был небольшой, слегка душный, явно, что для своих. Тога провела Кейго через зал, поздоровалась с парнем за стойкой и, не дойдя до угла несколько шагов, указала на один из столиков. — Вот. Одного ты видел во сне. Со вторым сейчас познакомишься. — Да я и с первым не знаком. — Нестрашно, — Тога хихикнула и дернула его за рукав, — Они хорошие ребята. Покажутся унылыми — не верь, они просто устали. Пятница же. Тога подтащила Кейго к столу, уселась рядом с одним парнем и мотнула головой. — Приветики! Кейго пришлось тоже сесть. Он опустился на самый краешек дивана, сцепил пальцы в замок, улыбнулся поджатыми губами и запаниковал. — Здрасьте. Седой парень посмотрел на Кейго, поднял метафорические брови — настоящие на его лице отсутствовали из-за тех странных шрамов-полос поперёк лба, — подпер щеку ладонью и сказал: — Ты б хоть написала. Обращался он к Тоге, которая уже просила у официантки что-то, судя по названию, похожее на диабет в стакане. Тога только замахала рукой: — Трата времени и ресурсов! Ребятки, я привела вам наш новый труп! Она красивым плавным движением представила им Кейго. Тот только поерзал на месте. — Мы поняли, — седой парень кивнул. Тога улыбнулась. — Умницы. Это Кейго. Кейго, это Томура, — она указала на седого парня, — А это Даби. Вообще, он Тойя, но мы все привыкли к Даби, и тебе советуем сделать так же. Кейго повернулся, следуя за жестом Тоги, и застыл. В него впились глаза напротив, и от этого взгляда Кейго захотелось спрятаться. Он заметил ещё во сне, что у Томуры тяжёлый взгляд. Но Томура смотрел как-то в расфокусе, словно ему все вот это пустое вокруг не было интересно, и это слегка снижало градус напряжения. Зато вот Даби, с которым Кейго столкнулся впервые, смотрел на него, не моргая, будто хотел сжечь заживо прямо здесь. У Кейго, вопреки желанию бежать подальше, не получалось даже двинуться. Пока Тога не придвинулась к Даби вплотную и не толкнула его в бок: — Ты пугаешь человека. Даби вздрогнул, быстро заморгал и отвернулся вниз. Томура почему-то усмехнулся. Когда Даби поднял голову, ничего подобного в его глазах не было. — Извини, — сказал он, обращаясь к Кейго. Тот понимающе поднял руки. — Нет проблем. Тебе бы, конечно, в полиции работать. На допросах. Даби тихо рассмеялся. Положил руки на стол, подался вперёд и сказал: — Ну, я адвокат. — О, — Кейго неловко поправил волосы, — Так тоже можно. Тога вдруг резко схватилась обеими руками за стол и потянула на себя. У неё был целый банк альтернативных способов привлечения внимания. — Познакомились? Отлично. А теперь к делу. На Кейго уставились три пары глаз. Он почувствовал себя в мультике, где нарисовали проснувшихся в темноте чёрных кошек. Сначала Кейго думал, что спрашивать и вообще поддерживать диалог будет Тога, но вопросы ему стал задавать Томура. Удивительно, но его тихий голос, несмотря на фоновый шум, было отлично слышно. Кейго пришлось рассказывать по порядку и очень многое: кто он и откуда, где вырос, где работал («Ой, да ничего особенного. Родился в гетто, рос там же, потом подкопил наворованных денег и переехал в район получше); как умер, что сказали врачи («Работал альпинистом, наебала страховка. Говорят, я должен был разбиться, навернувшись с высоты седьмого этажа, но я отделался несколькими переломами и шрамом на затылке»). Что видел во снах, чьи лица, были ли места, какие детали. Короче, болтать пришлось прилично. Когда он упомянул о незнакомой девушке, все напряглись. Даже будто расстроились. — Ну, — Томура бессмысленно постучал ногтем по стеклянному стакану, — Значит, поиски продолжаются. Скорее всего, тот мальчик тоже назовёт кого-то нового. — Интересно, сколько нас всего таких? Томура посмотрел на Тогу совершенно безрадостно: — Хотелось бы, чтобы как можно меньше. — Почему? Теперь он так же посмотрел на Кейго: — Потому что, судя по всему, пока мы не соберём всю компанию, мы ничего не узнаем. Пока мы только поняли, что надо искать других таких же людей — тем более, что всех тянет собраться. Каждый из нас приехал в этот город и, более того, в этот район, по собственному необъяснимому решению. Будто бы просто так. Каждый новый человек называет минимум одно новое лицо. Если нас будет сотня — сколько нам ещё так жить? А если тысяча? Прогрессия была безрадостной. Более того — они не знали, как работает их бессмертие. Замрут ли они в каком-то конкретном возрасте, пока не найдут всех? Или будут стареть и искать эту тысячу человек даже в абсолютно невменяемом состоянии? Какие раны у них заживают бесследно, а какие несут последствия? Страшно, когда ничего не известно, но страшнее, когда известны осколки, в сумме дающие только больше растерянности. — А давно вы так ищете? Долгий вздох Томуры показал Кейго, что, видимо, «давно» — не то слово. Отвечать Томура не захотел, только махнул рукой. Ответил Даби: — Достаточно. Томура начал эту историю ещё когда был ребёнком. С Тогой они знакомы на этой почве лет, кажется, — он посмотрел на неё, чтобы, если он ошибётся, Тога поправила, — Семь. Тога была второй. Потом я — смерть была четыре года назад. Дальше был Джин — прошло года полтора, может, чуть больше. Теперь ты. С каждым новым человеком интервал сокращается. Скорее всего, дальше будет ещё быстрее. Девушку тоже наверняка скоро найдём. — А больше никаких закономерностей нет? Даби помотал головой. — Ничего. Возраст, внешность, родственные связи, уровень жизни, место рождения — все разное. Смерти тоже у всех разные. Мы находим друг друга только по снам. Единственное, что нас объединяет кроме бессмертия — все мы оказываемся здесь, потому что, видимо, «должны» встретиться. Кто-то приезжает по своему желанию, кто-то тут родился, кого-то переводят по работе, например. Короче, ничего. И они замолчали все. Томура попросил потом Кейго нарисовать ту девушку — самому, или попросить кого-то, кто сможет. Так у них будет хоть какой-то ориентир. Вот только больше по теме говорить было нечего. В опосредованной беседе все они оказались приятными. Каждый по-своему. Кейго это очень понравилось, потому что трое людей составили идеальный набор типажей для ситкома, и он будто вписался к ним новым сайд-персонажем, четко на вакантное место. Тога была живой, постоянно шевелилась, заводила разговор и иногда оглушала всех смехом на ультразвуке. Томура шептал, не двигался почти совсем и все, даже шутки, произносил с абсолютно равнодушным видом. Даби капал ядом с языка и делал вид, что он тут не с ними и все его бесят, но ни разу, когда Тога его потрогала, он даже не дёрнулся. Они вышли уже в полную темень. Томура, сказав, что деньги, потраченные на собственный комфорт, никогда не потрачены зря, ушёл ловить такси. Тога ускакала куда-то со словами, что ее заберут на машине. Даби помахал ей рукой и сделал шаг в сторону метро. Кейго сделал такой же. Им было примерно в одну сторону, но Даби жил поближе к центру. — Ты живешь один? Кейго обогнал Даби на шаг и заглянул ему в лицо, улыбаясь. Ему очень хотелось завязать диалог. — Ага, с недавних пор. — Не скучно? — После гиперопеки пяти человек «скучно» становится синонимом «замечательно». Кейго рассмеялся. — Я тоже, — сказал он, — Но мне вот бывает уныло. Иногда даже думаю завести попугая. — Они ж кричат. — Ну так я тоже не ниндзя. А так хоть кто-то будет ждать дома. Даби помотал головой: — Животные в клетках ощущаются удручающе. Заведи лучше кошку, она хоть будет более-менее свободно по дому гулять. Да и они хорошие. — У тебя есть? В ответ Даби только рукой махнул: — Мне б за себя ответственность взять, а тут ещё что-то живое в довесок. Не. Из домашних животных у меня только плесень на хлебе. Даби вдруг замолчал, задумался и посмотрел куда-то вверх, наморщив нос. — Надо, кстати, выкинуть. И тут-то Кейго прорвало на смех. Он встал, не в силах идти, скрючился пополам и хохотал до слез. Даби смиренно ждал, пока того отпустит. Наверное, в тот момент, после этой простейшей, но такой душевной шутки, Кейго и поймал за хвост мысль, что Даби ему понравился. — Слушай, — Кейго встал прямее, утёр слёзы, пару раз вдохнул и выдохнул и, наконец, заговорил нормально, — Может, сходим куда-нибудь в ближайшее время? Разделим одиночество и рутину. — Ты предлагаешь мне сейчас зачаток дружбы или «крепкой мужской дружбы»? Растерянность на лице Кейго читалось невооруженным глазом. Он явно не ожидал, что его спросят в первые несколько часов знакомства вот так, напрямую. Но так, наверное, и проще, и лучше. — Ну, мы пока особо не знакомы, но если ты не против второго, и ещё ты, ну… Кейго привык перед свиданиями именно в статусе свиданий очень долго прощупывать почву. Если парень предлагает сходить куда-то девушке, или наоборот — это устойчивая норма. Если люди одного пола, всегда есть шанс промахнуться и потом как минимум чувствовать себя неловко, как максимум — получить осуждение в свой адрес. А Даби, видимо, было вообще все равно. По его манере речи, поведению и виду в целом Кейго уже преисполнился в впечатлении, что Даби плевать, и терять ему нечего. — Я не хочу строить отношения, — сказал Даби, — Потому что это — работа, на которую у меня просто нет сил. Но близость в целом меня устраивает. — Близость — это?.. — Общение и секс, господи Боже блять, ну почему мне надо переводить красивые слова на бытовые? При следующей встрече я всучу тебе Байрона. Кейго неловко вжал голову в плечи и улыбнулся поджатыми губами. Даби улыбнулся тоже. — Короче, давай. Но у меня есть условие. Кейго захлопал глазами. Даби прошёлся по нему взглядом сверху вниз и сказал: — Если ты не будешь так ржать. Мое левое ухо ничего не слышит. — Ой, перестань! — Я серьезно, нет, ты хуже Тоги. — Да конечно! Кейго подхватил Даби под руку и повёл к метро. Даби не ёрничал, что, наверное, ему не свойственно. Почему-то у них обоих было ощущение, что они знакомы сотню лет. ~~ Единственная причина, почему Томура не работал на фрилансе — нерегулярное поступление денег на его счёт уничтожило бы последнюю возможность контроля собственной жизни. Наличие фиксированной зарплаты в фиксированные дни и необходимость ездить в офис заставляли Томуру жить жизнь, помнить, как пользоваться голосовыми связками, и не путать день и ночь. Коллеги у него были двух типов: шумные и активные (с ними Томура не общался) и такие же тихие, как он (с ними Томура иногда перекидывался парой фраз). Друзей Томуру заводить особо никогда не тянуло, компания из Даби, Тоги и иже с ними была вынужденным исключением. Томура вообще, когда говорил, что в дизайн-отделе работает, потом смотрел, как люди напротив давились — совсем было не похоже. Хотя вот Тога как-то сказала, что Томура выглядит очень стайлово в своём похуизме, но все-таки больше похож на айтишника. Но Томура просто не любил монотонную работу и при этом с детства любил рисовать — так и сложилось. В силу своей необщительности и нелюбви к шуму, с активной и позитивной стороной своего рабочего коллектива Томура старался не пересекаться, за людьми там не следил и вообще не всегда узнавал коллег в лицо. Но сегодня, когда он в районе обеда выполз в общее пространство к кофемашине, было заметно более шумно. Он вяло копался в большой коробке с капсулами, выискивая какую покрепче, и держал пока пустую чашку-таз в руке, когда его окликнула одна из коллег. Томура откинул длинные волосы назад, чтобы не мешали обзору, поднял голову и посмотрел в сторону звука. Позвавшая его коллега оказалась возле него быстрее, чем он ожидал, и начала представлять его кому-то. Когда из небольшой кучки народу выделился один силуэт, и Томура сфокусировался на нем, коллега рядом с ним сказала: — Это Руми. Работает теперь с нами. Рассказала, что недавно сюда переехала, чтобы с чистого листа начать. Прямо как ты когда-то, а? Упомянутая Руми, наконец, посмотрела на Томуру внимательно. И в ее движениях — том, как она сначала весело развернулась, подняла было руку, чтобы помахать, и улыбнулась шире, а потом замерла в недоумении на середине жеста, — читалось, что она его узнала. Темнокожая, невысокая, крепкая, красит волосы в белый, татуировка на руке. Кейго описывал ее. Томура тоже понял мгновенно. Вот только Томура, благодаря своему образу в коллективе, мог позволить себе молча пялиться и ничего не говорить — никто не удивился бы. А вот она своей паузой, затяни она чуть дольше, вызвала бы массу вопросов. Руми перенесла вес на одну ногу, прищурилась и сказала: — А мы никогда не встречались раньше? Томура равнодушно пожал плечами, клацнул рычагом кофемашины и поставил чашку: — Нет. Впервые тебя вижу. Она не поверила. Томура бы тоже себе не поверил, но не потому, что плохо врал. Машина перестала жужжать. Он захватил чашку, немного улыбнулся и сказал: — В любом случае, приятно познакомиться. Уходя, он услышал отдалённое: — Так вы все-таки знакомы? — Нет. Просто он похож на одного моего старого знакомого, вот и подумала — а вдруг он? С тем мы лет восемь не общались. Забавно было бы! — Да уж, и правда! Руми врала. Что Руми — человек прямого напроломного действия, Томура узнал тем же вечером. Он часто засиживался допоздна, чтобы позже лечь, позже встать и опоздать ради сна. Руми осталась, чтобы разобраться с новыми программами. В пространстве было тихо, народ ушёл почти сразу после конца рабочей смены. Томура уже тоже закрыл все окна на мониторе, снял наушники — и тут Руми пододвинула вращающееся кресло и села напротив. — Ну и кто ты такой? — спросила она напрямую, почти с наездом. Уселась поудобнее и поставила локти на стол, подперев голову — показала всем своим видом, что ждёт детального разбора по пунктам. Томура не стал вставать со своего места: — Что ты имеешь в виду? — Сначала мне с месяц снятся одни и те же жуткие сны с чудовищами. Потом в этих снах появляются люди, одни и те же, но лиц я не разбираю. А потом, стоило мне переехать, я начинаю видеть два из них. И одно — твоё. Тебя ни с кем не спутать. А потом уже я встречаю тебя. Что это значит? Томура усмехнулся. Варианта, что он не в курсе, Руми явно не рассматривала. Тоже поняла, что он узнал ее и врал про незнакомых. — А ты как думаешь? — Честно говоря, похоже на какое-то мистическое проклятье. — Ну, ты близка. Руми недовольно цыкнула: — Не смешно. — А я и не шучу. Или есть более логичная теория? Теории у Руми явно не было. Она промолчала, но как-то ожидающе. Томура вздохнул. — Незадолго до этих снов, — начал он мягче, — У тебя были серьёзные травмы? Попадала в реанимацию? Руми плохо попыталась скрыть, что опешила. Томура знал, что был прав. Алгоритм ещё ни разу не сбоил: смерть, возвращение, сны с чудовищами, сны с лицами, встреча в реальности. Всегда. — Допустим. И что? — Врачи говорили, что ты выжила чудом? Руми прикусила губу. Он снова попал в точку. — Я навернулась с мотоцикла на скорости, — сказала она, немного подумав, — Мне сказали, что после такого не выживают. Куча переломов, черепно-мозговая, вот это все — даже шрамы остались. Я переехала сюда из своего маленького города, потому что тут больницы лучше обустроены, и реабилитировалась примерно год. А потом решила остаться — возвращаться назад почему-то было очень тревожно. Это что-нибудь значит? Томура пожал плечами. Раз Руми сама задаёт вопросы напрямик, значит, если с ней говорить так же, отнесётся к этому спокойно. — Ты умерла. Он сказал это настолько буднично, что Руми удивилась больше от его тона, нежели от смысла. Она выдала нервный смешок. — Серьезно? — Абсолютно. Я и тот человек, которого ты видела во сне — тоже. К слову, что было за второе лицо? — Молодой парень. Светлые волосы, карие глаза. Почему-то почти всегда он улыбался. Описание скудное, но очень понятное. Смеющееся лицо Кейго Томура запомнил отлично — это будто было его дефолтным состоянием, даже в спокойном состоянии уголки его рта всегда смотрели чуть вверх. — Ясно, — Томура кивнул, — Это Кейго. С ним я тоже уже знаком. — Сколько нас таких? — Пока шесть. Возможно, будут ещё. Мы мало знаем. Руми медленно выдохнула. Откинулась назад, толкнулась ногами от пола и пару раз медленно прокрутилась в кресле. Почему-то она напомнила Томуре, как ни странно, Даби. Эти двое единственные не ушли в отрицание сразу же. Тога месяц отказывалась верить. Джин — две недели. Кейго — в районе трёх, да и до сих пор сам не понимал, как ко всему относится. Но Даби поверил сразу. Стоило Томуре сказать, что тот умер в больнице, просто из-за неведомых сил его выгнали из Ада мотать жизнь второй круг, Даби только кивнул. Следующее его действие — он спросил, что нужно сделать, чтобы это снять. Так и Руми. Никаких «ты издеваешься», «что за чушь», «ты что, из секты какой-то», «ещё мне сказки порассказывай». Видимо, ее реабилитация была достаточно тяжелой, чтобы поверить сходу. Да и она похожа на человека, которого скепсис не душит. — Познакомишь с остальными? — Разумеется. Нам всем это разгребать. Но мы пока не знаем, как и что. Видимо, сначала необходимо найти всех, а потом уже искать причины и методы. — А вы все так хотите избавиться от бессмертия? Томура печально усмехнулся. — Было бы это бессмертие, как в сказках, я бы подумал. Но это больше похоже на наказание. Он двинулся в кресле, встал и подхватил вещи. — Идём? Или ты хочешь тут заночевать? Руми улыбнулась и быстро пошла к своему месту за курткой. ~~ Томура сказал, что встретил ту девушку в условное «вчера утром», спустя месяц после того, как Кейго ее назвал. За это время Кейго успел стать для Даби наплечным попугаем. Он сразу понял, что Даби непросто жить с самим собой, но не лез — ему казалось, что, акцентируя на этом внимание, он будет делать только хуже. Даби подтвердил теорию во вторую их встречу, честно признавшись, когда в один момент отказался пить, как он выразился, «больше, чем стоило бы, а то алкоголь его берет сильнее, чем обычных людей»: у него депрессия, он пьёт таблетки — из-за этого три шота, и его надо уже тащить на своем горбу, потому что пешком он не дойдёт. Как правило, Даби живет нормальную жизнь, но бывают эпизоды падения на дно. Таких довольно давно не было, но он не убережен. Оттого Кейго хотел, чтобы время, проведённое с ним, Даби ощущал как отдых, — Кейго таскал его гулять на набережную, звал «выпить либо спирт, либо кофе, на что будет настроение», один раз притащил Даби к себе домой смотреть марафоном какой-то сериал про супергероев-мудаков. В общем, старался подарить человеку с явным недостатком серотонина ещё хоть каплю дефицитного гормона. Кейго сразу сказал: если ты не хочешь видеться, нет настроения, я тебе надоел — говори сразу, я не обижусь, я хочу, чтобы тебе было проще. Даби согласился, честно пообещал и не отказался от встречи ни разу. Кейго был рад. До, как это высокопарно назвал Даби, «близости» дело так и не дошло, но будто бы и не хотелось даже — одного времени вдвоём было вполне достаточно. Кейго наконец в полной мере прочувствовал, каково это, — когда просто гулять вдвоём вечером, или лежать на огромном диване-трясине плечом к плечу оказывается намного «чувственнее», нежели заниматься прозаичным сексом. Когда утром Кейго предложил Даби куда-нибудь снова выбраться, тот ответил, что у него сегодня очередной суд, который обещает быть утомительным, и он хочет домой — но, если Кейго не против, он может зайти к нему домой. Это был первый раз, когда Даби его к себе позвал, и второй, когда Даби сам пожелал встретиться. Так что в назначенное время Кейго давил кнопку дверного звонка. Даби открыл очень быстро. Обычно Кейго видел его в двух возможных образах — либо в строгом темном костюме, если Даби приходил сразу после работы, либо в джинсах, водолазке и кожаной куртке, если они виделись в выходной. А тут… Неожиданно по-домашнему. Даби стоял в напротив в светлом свитере и мягких штанах, и у Кейго прострелил диссонанс. Люди очень меняются в зависимости от одежды. — Ты какой-то совсем уютный, — сказал Кейго, пока вешал свою меховую джинсовку в шкаф, — Я даже не ожидал. — Если долго копаться в своей голове, замечаешь интересные вещи, — Даби улыбнулся, — Оказывается, темные вещи меня грузят, но я не могу выходить в другом из дома. Будто в чёрном, знаешь… Как-то строже выглядишь, что ли? Кейго оглядел Даби ещё раз: — Ну да, не поспоришь. Тот посмеялся снова. Кинул Кейго пакет чипсов, сказал, что им надо домарафонить второй сезон того сериала, и кивнул головой в сторону дивана в гостиной. Даби жил в маленькой квартире, которая, если честно, выглядела абсолютно обычно — разве что маловато вещей, которые производятся и продаются только чтобы «обживать» дом. У него не было фотографий и картин на стенах, не стояли на полках статуэтки и сувениры, не было моря пестрых подушек на диване, а все чашки в кухонном шкафу были одинаковые и просто серые. Очень чисто — ничего не раскидано, все по своим местам, книги в небольшом шкафу (в основном — по праву, все по работе, Кейго отметил сразу, как увидел) расставлены по сериям. Двери в спальню открыты, и там тоже полный порядок. У Кейго был знакомый с депрессией, и в том доме все выглядело совершенно наоборот. — У тебя даже немного пустовато. И пыли совсем нет, такое вообще в большом городе бывает, если не в больницах? — осторожно заметил Кейго, пока Даби на ноуте искал нужную серию. — Я сублимирую уборкой. Это отвлекает. Вообще, когда чем-то занят, легче. Если силы есть заниматься. Он откинулся назад, на спинку дивана, и прислонился к Кейго плечом: — Я давно заметил, что главное — не замечать. Пока пьёшь антидепрессанты по рецепту и что-то делаешь, даже неважное, тогда держишься. Ходишь на работу, убираешься дома, готовишь, вешаешь полки в квартире мамы, таскаешь за сестрой пакеты в молле. Это все не требует мысленной нагрузки, надо просто действовать на автомате — тут только заставь себя выйти из квартиры, а дальше терпимо. Поэтому я не люблю выходные, когда нет дел — под конец второго дня хочется рыдать. Кейго подвинулся поближе и положил голову Даби на плечо. Даби не двигался, наоборот даже шевельнулся так, чтобы им обоим было удобнее. — Даже при лечении так? — Без лечения я бы, наверное, просто не вставал бы с кровати неделями даже до душа. Не знаю. По-разному бывает. Кто-то может днём жить, а вечером сходит с ума, плачет и рвёт на себе волосы, а кто-то просто не может даже перевернуться на другой бок по несколько часов. — Тогда ты хорошо справляешься. Даби нажал «play». — Надеюсь, это так. Если честно, на себя мне давно плевать. Но я не хочу делать больно тем, кому не все равно. Кейго не стал отвечать. Он уже давно понял и уже успел напрячься от мысли, что ему тоже не все равно. Кейго щебетал на кухне, куда они переползли за едой посерьёзнее чипсов, когда у Даби зазвонил телефон на столешнице. Тот посмотрел на имя контакта, бросил короткое «прости, надо ответить» и заговорил кому-то по ту сторону провода: — Да. Да. Привет, пап. О семье Даби ни разу толком не упоминал. Кейго очень не хотел подслушивать и влезать в личное, но, во-первых, уже и так в него влез, потому что уйти ему особо было некуда — не пялиться же в окно или на голые стены? — а во-вторых, ему было интересно. Поэтому Кейго сделал вид, что пока читает что-то в ленте со своего экрана, а сам прислушался. Увы, слова собеседника разобрать он так и не смог. — Да, все хорошо… Ну, вот, еду готовлю… Да ну, хватит, ничего не поменялось, утром же виделись… Не знаю, а надо зайти?.. Ну тогда зайду, хорошо… Извини, я бы хотел поговорить нормально, но сил нет… Да. Хорошо. Увидимся завтра. Даби отложил телефон на прежнее место. Кейго убрал в карман свой. — Твой отец? — аккуратно спросил он, — Переживает? — Да, типа того, — Даби посмотрел на погасший экран, — У меня большая семья. Они все переживают после того случая. Под «тем случаем», очевидно, Даби имел в виду собственную почти-что-смерть. Кейго улыбнулся: — Они тебя любят. — Наверное, — Даби рассеянно пожал плечами, — Мне жаль их за это. Они заслужили сына получше. Улыбка с лица Кейго стекла, сменившись состраданием: — Почему ты так думаешь? Даби только усмехнулся в ответ. Для него все было очевидно — это и понятно, он ведь явно знал про свою семью и ее скелеты побольше, чем Кейго. — Хорошие дети в счастливых семьях не пытаются наложить на себя руки. Даби не говорил напрямую, как умер — обычно он выбирал эвфемизмы. В принципе, почему-то Кейго казалось, что он уже где-то слышал. Либо Даби был просто похож на человека, который висит над пропастью, и одной рукой уже отцепился. Кейго не знал, что сейчас сказать. Совсем потерялся в словах. Даби такая реакция будто бы совсем не смущала — да и наверняка он сталкивался с ней регулярно. Сейчас сложно что-то скрыть, особенно если это где-то задокументировано. — Ты не хотел жить? Это был самый глупый вопрос, который Кейго мог задать — или один из таких. Но Даби не стал ни закатывать глаза, ни оскорбляться, ни реагировать как-то хоть чуть ярче, чем «пусто». — Я и сейчас не хочу. Не уверен даже, что хотел когда-то. Он отвернулся к небольшому окну. Солнце почти село, на облаках были красивые лиловые тени. — Я бы с радостью отдал свою жизнь кому-то, кому она нужна, — сказал он, — Ребёнку с лейкемией. Женщине с ВИЧ. Человеку с пороком сердца. Кому угодно, кто этого бы хотел. Но я не могу. Я даже вхолостую не могу от своей избавиться, никому не отдавая. Даби отвернулся от окна. Кейго застыл, увидев, как тот улыбается — от его печальной улыбки и вечно погасших глаз щемило сердце. — И это меня добивает. Единственная вещь, — Даби перешёл на шёпот, — Которая действительно моя и по всем законам мне принадлежит — и та мне не подвластна. Кейго встал со стула. Он хотел бы сделать что-нибудь, но в распоряжении имел самую мелочь. — Можно мне тебя обнять? Даби кивнул. Кейго обошёл стол кругом, встал вплотную и обнял. Даби повис на нем мешком. Не говорил ничего, не проронил ни слёзы — просто стоял так, обнимая в ответ. В деталях он рассказывал все только Томуре и Тоге, но их Даби попросил выслушать, но ничего не делать. Кейго он этого заранее не обозначил, и теперь пожинал плоды — плюс один человек, которому теперь, кажется, было не все равно. — У всех есть мечты, знаешь, такие красивые и хорошие. Спасать людей, стать знаменитым, изобрести что-то, петь на сцене, — наконец тихо сказал он, — А я хочу себе спокойную смерть. Впервые в жизни Кейго столкнулся с ситуацией, когда у человека, казалось бы, есть все — условия жизни, семья, перспективы, — но ему все равно больно. Просто так. Потому что жизнь несправедлива. И с этим он справиться не в силах — как не в силах никто. ~~ Собраться, чтобы Руми пообщалась со всеми остальными «бессмертными», решили на нейтральной территории. Место выбрали другое, потому что в баре, где Кейго знакомился с Даби и Томурой, пространства было маловато. Джина Кейго уже видел однажды с неделю назад, и сразу понял, что Тога не врала: он и правда напоминает лицом бандита, а характером — золотого ретривера. Здесь решили и познакомиться поближе, все и разом. Руми рассказала, что сны видит уже давно, но новые детали появляются с большими промежутками. Она не относилась к снам серьезно, думала, что это последствия травмы мозга — но почему-то так и не сказала о них врачам, просто не поворачивался язык. И вот, теперь их таких шестеро. — Забавно, — сказал под конец Даби, — Вы встретились в жизни совершенно случайно. Интересно, это могло быть заложено той же неведомой хтонью? Забавно-то да, вот только это будто было знаком: процесс ускоряется. Эфемерное нечто, сила, которая выталкивает их в жизнь, стала сводить их вместе быстрее и сама, а не давая им волю самим проводить поиски. Но понять они все равно ничего не могли, кроме единственной вещи: их недостаточно. Есть ещё тот мальчик, о котором говорил Томура, и лицо, которое Руми пока не могла рассмотреть. Возможно это был один человек, возможно двое. Могли быть и ещё, либо эти двое были последними. И если на них поиски завершались, то им очень скоро пришлось бы шагать на новый этап, где известно ровно ноль. — Кстати, — сказала Руми, — Кто как умер? Джин усмехнулся: — Любишь слушать байки, что ли? — Да, но не только. Мне интересно, насколько серьёзные случаи были. Впервые за долгое время они все прошлись по деталям. На Джина напали — арматурой по голове, шрам как раз оттуда. Тога попала случайной жертвой в разборку неблагополучного района и поймала нож. Руми слетела с мотоцикла и переломала себе фактически себя. Томура пробил затылок, когда ещё ребёнком отец ударил его так, что он потерял равновесия и налетел на угол стола. Кейго работал альпинистом, не закрепил страховку и сорвался вниз. Даби пытался самоубиться, вскрыв вены. И почему-то из всех случаев, закончившихся одинаково, смертью, только на Даби каждый новый слушатель менялся в лице. Это было даже обидно. Даже тут Даби чувствовал себя прокаженным. — А сейчас? — спросила Руми у Даби, помолчав немного. — Что «сейчас»? — Все так же — хочешь умереть? В комплексе с бессмертием воля к жизни не идёт? В голосе Руми звучал смешок. Даби понравилось, что она, единственная, сразу отнеслась к его истории с весомой долей чернухи. Для него это ощущалось лучше сочувствия, потому что сочувствие вызывало в нем вину, а вот чёрный юморок — ответное желание пошутить ещё круче. Даби закатил глаза: — Да, знаешь, с суицидальными наклонностями, оказывается, отлично справляется тот факт, что я не могу, сука, сдохнуть. Ей шутка тоже понравилась. Она подняла брови в доброй насмешке: — Хуевая тебе досталась комплектация. — Сам ненавижу. — Зато есть время присмотреть себе гроб. Можно венок даже выбрать, эпитафию там. Даби посмеялся. Остальные особо не реагировали — привыкли, наверное. Но когда Руми случайно зацепила взглядом Кейго, который стоял позади кресла Даби, чуть поодаль и вне пределов его видимости — она прикусила свой язык. Потому что от слов Даби о том, что он сейчас активно пытается все разобрать и вызнать лишь чтобы сразу после разрешения ребуса вскрыться снова — по одному взгляду на лицо Кейго ощущалась его боль. И в этом, видимо, была его трагедия. Тога и Джин хотели разобраться просто для понимания. Кейго — ради ощущения нормальности бытия. Томура — чтобы не знать свой исход. Руми — из любопытства. У них не было в планах умирать сразу, как это станет возможно. Но Даби думал иначе. К несчастью для Кейго, стоило привязаться, и чувство стало не связующей нитью, а удавкой. Всем им это проклятье принесло просто изменение привычного уклада, а вот Кейго — беду. ~~ Стоило Томуре и Руми один (один!) раз уйти вместе с работы не поздно, когда никто не видит, а на глазах у офиса — все. Беги, прячься, отрицай — не поможет. С Томурой особо об этом не болтали, потому что он в целом не был разговорчивым, но даже ему один из «тихих» коллег на второй день сказал: «А ты молодец, она ничего!», на что Томура скривил недоуменно-недовольное лицо и просто ретировался к своему рабочему месту. Если он не хотел что-то обсуждать, он просто не говорил — и не важно, сколько раз его спросят. Руми так не умела, у неё были другие методы. Она, конечно, любые шутки в духе «Ой, а что это вы вместе?», «А вы куда-то ходили?», «Быстро вы!» и прочее, прочее, в сотне вариаций, или сводила в другое русло, или вообще отрицала. Но с ней разговаривать не чурались — когда Томура пару раз гонял в общее пространство за кофе и всегда видел, как с Руми кто-то разговаривает, а на его бледный силуэт кидает хитрый взгляд, ему Руми было даже немного жаль. А потом они опять ушли вместе, чем, скорее всего, усугубили ситуацию в разы. И пошли после работы «посидеть», так что дальше для отрицания приходилось бы включать уже настоящую ложь, а не полуправду. За время их проходки до нужного заведения Томура наконец полностью понял, с кем связался. Руми в будущем просто обязана была спеться с Тогой, настолько они были одного активного типа люди. Вот только если Тоге был двадцать один, то Руми, по ее же словам, весной стукнуло юбилейное тридцать — а она все равно не могла идти по прямой, цеплялась вниманием за все вокруг и тротуару предпочитала бордюры, потому что ходить по ним — это надо принять вызов и балансировать. В общем, ожидаемо, Руми принадлежала к тому типу людей, с которыми Томура общения избегал. Что было неожиданно — она его совсем не раздражала. За пять минут оставшейся дороги до «хипстерского» бара Руми взяла его за руку. Томура не знал, к чему склоняется больше — порадоваться или скривиться от вторжения, поэтому просто сделал вид, что так и надо было. Диалоги у них давно перестали строиться только вокруг общей проблемы и собственных смертей. Более того, в последнее время они вообще не затрагивали это, потому что ничего не происходило. В офисе они особо не общались, потому что на работе люди, так-то, работают, зато вот переписывались до победного ежедневно. Руми рассказывала, как одна из ее коллег, милая блондинка, которая, как помнил Томура, за все время, что он ее видел, ни разу не пришла в юбке ниже колена даже зимой, шутила Руми что-то вроде «Ну вот так всегда, сначала ходите в месте до парковки, потом ходите по ресторанам, а потом оп — свидания, кольца, свадьба на две сотни человек и дети!». Томура посмеивался. Руми вдруг заметила, что девушка это говорила вроде и со смехом, а вроде немного расстроенно. — Я когда только устроился, она дольше всех пыталась со мной общаться. Даже звала куда-то. Руми довольно сверкнула глазами: — То есть, ты ей нравился и ее отшил? — Никого я не отшивал. Отшить, это когда говоришь «ты мне не нравишься, отстань». — Ну ты как-то слишком прямо мыслишь. Томура развёл руками. Руми не унималась: — А она тебе нравилась? — Нет. — А кто-нибудь тебе нравился? — Полтора года назад я встречался с парнем, но он был тем ещё хуесосом, и мы разбежались. И была ещё девушка потом, но как-то… Коротко. Мы быстро поняли, что не срастется. На девушке Руми совсем оживилась. Подалась вперёд, выражая интерес всем своим видом — они наконец зашли в русло темы, которая ее очень беспокоила. — Она тебе нравилась? — Ну, очевидно да? — А чем? — Хватит меня допрашивать. Руми скорчила ему недовольную рожицу. Томура все ещё оставался в состоянии абсолютного покоя. Его «хватит» даже не звучало недовольным. — А я? Что ты скажешь обо мне? Руми подперла щеку ладонью и склонила голову. Хитро прищурилась. Томура только усмехнулся. — А что ты хочешь услышать? — Честный ответ. Он, улыбнувшись шире, медленно помотал головой. — Никто не любит честные ответы. Он отставил стакан, подался вперёд и наклонился поближе к ее лицу. — Не знаю. Могу сказать что-нибудь вроде «умная, красивая», или «не такая, как все» — что-нибудь выбираешь? — Надо же, ты что, сам хочешь показаться «не таким, как все»? Томура продолжил улыбаться, но не ответил. Руми посчитала это за «может быть». Если бы Томура был похож на типичного парня из клуба, которые как тропические птички надуваются и пытаются выкатить все лучшее сразу, чтобы девушка клюнула — Руми бы уже ушла. Но он не был похож. Он сейчас не выкобенивался, чтобы ей понравиться. Он просто так говорил. Парни из клуба хотели бы казаться такими загадочными, а Томура просто был персонажем. — Могу сказать про красивые глаза, — предложил он. Руми отмахнулась: — Да глаза у всех красивые. Скажи вот что. Томура сощурился. Руми пододвинулась вплотную к столу, опустила руки на дерево и протянула вперёд. — Я тебе нравлюсь? — Может быть. Она проследила глазами, как Томура убрал руки от стекла подальше, но назад он не двигался. Тогда Руми резко навалилась на стол, перегнулась через этот небольшой деревянный кружок — спасибо барным столикам, что они маленькие, иначе ей бы не хватило роста — и поцеловала его. Вот так, сразу. Еле держалась, чтобы не улыбаться в процессе. Она, если честно, думала, что Томура отпрянет, или замрёт, или хотя бы растеряется. Он похож на человека, который запаниковал бы, если ему руку на колено положить. А его, кажется, все устраивало. Он даже не вздрогнул, и ответил тоже сразу. Знал, что ли? Додумался, к чему диалог ведёт? Тут, конечно, не так сложно, но тем не менее. Руми почувствовала чужое тёплое прикосновение к щеке, и тут ее подвело перегруженное пару дней назад бедро. Мышцы ноги, на которую она опиралась, дрогнули, а вторую она согнутой положила на кресло, а не стояла ей на полу. Руми слегка потеряла равновесие и чуть не распласталась по столу. Секунду ее мозг выбирал между смехом и «да блять». Потом она услышала, как засмеялся Томура, и решила все-таки сделать так же. — Ладно, допустим, это было да, — она отерла губы большим пальцем, — Дальше что? Поедем к кому-нибудь? — Может быть. — Ты решил вообще другие слова не использовать, а? Она вернулась в своё кресло. По лицу Томуры большими буквами читалось, как он держится, чтобы не сказать ей снова «может быть». Он почти трещал, сдерживая хохот. — А что, — он кивнул на стаканы, — Ты достаточно выпила для продолжения? Руми посмотрела туда же, поводила головой. Взяла в руку свой, тихонько стукнула им о соседний и сказала: — Пока нет. Но это поправимо. А надо? — Ну вдруг жалеть будешь. — А ты будешь, что ли? — Может быть? Руми глубоко вдохнула. Томура потянулся за своим стаканом. На набережной дул ледяной ветер, очень не хватало хотя бы шарфа. Решив сделать круг, Руми потащила Томуру прогуляться, а потом продолжать веселье уже дома, как было в планах, и вела его сейчас куда-то в конкретную точку, где «ну очень красивый вид на высотки, ты не представляешь, вот увидишь и проникнешься сразу». На обратном пути от этой точки, когда стало уже совсем темно, пришлось ответить на звонок. — Парнишку того помнишь? — заговорила в трубке Тога даже без привета, — Поступил в мою больницу, беру его на себя. — Надеюсь, он последний. — Руми ещё не видела свое последнее лицо. Если этот парень и она увидят одного человека, скорее всего, круг замкнётся. Может, разгадаем, наконец, уже совсем скоро? — Кто знает? Тога отключилась. Руми посмотрела на все ещё светящийся экран и сказала: — Неужели я дожила до чего-то интересного в этой истории? Томура посмотрел на неё. Если она откусит ему что-то за любовь к одинаковым ответам подряд, она будет права. — Кто знает? ~~ Когда заплаканная мама, полная женщина с такими же, как у парня, веснушками на щеках, поцеловала сына в лоб, пообещала приехать завтра утром и вышла, Тога наконец шагнула в палату с целью рассказать все. Она знала, что парень видит сны и видел их сразу — буквально на второй день после того, как он пришёл в себя, он всматривался в ее лицо, словно сопоставляя факты. Изуку Мидории было двадцать лет. Он учился в университете на врача и хотел в будущем пойти в онкологию — это Тоге рассказала его мама, когда после первого визита к сыну в сознании Тога провожала женщину до выхода, на всякий случай, а той надо было выговориться. У Изуку были очень добрые, тоже мамины глаза, милые кудри темных волос и приятный голос, пусть и пока слабый. И когда через несколько дней он оправился от отравления угарным газом — пожар в доме на соседней улице, он, не дожидаясь спасателей, полез на крик, получил обвалившимся плинтусом по затылку, потерял сознание и надышался так, что должен был умереть прямо там — Тога зашла к нему, села напротив и стала ждать вопросов. — Вы снитесь мне, — сказал Изуку. Тога кивнула. — Я знаю. Я расскажу тебе все и сразу, потому что мы не можем больше долго ждать, пока ты будешь готов поверить. Я прошу поверить мне сразу, как бы мои слова ни звучали. Пообещай? Он пообещал. И, правда, поверил ей. Тога рассказала про смерть Изуку, которая была подстроена какими-то высшими силами, чтобы он прозрел, и свою смерть; про других таких же; про то, что они не знают принципы работы их бессмертия, и потому оно может оказаться даже хуже, чем жизнь по канону; про сны у всех, про чёрных чудовищ, про лица и схему работы их проклятья; про то, что Изуку надо держать с ними связь и сказать, какие лица он увидит; про то, что все они по разным причинам хотят снять это проклятье, но для этого должны разбираться вместе, и им нужна помощь Изуку тоже. И он согласился сразу. Сказал только одно: — Мне нет разницы, что будет со мной — я всегда думал, что я обычный человек, и, став таким, ничего не потеряю. Но если вам нужно — я помогу. Только поправлюсь — и скажите, что нужно делать. Тога улыбнулась, сказала ему «спасибо» и спросила, видел ли Изуку кого-то, кроме неё. Он описал ей Томуру и сказал, что есть ещё один образ, который он пока не мог рассмотреть. Тога сказала «спасибо» ещё раз и пообещала познакомить его с остальными сразу после выписки. Изуку напоследок попросил ее задернуть на ночь шторы, чтобы лунный свет не мешал спать. На этом они и разошлись. При следующей встрече всей «команды» Изуку внимательно слушал все истории и ни разу не перебил. Истории были и подробными, как у Руми или Тоги, и совсем короткими, в пару предложений и без единой личной детали — как у Даби. Половине он понравился своей добротой, у второй половины вызвал странное сочувствие — будто он был слишком мягким для жизни. У Томуры образ Изуку странно отдавал болью, которую он не мог разобрать, и Томура уже потом, после того, как они разошлись, понял — это была вина. За что — он не знал. Они были уверены, что им остался последний человек. Больше они по-прежнему ничего не знали. Руми напросилась к Томуре домой, потому что, по ее словам, «хотела подумать». И, когда он провернул изнутри ключи своей квартиры, Руми сказала: — Ты почувствовал что-то, когда увидел его? Томура уставился на неё пустыми глазами — сам не мог понять, что в нем кольнуло от ее вопроса ровно в точку. — Да, — он медленно кивнул, — Словно я перед ним в чем-то виноват. Он посмотрел на Руми, ожидая ее ответа, но в тот же момент на него накатила ещё одна волна. Руми сжала губы — видимо, в ней тоже что-то откликалось. — И перед тобой, — сказал Томура, — Тоже. — А я почувствовала, будто на вас злюсь. На обоих. Но я не знаю, почему. Она отвернулась в сторону. Почему-то оба они не осмеливались пройти из коридора дальше, пока не закончится этот диалог. — Я просто стою, — продолжила Руми, — А мне чуть ли не до слез обидно. И я не понимаю, почему — от этого ещё хуже. Томура только развёл руками: — Я не знаю, что это. И как помочь тебе — тоже. — Ну… Она резко развернулась, откинула назад волосы нарочито уверенным жестом, пожала плечами и выдавила улыбку — такую, чтобы ты сначала заставил себя улыбнуться, а потом поверил, что и правда все хорошо, а настроение весёлое. — Можешь меня обнять. Она взяла его за руку и потащила из коридора. Но ощущение не уходило ещё долго: и когда он ее обнял, и когда она, смеясь, горячо и щекотно дышала ему в шею, и когда он гладил ее волосы и целовал в плечо, и потом — все равно кололо где-то внутри. ~~ Кейго ждал на улице. Он не умел приезжать вовремя, всегда оказываясь хоть на пять минут, но пораньше, и сейчас стоял на асфальте, переминался с ноги на ногу и ненавидел себя за то, что забывает, как считать цифры, если у них есть приписка «минут». Даби шагнул наружу, выбравшись из плена работы, ровно в условленное время. Кейго поймал нужную фигуру своим хищным зрением и помахал рукой. Даби поднял руку, кажется, улыбнулся, и зачем-то повернулся назад. Он выходил не один, а с высоким мужчиной явно старше него. Кейго даже прищурился, соображая. Они перекинулись парой фраз, которые до Кейго не долетели, прежде чем Даби попрощался с мужчиной кивком и оказался напротив Кейго. Мужчина подошёл к одной из машин, открыл дверь, но садиться не спешил: долго смотрел на них. Кейго даже поёжился. Надо все-таки спросить у Даби. — Слушай, а… Тот посмеялся. — Это мой отец. Расслабься, он не из сумасшедших. Просто первый раз тебя видит, а у нас, как ты понимаешь, есть сложности в плане гиперопеки. Кейго задумался. С одной стороны, тут определённо есть причины. С другой, ну… Отец Даби выглядел как человек, который на восемнадцатилетие сказал бы «теперь ты сам за себя» и проводил бы до входных дверей, где уже ждала собранная сумка. Хотя, конечно, первое впечатление как правило обманчиво. — Слушай, а тебе сколько? Даби звякнул ключами в руке: он снимал машину с сигнализации в момент вопроса. — Сколько лет? Кейго кивнул. — Двадцать восемь. А что? — Ты выглядишь моложе. На контрасте с твоим отцом, если честно, так вообще. Кейго потянул на себя дверь и упал на сиденье. Пассажирское. Интересно, а после привода в психиатричке вообще можно водить? Или Даби воспользовался положением адвоката и схитрил? — Я всегда был маленьким, — Даби провернул ключи в замке, — Когда мама ходила со мной к врачу, ее постоянно спрашивали, почему она меня не кормит. А потом родился средний брат, и ей стали говорить уже «хватит его кормить». Кейго расхохотался. Даби позволил себе улыбнуться тоже. — А она что? — Говорила, что вот, ей же на мне постоянно тыкали в недобор, так что теперь она компенсирует на новом ребёнке. А на самом деле, мы с сестрой просто пошли в неё, а младшие — в отца. Даби включил кондиционер, провернул руль, чтобы быстро выбраться на проезжую часть, и повернулся к Кейго. — Ну так что? Диктуй адрес твоей пивнушки. — Я кстати спросить хотел, а тебе, раз ты на лечении, хоть мож- — Можно, но не рекомендуется. Но это проблемы будущего меня. Или ты про вождение? — Я про вождение. — Зависит от принимаемых препаратов — многие влияют на концентрацию, с этими нельзя. Я такие не пью, иначе и работать бы не смог. Выдыхай. Адрес? Кейго достал свой телефон, вбил улицу в строку поиска и нажал на «Построить маршрут». Все равно все самое интересное пойдёт после пары порций спирта. Про «пивнушку» Кейго немного приврал — он притащил Даби в нечто среднее между молодежным баром и клубом. Там был танцпол, стойка и, в отдалении, столы с диванами — где потише. Кейго хотел было повести Даби к танцам, но тот упёрся сразу, и Кейго сдался. Приятно, что за столами ритмичные танцевальные биты по ушам не били. Даби смотрел на людей, залитых неоновыми прожекторами, и улыбался самому себе и каким-то далеким от жизни мыслям. Кейго тоже молчал и смотрел туда же, но ничего, кроме массы людей, не видел. — О чем ты думаешь? — он осторожно протянул руку и тронул Даби за запястье. Тот слегка вздрогнул, выпадая из пелены мыслей. Руку Даби не убрал. Кейго положил всю свою ладонь поверх ладони Даби. Он ничего не мог с собой поделать. Наверное, надо предложить Даби секс и закрыть гештальт, хотя это может сделать в пару десятков раз хуже. — Когда фонари синие, — Даби кивнул в сторону толпы. Свет как по его команде из лилового сменился на голубой, — Толпа похожа на волны. Море успокаивает. — А ты романтик? Даби закатил глаза и отвернулся: — Шум моря издаёт инфразвук такой частоты, которая воздействует на мозг человека успокаивающе. — Откуда ты все это знаешь, ради Бога? — Когда мне нечем заняться, я скачиваю рандомные книжки. Одной из последних был курс элементарной физики. Художественные я не люблю, там все всегда страдают, — а вот учебники мне нравятся. Даби посмотрел в бок на алкоголь, который принесли совсем незаметно. К стаканам он не потянулся, чтобы не выдергивать рабочую левую руку из чужой хватки. Кейго свою ладонь тоже убирать чудовищно не хотел — наоборот, взял Даби за руку и второй тоже. — А я вот вещи чиню, — сказал Кейго, — В свободное время. — Как забавно звучит в контексте нашего общения. Кейго вздрогнул. Он даже не подумал, что его слова могут звучать двояко, но смысла в этой фразе и правда было больше, чем он хотел было заложить. — Я не это имел в виду, — неловко заговорил он, — Я про то, что, ну, в телефонах детали менять умею, часы там… Боже, извини, я не- — Да нормально. Мне ты тоже помогаешь. Похоже на своего рода починку. Даби улыбался. Кейго хотелось извиниться ещё раз десять. Он убрал руки, чтобы, наконец, не мешать им обоим выполнить основную цель визита — потребление разбавленного спирта с ароматизаторами. Кейго сдался через час. В другой системе измерения — через два крепких напитка. Даби к тому моменту так резво по барной карте не шёл, зная, что у него планка невменяемости намного ниже. Кейго знал, что был не слишком трезв, но ещё думал логически. Даби был трезвым абсолютно. Была ли у Кейго возможность списать дурость, которую он все же решился сделать в ближайшие секунды, на «я был пьян»? Кейго хотел бы перекреститься, но ему надо было выглядеть лихим и уверенным — это внушало ему больше смелости. Сначала он, сославшись на шум и что уже немного хуже думает, переполз к Даби поближе и сел на тот же диван, но с дистанцией — сейчас она лишней не будет. Повернулся к нему и в паузу разговора спросил, как ныряя в прорубь: — Можно мне тебя поцеловать? Даби не опешил, не возмутился и вообще не отреагировал. Непонятно, хорошо это или плохо — Кейго сейчас почти рушил их договор «никаких отношений, только общение и секс». Потому что спрашивать разрешение и целовать так, как Кейго планировал — это не физиология. Это, наверное, ошибка. Даби ответил ему ровным голосом: — Как хочешь. Кейго расстроился. Он надеялся услышать хоть какой-то отголосок эмоций, будь то ответный флирт или недовольство, а получил выжженное равнодушие. — Как хочешь — это в смысле «отъебись», или в смысле «ну дерзай, если не зассал»? Кейго понадеялся свести все в шутку. Даби и правда посмеялся: — Я бы сказал, это больше как «я не знаю, зачем оно тебе надо, в это лезть, но я не против». Ты можешь меня поцеловать, Кейго. Вперёд. — Ты мне ответишь? — Да. — Чтобы перетерпеть мою потребность, или тебе все-таки будет приятно? На одно мгновение в лице Даби что-то изменилось, и почему-то это показалось Кейго обидой. Кейго пытался быть осторожным, но сделал что-то не то. Он уже хотел было извиниться и отсесть, но Даби подался вперёд, поймал Кейго рукой за локоть, потянул на себя. В первую секунду Кейго попытался было отстраниться и начать тараторить, что Даби не нужно делать что-то, что он не хочет, и Кейго тут один неправ, но… Не получилось. Даби целовал его так, что Кейго просто плавился и не мог поймать в голове ни единую чёткую мысль. Очнулись они только, когда рука Кейго легла Даби на колено и скользнула вверх по бедру — Даби дёрнулся, отстранился и заговорил: — Стой-стой-стой. Я за, но давай тогда отсюда уйдём, а то за такое можно огрести. — Мы в углу, тут темно, с двух сторон ширма, и никто не смотрит. Даби все равно извернулся, отодвинулся чуть в сторону и утёр губы тыльной стороной ладони. — Я так не могу. Прости. Мне нравится, когда все только на двоих, а адреналин от того, что могут увидеть, вызывает только панику, никакого азарта. Кейго понял. Кивнул, оставил две купюры на столе и, встав, протянул Даби руку: — Тогда давай найдём место только на двоих? ~~ Когда всем надоело играть в сарафанное радио, появился чат. Шутить на тему его названия никому не хотелось, поэтому в заголовке там стояло просто перечисление имён, а заставка была обычным чёрным кружком. Условие было простым — писать туда только по делу. Никаких шуток, картиночек и пустой болтовни, для подобного потом можно сделать второй такой же. В этом чате с чёрным кругом первым сообщением «по делу» была фраза Руми. Ей, наконец, приснилось последнее лицо. Обсуждать в переписке что-то подобное не хотелось, поэтому Тога попросила всех приехать к ней домой вечером к семи часам. У них с Джином было больше всего места, потому что дом был одноэтажный, на окраине, размазанный по земле, как масло по хлебу: невысокий потолок, большая прихожая, единая с кухней, и пара мелких комнат в отдалении. Идеальный конспирологический конференц-зал. — Короче, — Руми уселась на высокий стул рядом с кухонным островом и поджала ноги, — Я, наконец, увидела все лица. Твоё, — она кивнула на Кейго, — Твое, — на Томуру, — И ещё одного мальчишки. Мне кажется, он молодой, как Изуку, наверное? Пока все по классике. — Помнишь детали? — Тога подперла щеки ладонями. Глупый вопрос. Максимум — наводящий. Все всегда помнят, без исключений. — Да там при всем желании не забудешь, — Руми посмеялась, но как-то нервно, — Я даже не уверена, что это реальный человек. Больше на мультяшку похоже, такого только нарисовать. Шутка осталась без сопровождения смехом. Все ждали. Изуку нервно крутил карандаш в пальцах, будто готовясь рисовать под диктовку. Руми посмотрела куда-то вверх, сквозь потолок, выбирая слова: — Темно-рыжий. Кажется, высокий. На коже, видимо, светлое пятно, поэтому часть волос была белая — ну, знаете, как при витилиго. Глаза светлые, но, кажется, разные — один точно голубой, второй потемнее. И у него была отметина на лице, не знаю, что это — родимое пятно, или- — Ожог. На Даби в основном смотрели с недоумением. А потом Томура сообразил первым. Откинулся назад в своём кресле и спросил без интонации вопроса: — Ты, блять, издеваешься. Даби закатил глаза: — Знаешь, я и сам не в восторге. — Зато твой брат точно не умрет, можно не беспокоиться, если с ним что-то вдруг случится. — «Вдруг»? Томура, он-то может и не умрет, но с ним теперь однозначно что-то случится. Даби отвернулся в сторону, медленно выдохнул и прикрыл глаза ладонью. Как будто его семье не хватало бед с ним одним. Это он знает, что Шото смерть нипочём. Остальные не знают, а если он скажет — не поверят. Даби даже представить не мог, какой хтонический ужас испытают родители, брат и сестра, когда с разницей в четыре года два ребёнка из их семьи едва не умерли. — С Шото я разберусь сам, — сказал он, — Можно не беспокоиться. Но, извините, я поеду прямо сейчас. Мне надо подумать. Я скажу, когда что-то случится. Даби ушел. Но от людей сбежать можно, от собственных мыслей — никак. Впервые за долгое время он чувствовал что-то негативное кроме внутреннего, замкнутого в его голове отчаяния. Если до того тяжесть в голове и усталость вне зависимости от объема отдыха пару раз немного отступала, когда Кейго проводил с ним много времени подряд, но никогда не тихли — то сейчас их полностью задавил страх. Даби боялся до ужаса, и не понимал, чего и почему. Он знал, что с Шото ничего не случится. Если с ним все в итоге будет хорошо — то семья переживёт. Он тоже (ха-ха) переживёт. Так почему ему так дико страшно от осознания, что он ничего не сможет с этим сделать? Откуда этот набат ужаса, при том, что Даби знает — все закончится хорошо? ~~ Фуюми позвонила Даби заплаканной. Прошла неделя. Он ответил ей сразу же, заранее понимая по ее дрожащему голосу, что услышит, и сдерживал неконтролируемую дрожь. Всю эту неделю страх не отступал ни на шаг. Фуюми сбивчиво, но рассказала, что Шото сбила машина, его откачивают в реанимации, и все очень серьезно. Даби пообещал быть в больнице в течение получаса — быстрее было бы только собрать все штрафы за превышение и двойные сплошные. Голосовые сообщения в чат Даби записывал уже за рулём. И почему-то, стоило рассказать, все разом почувствовали — это последний. Лицо, которое увидит Изуку, будет принадлежать Шото. Схема захлопнулась. Выглядел Шото плохо, но уже казался живым. Обустроенная койка, капельница, пищащие мониторы с бегунком пульса, трубки в носу для подачи кислорода — классика попадания в больницу с серьёзными повреждениями. Даби казалось, что так, со зрительского места, все выглядит куда более настоящим: когда откачивали его, картинка с ракурса пациента казалась ему составленной из детских игрушек. Отец был в отъезде по работе — Даби не знал, звонила ли ему уже сестра. Мама ехала с другого конца города на метро. Нацуо вышел подышать — он примчался первым. А Даби с сестрой остались пока в палате наедине с третьим ребёнком, разве что тот пока не в сознании. Как только все случилось, тот страх внезапно исчез. Даби смотрел на человека в постели и чувствовал себя спокойно. То, что долбило ему по голове изнутри ещё час назад, было чем-то неконтролируемым и будто совсем не его — оно превосходило и ситуацию, и тот объём эмоций, на который Даби ещё был способен. А сейчас исчезло без следа, не объяснившись, почему пришло и зачем. Как будто случайно просочилось из какой-то другой реальности, где должен был случиться иной исход. — Как думаешь, — Фуюми утёрла бумажным платочком потекшую тушь, — Все будет хорошо? — Да, — Даби запрещал себе на неё смотреть, — Жив же. Дальше все разрешимо. — Врачи говорят, он чудом вообще дышит. — Ну, такое тоже уже было. Какая разница, чудом или нет, если дышит? Даби услышал, как сестра тихо смеётся. Даже на смех не похоже — так, улыбка с озвучкой. — Наверное, ты прав. Она подвинула небольшой казенный стул и села у койки. Хотела было дотронуться до Шото, но передумала в процессе и просто погладила край подушки. Сняла очки с переносицы, протерла запотевшие стекла, где на мутных пятнах мокрые ресницы прочертили полоски, а когда надела обратно — посмотрела на Даби. — Мне всегда было интересно: что там? Что видит человек на грани смерти? Даби хотел бы ей ответить, да только сам не знал. Его выталкивало из этих воспоминаний. Видимо, даже в их случае остались вещи, которые люди не должны знать. — Черноту, — Даби слегка пожал плечами, — И все. Сначала больно, потом — ничего. Когда приходишь в себя, больно снова, только ты ещё и совсем без сил. — А как же истории про то, как витает душа, или как жизнь проносится перед глазами? Даби сел тоже, только прямо на пол, оперевшись спиной о кроватный каркас, и вытянул ноги. Фуюми теперь смотрела на него сверху. — Мне кажется, это придумывают, чтобы было не так страшно, когда придётся умирать второй раз. — Думаешь, все это просто сказки? — Не знаю. Но я там ничего не видел. Только темнота. Фуюми не ответила. Шото пришёл в себя нескоро, да и потом, даже после того, как серьёзные раны более-менее зажили, с тростью ему ходить обещали ещё прилично. Также просили посещать врачей, следить за состоянием и вообще быть впредь осторожнее на дорогах. Пока их отец боролся с желанием навесить виновному водителю максимальный срок, Даби пытался придумать стратегию. Думалось плохо. Он забрал Шото из больницы после выписки. Когда Даби провернул в замке ключи, Шото заговорил: — Я сойду с ума догонять универ. — Ты не так долго пролежал. — Но курсов-то много. Даби не удержал во рту очередную чёрную шутку: — Ну, знаешь, все ещё это — не шестьдесят суток изоляции. Сказал и пожалел. Шото дёрнулся и отвернулся к окну. Иногда Даби так хотелось, чтобы хоть кто-то в его семье начал относиться к его истории не так траурно. Он бы не чувствовал себя таким виноватым, что ему совсем не жаль. — Что ты видел? — спросил Даби через какое-то время, когда атмосфера вроде как стала попроще. Шото покосился на него странно. Именно так странно, как Даби и требовалось. — После аварии? Да ничего. Темно. — Уверен? Шото задумался. Даби видел, как он вздрогнул в момент, и как потом постарался это скрыть. — Да… Вроде. — А после? — Не считая, что мне снится одна чертовщина, ничего нового. Но это, думаю, скоро пройдёт. Я же головой приложился. Шото явно планировал, что его «скоро пройдёт» будет звучать ободряюще, а слова об ударе — шуткой. Он посмотрел на Даби, ожидая хоть смешка, но тот только поджал губы и помотал головой, не отрывая от дороги взгляда: — Не пройдёт. У меня для тебя две новости, и обе плохие. Но, думаю, я их оглашу, когда доедем. Не хочу разборок за рулём. Идёт? Шото смотрел с недоверием. Кивнул утвердительно, но спросил: — О чем они, хотя бы? — О нас. Дома, стоило им закрыть дверь на два замка, а Шото — спросить «ну, так что ты хотел сказать?», Даби решил зайти сразу с козырей. Ему не впервой слыть в собственной семье сумасшедшим, и тут потерпит: — Ты умер в реанимации. — Я знаю, мне сказали про кли- — Смерть не была клинической. Ты умер, Шото. Попробуй вспомнить, что видел там, в коме — тебя выталкивает, потому что, пока ты живой хоть как-то, тебе нельзя знать о том, что там. — Это философский вопрос. Даби забыл, что у его младшего брата скептицизм убил всю фантазию. — Чёрные твари, которые тебе снятся, и незнакомые повторяющиеся лица — их тоже для философии оставишь? Шото сначала хотел отмахнуться, а потом сообразил. Он не называл деталей. И не упоминал людей. — Кого ты видел там? — Даби сделал шаг вперёд, — Меня? Томуру? Тогу? Темнокожую девушку? Веснушчатого парня, или кареглазого блондина? Или, может быть, мужчину со шрамом на лице? Шото молчал. Даби не стал пока продолжать. — Всех. Даби удивился. Это много. Никто не видел семерых, и это только лишний раз намекает, что девятого не будет. Шото последний. Первую мозаику они собрали. — У нас всех есть общая деталь, — Даби указал на своё запястье, не закатывая рукав — и так понятно, что он имел в виду, — Каждый из нас однажды должен был умереть по всем законам медицины, но почему-то очнулся, и теперь видит эти кошмары. И мы все хотим разобраться, что это. Тебе тоже надо участвовать. — «Мы»? Ты знаешь их всех? — С недавних пор, — Даби медленно кивнул, — И ты познакомишься с ними тоже. Пока подумай об этом, только не болтай никому. Не стоит. Мы знаем слишком мало, чтобы как-то тиражировать эту историю. Даби не стал оставаться дольше. Пообещал Шото заглянуть через день — на завтра у него с утра до вечера были суды, — сказал, что утром к Шото придёт Фуюми, и хотел было уже одеться и уйти. Его остановил голос в спину: — Ты ведь не знал тогда о бессмертии, так? Даби вцепился пальцами в дверную ручку, потому что знал, что сейчас услышит, что он ответит и что этим сделает. Он обернулся через плечо. Шото смотрел на него, не моргая. — И если бы не «это» — ты бы так и умер. Да? Пришлось выпрямить спину и развернуться, прежде чем все же уйти. Почему-то Даби не хватало совести просто сбежать от вопроса. — Я не знал, и потому это сделал. И да — я не должен был это пережить. Шото сжал челюсти. Он хотел сказать ещё что-то, но так и не стал. Скорее всего, он боялся услышать ответ на вопрос, который Даби и так прекрасно понял по лицу. Они разошлись в полной тишине. ~~ — То есть, — медленно начал Шото, — Резюмируя: вы, и я с вами вместе, все бессмертные, и, чтобы это «убрать», потому что в таком бессмертии ни единого плюса, и жить, как нормальные люди, нам обязательно нужно собраться вместе и коллективно разгадать этот ребус? Иначе — никак? Томура кивнул. Он не понимал до конца, к чему Шото клонит, но уже начали закрадываться подозрения. Как только люди начинают замедлять речь, значит, они выигрывают время себе на принятие решения, в котором ещё сомневаются. А в хороших идеях не сомневаются. — Вроде того, — он посмотрел на Шото в упор. Вот сейчас, если Шото решился на свою нехорошую идею, будет подстава. — Отлично, — Шото резко выдохнул, — Я не буду этим заниматься. Молчание, повисшее в комнате, аж давило на череп. Переспросить, уточнить или в лоб сказать «Ты обалдел?» хотелось каждому. Если бы их бессмертие было, как в сказках, все бы ожидали подобного ответа. Более того, если бы они были полностью бессмертны, пусть и так, из-за существования условия, которого они пока не знают — кто вообще хотел бы от этого избавиться? Но, оказалось, разница между «бессмертный» и «неуязвимый» — это пропасть. Потому что, когда ты неуязвим, ты не боишься. Твои раны не приносят проблем или залечиваются очень быстро, конечности отрастают, болезни не берут, а старость не стучится в дверь. Отсюда и исчезает страх. При таком раскладе можно не бояться ничего. Но если ты просто не можешь умереть? Болеешь, мучаешься, выздоравливаешь столько же, сколько и обычный человек? А если после смерти тело не справится — что, вечно жить с инвалидностью, а то и овощем? Нет никакой выгоды. Оказалось, что победа над смертью без победы над всем, что угрожает жизни иными способами, — ошибка природы. Потому-то все сразу захотели сбросить этот груз. Шото бы тоже хотел скинуть этот камень со своей шеи. Но он сказал это не из-за себя. Он сказал это из-за абсолютного, беспросветного собственного эгоизма, который даже признавал где-то в глубине души. Шото посмотрел на брата. А потом встал со своего места, бросил короткое посредственное «Извините, я пойду» и просто вышел на улицу, направившись к машине. Даби стоял молча секунд десять под всеобщими взглядами, но сказать ему хоть что-то никто не решался. Да и что тут скажешь — это все из-за тебя? Бесчеловечно, и это мягко говоря. Даби больно прикусил губу, схватил своё пальто и чуть ли не выбежал следом, одеваясь на ходу. — Эй! Стой! Шото шёл медленно, но не останавливался. Даби схватил его за плечо, дернул на себя — и застыл, растерявшись. Нельзя сказать, что Шото уже плакал, но глаза блестели под естественным светом, даже в такую облачную погоду. — Ну, что? — он кивнул, — Что ты мне скажешь? Давай. Даби медленно выдохнул. — Ты что, не понимаешь, что так ты подставляешь всех? Это был рациональный аргумент. Даже если все шесть человек, кроме них, просто грезили об удачном самоубийстве, Шото их дела не касались. Тут даже сложно сказать, касалось ли его решение Даби. И все же Шото смотрел на брата с бескрайней обидой. — Мне плевать, сколько людей я подставлю, если так ты будешь жить. Даби сделал шаг назад: — Ты смеёшься? — А что? Нет, правда? Ты же во всем этом участвуешь, только чтобы умереть, да? Чтобы вторая попытка была «удачной»? Так ведь? — Я не- — Врешь. Шото тоже отступил. Поднял руки вверх, странно, криво улыбнулся и помотал головой: — Извини. Но я не хочу снова найти тебя в квартире в кровавой луже. Мы это просто не переживем. Вот тут Даби внезапно вспылил. Его настолько задело это «я не хочу» — как будто у него нет права распоряжения собственной жизнью, которая его только тяготила. Почему чужое «не хочу» про него важнее, чем собственное? — А я не хочу быть балластом. Думаешь, классно знать, что одно мое имя вызывает у всей семьи приступ отчаяния? Думаешь, мне нравится есть одни таблетки и выходить из дома под вашим надзором? Меня это достало. Я от этого жизнь ненавижу с каждым днём только больше. Мне — мне, о ком ты, по-твоему, такими методами заботишься — лишь хуже. Так с чего ты вообще взял, что твоё желание весомее моего? — Тойя, это за тебя говорит твоя болезнь. Настолько избитая фраза психотерапевта, что у неё, будь она человеком, не успевали бы заживать синяки. — Я без этой болезни, — Даби подошёл к Шото вплотную и толкнул ладонью в грудь, — Не жил, блять, ни дня. Нет никакого «меня» и «моей депрессии». Двадцать восемь лет мы с ней в симбиозе. Меня без этого не существует. И да. Я предпочёл бы, чтобы меня не существовало вовсе. Даби знал, что его слова очень ранят — в этом, наверное, и была его цель. Но пора хоть кому-то в его семье признать, наконец, что лечить человека можно от простуды, воспаления легких, артрита, да даже рака — но не этого. Это можно только запрятать как можно глубже в сознании, да и то лишь временно. Пока пьёшь таблетки, которые заставляют вхолостую работать твой выжженный мозг. — Иди к черту, Шото. Брат, которого ты хочешь вылечить, уже давно мёртв — если вообще когда-то существовал. Даби развернулся и пошёл к своей машине. К остальным он возвращаться тоже не стал. ~~ — Привет. Лицо напротив было очень знакомым, но привязка к имени, к сожалению, отсутствовала. Шото поморгал, понял, что обращаются всё-таки к нему, и поздоровался тоже. — Прости, я не помню, как тебя зовут. — Я Изуку. Изуку протянул руку. Шото, все ещё тормозя, сначала смотрел на чужую ладонь — конопатую и когда-то расцарапанную либо ветками, либо кошкой. Потом всё-таки пожал. Шото не привык лить воду. А ещё он очень не хотел разговаривать о том, о чем явно хотел поговорить этот Изуку. И он решил, что, если сразу не понравится сосебеднику, разговор укоротится в пару-тройку раз. — Что, тоже мечтаешь умереть поскорее? Изуку хлопнул глазами: — Что? А. Нет. Мне нравится жизнь. — Зачем тогда пришёл уговаривать меня вам помогать? Либо Изуку очень недооценивал Шото и его способности к дедукции, либо пришёл за чём-то другим. Первое Шото даже немного обижало, оттого он понадеялся на второе. — Потому что это, ну… Коллективная работа. Изуку отвернулся в сторону. Смотреть в глаза ему было, видимо, неловко. Сказывалось ощущение, что он лезет куда-то не туда. Та сцена, когда они собрались вместе — отказ Шото, абсолютно белое лицо Даби, то, как он вылетел вдогонку брату… Весь этот эпизод нагонял тоску. Шото изогнул бровь. Изуку взъерошил волосы на затылке, выдохнул и сказал: — Я-то умирать не хочу. Но мы ведь не коллективное самоубийство планируем. Мало ли, что заложено в причинах нашего бессмертия? Вдруг там что-то… Масштабное? Или важное? Я разобраться хочу. Без тебя мы не сможем. Почему ты отказываешься? В ответ Шото только набрал побольше воздуха. Если он будет увиливать, Изуку будет уговаривать его и дальше. А говорить напрямую было просто-напросто тяжело. Это как признать ситуацию, в которой он тонул, целиком. Шото и так погряз в собственных сомнениях после слов Тойи. Чувствовал себя виноватым за, казалось бы, желание помочь. Дрейфовал в философских вопросах про жизнь, смерть, личный выбор и все вот это вот, у чего ответа не было и не предвидится. — Я отказываюсь, — сказал он, встав неестественно ровно, — Потому что у меня нет гарантии, что, разгадав эту тайну, мой брат не наложит на себя руки опять. Изуку замер. Настолько эталонно, что все актёры живых статуй позавидовали бы. Кажется, даже не дышал. Шото оценил. Изуку, видимо, не так давно был знаком с остальными, и деталей не знал. А может, Тойя говорил уклончиво, или просто не говорил — с него станется. Кинул какое-нибудь короткое «ну умер и умер, четыре года вот прошло». Он вообще о себе никогда ничего не говорил. Даже когда стоило. — Боже, Шото, я… Шото поднял руку, прося замолчать: — Выдохни. Это не твои проблемы. Но Изуку замотал головой. — Это уже наши проблемы. Мне жаль, что в вашей семье было такое горе, но я все же попрошу тебя ещё раз. Шото звякнул ключами от машины в руке. Хотел развернуться и пойти отсюда, чтобы не слушать второй виток тирады, но Изуку взял его за локоть. Осторожно, но ощутимо — ровно на грани с той хваткой, от которой появлялось желание разбить лицо без предупреждений. Шото повёл рукой. Изуку не разжимал пальцы. — Я же сказал, я не буду. — Люди не могут жить вечно. И не должны. Если ты хочешь помочь твоему брату, насильно заставлять его жить — точно не лучший вариант. — Ты учить меня собрался? Прочь. Изуку помотал головой. — Давай поговорим в другом месте, — он окинул университетский кампус взглядом, — Получше. Я хочу помочь всем нам, а значит и тебе тоже. Пока будем ехать — придумай условия. Хорошо? Шото помялся на месте. Пучина философских вопросов снова начала давить на плечи мертвым (ха-ха) грузом. Он поджал губы, посмотрел на Изуку — чужие зелёные глаза смотрели на него испытующе, — и кивнул. — Ладно. Поговорим. Предложения, где? — Я знаю уютное место недалеко. Можно пешком дойти. — Не люблю ходить. Синяя машина, вон, ее видно. Изуку улыбнулся. Шото повёл его к нужному парковочному месту, заметив, что Изуку держал дистанцию ровно в один шаг. Боялся, что Шото резко стартанёт от него подальше, или сядет в машину и укатит один. Шото не планировал побега. Но он и не знал, почему согласился. Место и правда было уютным. Тёплые тона в интерьере, мягкие диваны и кресла, грамотно размещённый свет. Мечта для тех, кто не любит работать дома — тут можно просидеть хоть целый день с ноутом, и не выгонят — народу не много, а персонал — милые люди. Официанткой была круглолицая румяная девушка, которая неловко улыбалась Изуку и постоянно поправляла каштановые волосы. Кажется, знакомы они были давно. — Ну, вперёд, — Шото смотрел ровно в свою чашку и ложкой портил рисунок папоротника на кофейной пене, — Давай все свои аргументы. Изуку вздохнул. Шото действительно всем своим видом создавал впечатление делового человека, который экономит слова, время и эмоции. Изуку с такими редко доводилось пересекаться, все его друзья были либо открытыми и добродушными, либо не добродушными, но очень понятными. Вечно скривлённое в разных экстра-эмоциях лицо Кацуки всплыло перед глазами. Но по тому хоть понятно было, что он думает и что сделает в следующие пару секунд. А здесь, в случае с Шото, поди да угадай. — Скажи сначала, — Изуку заерзал, придвинул своё кресло поближе и захотел втянуться в него целиком, — Твой брат — единственное, почему ты не хочешь участвовать? Шото кивнул, недолго думая. Изуку поджал губы — ох и сложную ситуацию он выбрал, чтобы в неё встрять. — Он же давно пытался… Покончить с собой? Шото кивнул снова. — Почему ты думаешь, что он может опять? — Ему не стало лучше. Он, видимо, не пытался, потому что понял — не сможет. Лицо у Шото стало совсем печальным. Он и так не излучал свет счастья, даже когда они только встретились впервые, и вообще напомнил Изуку случайно услышанный факт из биологии, что дельфины спят поочерёдно полушариями. Вот Шото тоже будто бы всегда частью себя спал. — Почему тогда ты решил, что вот так держать его насильно — лучший метод? Картинка, как Изуку сливается с креслом, появилась в голове очень отчетливо. Он почему-то периодически выдавал такие вещи — очень резкие и отрезвляющие, но делал это с виноватым видом. Словно не хотел обидеть, но чувствовал, что должен. Шото заметно напрягся всем телом и сел ровнее. — Мне, по-твоему, дать ему умереть? — Я такого не говорил. Изуку не продолжил. Шото, который будто вот-вот встанет и уйдёт, вдруг резко расслабился. Растёкся по своему креслу и уставился в сторону, в большое тонированное окно. За ним солнце красиво подсвечивало лужи. — А как ещё? — намного тише сказал он, — Что тут ещё сделаешь? Если с ним что-то случится, это добьёт всю нашу семью. Он сам сделать с этим тоже ничего не может. За него все боятся, он сам себя боится. Это как на пороховой бочке сидеть. Так я хотя бы буду знать, он не сможет себе ничего сделать. — Он лечится? Шото покивал. Тойя не мог не лечиться, за этим тоже был своего рода надзор. — Но ты же понимаешь, что вот так ты издеваешься над человеком, которого сам хочешь спасти? — У меня нет других вариантов. Изуку замотал головой: — Пока он сам не захочет справиться, он не начнёт пытаться. Ты только делаешь хуже. Мне кажется, наше бессмертие вконец убивает у жизни всякую ценность. Может, если он от него избавится, от жизни избавляться он не будет? Такая инструкция по морали Шото добивала. В ней был здравый смысл, да, но здравое и верное редко бывает приятным. Особенно если ты упорно бегаешь от него. — Послушай, — Шото, наконец, посмотрел Изуку в глаза, — Все, что ты говоришь, имеет место. Но я не хочу проверять. Я боюсь проверять. Я не знаю, что делать, потому что почти уверен — сделаю, как от меня хотят, и Тойя умрет. Я не понимаю и никогда не понимал, почему с ним — и нами всеми, и мной — это происходит. Может, ему не хватает чего-то в этой жизни, чтобы за неё цепляться — но успеет ли он это найти до того, как очередной рецидив доведёт его до срыва и новой попытки? Человек должен захотеть бороться, но для желания нужен повод. У него нет повода. Мы — давно не повод, а груз вины на его плечах, как и он — груз на наших. Может, я и хочу помочь вам, да и со своими снами и видениями разобраться бы хотелось, но… Я не знаю, что правильно. Шото срочно надо было зацепиться за что-то глазами, а ни единого контрастного объекта не было. Он уставился на фонарный столб на улице. На Изуку смотреть не хотелось. Шото знал — тот смотрит с жалостью. Жалость от сострадания Шото не отличал — так воспитали. — Может, эта причина кроется в том, что мы узнаем, когда решим задачу? От столба тоже пришлось отстать. Простая мысль, но у Шото она не появилась. Изуку продолжил: — Мне кажется, у этого… «Этого» есть достаточно сил, чтобы склонять нас к смерти разными способами. Мы же должны были умереть, чтобы сны появились. Да и нас всех тянуло встретиться нечто вне познания. Может, состояние твоего брата тоже этим объясняется? Это для него был единственный способ переродиться, или, может, подходящий ему способ. А разгадаем — ему станет легче? — Я ведь сказал. Я боюсь проверять. — Но ему все равно нужна помощь, а не давление. Возьми с него обещание, что он «дождётся», пока ты не переберешь каждый способ ему помочь. Поставь временную рамку. Мне кажется, если «отсрочить» то, что он по-твоему с собой сделает, не так насильно, а дипломатией — это будет больше похоже на заботу, а не приказ. Так ты поможешь всем. Ну хотя бы это, как вариант. Ты бы подумал? — А у тебя, что ли, комплекс, что спасти надо обязательно всех? Изуку неловко вжал голову в плечи. Вообще-то, был — отсюда шли корни даже его выбора профессии, не говоря уж о паре десятков шрамов из детства, когда он, щуплый слабый мальчишка, лез защищать обиженных и потом возвращался домой побитый, но с чувством выполненного долга. Да он умер потому, что полез помогать. Так было у него всегда, он без этого желания сделать хоть что-то хорошее, пусть даже незнакомцу, не был бы собой. И вообще он без него никогда не был. — Мне просто кажется, — Изуку поёжился, — Что люди рождаются, чтобы найти, во что им верить, и потом живут благодаря этому. Люди должны верить — в какую-то цель, в милосердие, в Бога, в любовь… Как только веришь, сразу появляется смысл. Но это надо найти, а не навязывать. Дай твоему брату время, и… — Да нет у него времени, Изуку. Его нет, понимаешь? У него нет сил. Он жить не хочет и говорит это открыто. Получит шанс — и снова что-то сделает. Может, не вены вскроет, а ещё похуже, чтобы точно не откачали. Я бы так хотел помочь ему, но как? Шото устало откинулся назад. Мысль о том, что Тойи не будет, пугала до дрожи. Слова Тойи, что брат Шото уже давно мёртв — до истерического тремора. Шото не хотел это признавать. Шото крутил в голове воспоминания, как брат сидит с ним, когда уезжали родители, хвалит его корявые рисунки, водит гулять, знакомит со своими «взрослыми и крутыми» друзьями и укладывает спать, подтыкая одеяло. Фуюми очень много училась, Нацуо был в том возрасте, когда общаться с «мелочью» было не круто, а Тойя не отказывал, когда мать или отец просили помочь. Тойя сидел с Шото в больнице, когда тот перевернул на себя кипящую кастрюлю с плиты. Тойя втихушку давал Шото водить его машину за пару лет до того, как Шото вообще мог сесть за руль легально и без риска штрафа. Тойю ставили в пример, и Шото в этот пример всегда верил, и в детстве говорил, что хочет быть, как брат. Как можно было сейчас его просто похоронить? — Почему ты сразу ставишь на нем крест? — Что? Шото не понял вопроса. Содержание да, но не смысл — он же только что по пунктам распинался, почему он думает именно так. Изуку помолчал, выбирая слова потактичнее и собираясь сунуть Шото под язык очередную горькую пилюлю. — Но ты же будто сам ему говоришь, что у него нет шанса. Ты не даёшь ему никакой воли. И ваша семья, ну… Вся так делает. Как может поправиться человек, которому все близкие напоминают, что он неизлечимо болен? Он же видит вас, а вы встречаетесь, как я понимаю, часто — и каждый раз убеждается в том, что безнадёжен, потому что вы обращаетесь с ним именно так. По лицу Шото Изуку показалось, что он переборщил, потому что на него смотрел человек мелового цвета. Но для Шото его слова были одновременно и до слез обидными, и переворачивающими картину мира. Он ни-ког-да об этом не думал. Никто из их семьи не думал. Они понимали, что, наверное, давят Тойю своей опекой — но что делают хуже? Своими же руками? Как можно было забыть старую мудрость — благими намерениями вымощена дорога в ад? Изуку осторожно тронул Шото за плечо: — Все нормально? Тот только нервно кивнул. Если птице, всю жизнь сидевшей в клетке, открыть дверцу — она же ведь полетит. — Если я сейчас, — Шото посмотрел на Изуку едва выносимым взглядом, — Подписал брату смертный приговор — я буду винить в этом тебя. Это неправильно, да. Но я буду. Это была угроза, но Изуку улыбнулся: — Хорошо. Пусть так. Но я почему-то верю, что с ним все будет хорошо. ~~ Когда пошли финальные титры, они разом поняли две вещи: в квартире уже совсем темно и ужасно душно. Кейго полез к подоконнику, чтобы открыть форточку. Даби прошёлся по периметру, щёлкая всеми выключателями. Одного открытого окна не хватало для проветривания, а если открыть два, в пять минут в квартире уже стоял колотун. Кейго стянул через голову свитер, оставшись в одной футболке. Даби замялся. Посмотрел на Кейго, на собственное отражение в незашторенном окне, и все же снял толстовку — у них обоих была привычка одеваться многослойно. В конце концов, сколько они уже времени вместе провели? После того вечера в баре они даже переспали все-таки, но Даби, когда ходил на работу, предплечья перевязывал эластичными бинтами, чтобы, даже если задерутся рукава, ничего не выдать. В тот раз он же пришёл сразу после дел. А тут был дома и не стал ничего заматывать. Даби остался в футболке с рукавами до локтя и без привычной маскировки. Кейго знал, куда пялиться нельзя, но ничего не смог с этим поделать — у него хватило выдержки только на то, чтобы сдержать нервный глубокий вдох. Когда люди оставляют на себе порезы, чтобы почувствовать боль, они неглубокие и относительно ровные — иногда заживают хуже, оставляя не белёсые полоски, а красные объемные рубцы, но они все равно короткие и словно имеют в нанесении подобие системы: либо только полосы, либо линии крест-накрест. Когда люди вскрывают вены, порезы глубокие, длинные, кривее, и иногда идут вдоль руки. Они страшны тем, что выглядят «решительно», от них веет абсолютным отчаянием. Раны у Даби выглядели так, будто он хотел выдрать жизнь из руки с корнем. Понятно, почему никто не ожидал, что он выживет — от такого потеря крови должна быть очень быстрой и оттого смертельной. Даби знал, что Кейго хочет спросить, но наверняка не осмелится сам. Но почему-то ему хотелось быть честным. Он сел на диван напротив, положил руки ладонями вверх — так, что видно было абсолютно все, и сказал: — Я не помню, что послужило поводом. Может, и ничего — просто накопилось. Я только помню, как мне было чудовищно плохо, это даже не опишешь иначе. Первый раз Даби говорил про собственную смерть с какими-то чувствами. До этого он либо плевался сарказмом, либо был абсолютно равнодушен. Но сейчас что-то читалось. Сожаление. Обида. Печаль. — Может, если бы кто-то был в тот день рядом, или хотя бы на связи, я бы просто поистерил в чужое плечо, и до этого бы не дошло. Может, кто-то бы вызвал мне скорую, которая вколола мне успокоительные. Но дома никого не было. А в вечер субботы так сложилось, что все были заняты своими делами. Они не знали, насколько все уже было запущено. Я звонил и сестре, и среднему брату, но они не взяли. Я боялся звонить Шото, потому что не хотел показаться в его глазах настолько жалким. Дальше я помню только кухонный нож в руке, дикий страх, потом — мысль, что наконец-то все закончится. Я просто воткнул его под локтем и повел вниз. На левую руку сил не хватало, поэтому на ней небольшой след. Ещё я помню собственный крик. А дальше просто дикая боль и чернота. Вот все и встало на свои места. Семья Даби не просто боялась за него — они боялись, что снова пропустят момент, когда будут так необходимы. Кейго легко потрогал глубокий, кривой и, если честно, до мороза по коже пугающий шрам: — Поэтому они теперь постоянно пытаются быть рядом? — Да. — Кто нашёл тебя? — Шото. Кейго передернуло. Считал он хорошо. Даби говорил, что это было четыре года назад — Шото, получается, было шестнадцать. Уже сознательный возраст — не так ужасно, как если бы ему было лет десять, — но все равно ребёнок. Ребёнок не должен видеть подобное. Да никто, если честно, такого не заслуживает — ни зрелища, ни состояния. — Мне этого долго не говорили, — сказал Даби, — А когда сказали, я выглядел, наверное, так же, как ты сейчас. — Я? — Ты бледный, как бумага. Кейго резко дёрнулся и потёр щеки, чтобы вернуть лицу хоть подобие видимого здоровья. — Прости. — Да ничего. Даби помолчал какое-то время. Перевернул руки ладонями вниз, чтобы не сверкать шрамами лишний раз — на них уже посмотрели, а разглядывать там нечего, в изодранных руках нет ничего привлекательного. — Вот как-то так, — только и сказал он, — Дальше реанимация — это я знаю по рассказам — паника всей семьи, массовые слёзы. Я остался в лечебнице на шестьдесят суток — такую реабилитацию всегда предлагают после попытки суицида. Помогло, но не до конца. С момента выписки все в моей семье боятся отпустить меня даже на пару дней. Где-то год я жил с сестрой, потом уже мне стало неловко — из-за меня она не могла свою жизнь наладить, а это неправильно. Сейчас, спустя столько времени, они уже немного отошли, но все равно — панически боятся не знать, где я и что со мной. Так что работаю я с отцом, живу от сестры в двух кварталах и не имею права игнорировать их звонки и сообщения. Не могу сказать, что это неправильно, но… Не знаю. Сложно все это. Что тут можно было сказать? Никто не ответит. Кейго тоже ответить было нечего. Он просто сидел напротив, смотрел на Даби и усваивал все, что только что услышал. Он знал, что бывают страшные истории. У него и самого детство прошло в гетто, где ты минимум раз в неделю засыпаешь под звуки драк с пальбой, а в школу через раз идёшь мимо задержания. Но на Кейго это не оставило глубокого отпечатка, который бы мешал ему, потому что в гетто люди жили тяжело, но сплоченно. Там быт строится по своим правилам, но свод понятий очень четкий и, как ни странно, человечный. Да и все проблемы — внешние. Что делать с тем, когда кошмар живет в голове двадцать четыре на семь, Кейго не знал. Вот и решил спросить: — Как ты дошёл до этого? Даби печально улыбнулся: — Я не знаю. Так просто было всегда. Кейго хотелось обнять его, и чтобы Даби наконец разрыдался ему в плечо. В нем будто высохли все слёзы, хотя он так в них нуждался. — Не было особых предпосылок. Моя семья была сложной, но не безумной. Отец любил нас и никогда не делал никому больно, и пальцем ни разу не тронул. Может, он был строгим и много требовал, да — но не настолько. Врач говорил мне, что для депрессии не всегда нужны причины, даже для такой — это ведь сбой в химии мозга. Он может произойти просто так. Вот у меня и произошёл. Я долго это игнорировал, думал, что пройдёт. Когда пошёл к врачу, все уже было запущено — и почему-то я даже психотерапевту не рассказывал все до конца. Может, выписанных мне таблеток было недостаточно, а может подобрали их неверно, потому что я о многом умалчивал. Да только уже не важно. И всё-таки Кейго не удержался и потянулся руками к Даби. Обнимать пока не стал, почему-то постеснявшись, и только положил свои ладони поверх его. Даби не двинулся — хороший знак. — Поэтому, Кейго, я бы с радостью умер, если бы только мог. У меня самого сил нет. Я живу на автопилоте и чувстве вины. Но я не хочу быть своей семье тяжким грузом, который они обязаны стеречь. Вот я и культивирую в голове мысль, что, если я наконец исчезну, они оплачут меня и наконец смогут жить каждый своей жизнью? И всю эту историю с бессмертием пытаюсь разобрать только ради того, чтобы от него наконец избавиться и быть уверенным, что следующая моя попытка не будет провальной. — Она… будет? — Да. Кейго открыл было рот, чтобы сказать что-то, хоть что-нибудь, но… Не стал. Просто не стал лезть туда, где не был уверен, что сможет верно подобрать слова, да и вообще верно понять. Он мог начать тираду и убеждать, что Даби ошибается, что он не обуза своим близким, что ему помогают из-за любви, а не обязанности — вот только Кейго это не касалось. У него не было права делать хоть что-то, кроме как хранить молчание. По глазам Даби было видно, что он, поняв причину тишины между ними, хотел сказать «спасибо». Кейго протянул к Даби руки, обнимая. Даби положил голову ему на плечо и прикрыл глаза. Кейго тихо спросил: — Ты правда этого хочешь? И в ответ был неожиданно долгая тишина. Даби столько раз отвечал сам себе на этот вопрос в полной уверенности, но сейчас, когда его впервые напрямую спросил кто-то, перед кем он не чувствует вины — он вдруг потерялся. Потому что никто никогда не задавал ему этого вопроса в отношении смерти. Его решение осуждалось заранее, и он не понимал, почему — неизлечимые больные могут попросить себе эвтаназию, так почему он, тоже неизлечимо больной, не может так же? От того, что его болезнь сидит только в голове и не влияет на способность двигаться, меньше больно ему не становится. Вот он сейчас скажет, и снова почувствует осуждение. Или, что хуже, жалость. Даби развернулся, навалившись на Кейго спиной, и уставился в потолок: — Меня вообще никто не спрашивает, чего я хочу. Стоит сказать, что я хочу умереть, и мне говорят «ну как же так, ты не понимаешь, это неправильно, так нельзя, надо бороться». — Я тебя спрашиваю. Ты, сам, — правда не хочешь больше жить? Даби уже было сделал вдох, чтобы снова ответить коротко и четко, как он привык говорить самому себе же — что да, он не хочет, потому что сил у него нет. — Не хочу. Кейго молча поцеловал Даби в лоб. Даби не понимал, почему его голос в этот раз прозвучал так неуверенно. ~~ Когда Руми, которую Тога позвала проветриться, внезапно сказала «ой, а мы кстати теперь встречаемся», удивления Тога не почувствовала никакого. Будто все вышло максимально закономерно. То, что Кейго и Даби сблизились до уровня «мы друг друга обожаем, но зассали признаться», для неё тоже будто было уже читаным сценарием. Даже когда Тога впервые встретила Джина в больнице, где тогда только начинала работать, и узнала в нем лицо из снов, она не была удивлена. Она смотрела на него с единственной мыслью — вот его-то она и ждала. Ее не смущал ни его внешний вид, ни разница в возрасте, ни скачки настроения, которые вскрылись позже. Тога оказывалась от него в паре метров, и все в ее жизни вставало на свои правильные, законные места. У них не было развития отношений, потому что потом, как сказал ей Джин позже, он чувствовал то же самое. Они быстро стали близки — будто знакомы вечность, — и быстро съехались. До этого Тога всегда думала, что ей нравятся только девушки, а с появлением Джина поняла, что ей нравится человек вне зависимости от пола, просто хорошие мужчины ей не попадались. Не «любого» пола — «вне зависимости». Это вроде как-то специально называлось, но Тоге было наплевать — она была счастливой и без ярлыка. — Знаешь, — начала Тога после того, как Руми сказала те слова, — Мне кажется, что так и должно быть. — Почему? Мы же вообще не похожи. Да и в жизни бы не сказала, что он в моем вкусе. Тога рассказала про Джина и череду девушек до него, и Руми приняла это как хороший аргумент. — Может, это наш следующий шаг? — сказала она. — Любовь? — Ну да. Тога только пожала плечами, схватила Руми за локоть и потащила под крышу торгового центра — начинал капать дождь. Новых подсказок не было. Жизнь как будто постаралась извращенным способом свести их восьмерых, чтобы они сблизились, и бросила так жить не до конца вечную жизнь. Сны оставались такими же жуткими, разве что немного прибавили красок и движения — образы стали сменяться активнее, появлялись пестрые всполохи, похожие на салют. Чудовища никуда не пропали, но уже просто из-за привычки перестали пугать. Приходилось проживать свою норму — ходить на работу, покупать еду в супермаркете, иногда выбираться в социум посидеть с друзьями. Разве что они стали собираться компанией, то в полном составе, то фрагментарно. Каждую такую встречу они начинали с короткого «у всех ничего? — ничего» и переходили на житейские беседы. Когда Шото сказал брату, что согласен помочь, тот был искренне удивлён. Шото честно признался, даже не подводя как-то хитро к этому разговору: — Я не хочу, чтобы ты умирал. Я боюсь этого. Но также я хочу верить, что ты справишься сам. Брат покачал головой: — Вы ведь не верите в это. Никто из вас. Я же вижу. И тогда Шото, коротко глянув на Изуку, сидевшего поодаль, поджал губы и сказал: — И это было главной нашей ошибкой. Мне кажется, это мы заставили тебя думать, что у тебя, если выпустить тебя из золотой клетки, есть только один исход. А это не так. Так что решай сам. — Ты плачешь? Шото отвернулся. — Я хочу верить, но мне очень тяжело. Прости меня. Я просто боюсь тебя хоронить, а ждать умею только худшего. Тойя сдавленно улыбнулся, взъерошил Шото волосы и сказал: — Судя по нашим успехам, мне топтать эту землю ещё долго. Не помогал интернет, не спасал доступ к двум разным университетским библиотекам. Кто-то в шутку предлагал гипноз, медитации и поездку в Непал для просветления, кто-то уже думал про вызов экзорциста на дом. Появилась идея проверить — может быть, акция была разовой, и они все уже смертны? Но ее первым же пресёк Шото, да и у остальных как-то не было желания быть испытателем-камикадзе. Теорий накопилась пара десятков. На практике была лишь обычная мирная жизнь. ~~ Они разъехались после очередного выходного в компании, где в тот день отсутствовали Изуку — у него была смена на подработке в книжном — и Шото, который зачем-то выбрал курс с парами в субботу. Джин сказал, что поедет домой, потому что спал ночью два часа и задолбался. Тога обещала догнать его, как только заберёт у Руми из дома какую-то свою вещь. Томура планировал ночевать в эти выходные у Руми и придерживался стратегии. Кейго увязался с Даби просто так. Захотелось. Даби экспрессивно объяснял Кейго что-то из теории литературы — настолько, что они переползли на пол в окружение книжек, которые иногда использовались как аргументация. Даби рассказывал на повышенных тонах, сбиваясь, размахивал руками и в какой-то момент просто перешёл на мат. Кейго ухахатывался, держась за живот, и утирал слёзы. Когда Даби закончил, он медленно выдохнул, нервно поправил волосы и отвернулся. А потом засмеялся сам, но тихо. Кейго смотрел на разгоряченное лицо в метре от собственного и улыбался. Даби выглядел очаровательно, когда что-то чувствовал на полную. Даби ещё ни разу не выглядел так раньше. Кейго протянул руку, поправив Даби волосы — бессмысленное действие, у него короткая стрижка, челка совсем ему не мешает. Кейго просто захотелось потрогать. И вот тогда ему стало грустно. Он давно жил с этой мыслью — что все хорошее заканчивается, и у него закончится. И он этого не хотел. Врать он тоже не хотел. Они договорились, что никаких отношений заводить не будут, будут просто общаться и хорошо проводить время. Потому что отношения — это ответственность, работа и старание. На них надо тратить силы. В них есть планы, надежды и расчеты. Они обязывают и связывают. Когда вы общаетесь — вы легко можете разойтись. Когда вы вместе, при расставании вам будет больно. В отношениях люди создают общее будущее и делят проблемы, спасают друг друга, волнуются, переживают, отдают себя ради другого. Это шаг. Кейго с радостью бы его сделал и устал сам это отрицать. — А я ведь… Кейго сбился на слове. Он не хотел бросать что-то слишком громкое, но и отшучиваться мелочевкой не желал тоже. Слова не рвались наружу, сидели в горле, словно если он скажет их сейчас, просто выдавит из себя эти звуки, то повернётся какой-то механизм. — Ты — что? Кейго потер глаза, отвернулся, не решаясь продолжить эту несчастную фразу. — Я прикипел. Все чаще думаю о том, что, если мы разберёмся, и ты сможешь умереть, я… Расстроюсь. Буду скучать. — Ох. Даби резко отодвинулся и прислонился спиной к стене. Теперь они сидели ровно бок о бок и друг друга видели только на периферии. Кейго нервничал. Даби не знал, что он думает и что думать должен. Кейго боялся признаваться дальше, потому что не желал давить. Даби слишком часто говорил, что чувство вины перед теми, кто его любит, ощущается удушающе. Даби любили много людей, а значит и груз был велик. Кейго боялся стать дополнительным блином на этом снаряде, который все усугубит. Но удержаться тоже не мог. Ему нужно было хоть как-то оправдаться, больше даже для себя. — Это тебя ни к чему не обязывает, конечно, — вдруг затараторил он. Развернулся к Даби, который все так же смотрел в пол и явно разбирал мысли по полочкам, особо не слушая, — Я не хочу быть грузом, да и, ну, знакомы мы не так долго… Просто честнее, наверное, сказать. Вот я и говорю. Я и сам не знаю, что будет, когда мы решим задачку. Но мне как будто хочется успеть сказать все прямо сейчас, потому что потом времени уже не- Удар тока в голове был такой силы, что оба они вскрикнули. Синхронно. Даби пошатнулся, теряя равновесие, и, держась ладонью за лоб, уберёг лицо от удара об пол, только выставив локоть. Кейго успел схватиться за стену. Картинка плыла и шла глитчом. Цвета рябили. То, что они оба видели, совершенно не соответствовало тому, на что они смотрели. Память, которая принадлежала им, но каким-то другим им — далеким, непохожим, но все же им — восстанавливалась покадрово и с такой скоростью, от которой раскалывалась на черепки голова. И вот тогда-то все встало на свои места. Как только все, даже самые мелкие детали неизвестной другой жизни всплыли на поверхность. Когда диафильм закончился, Кейго, хватая ртом воздух, наконец открыл глаза, утёр выступившие от боли слёзы и быстро стал искать взглядом Даби. Тот так же полулежал на полу, тяжело дышал и смотрел куда-то в пустоту расширившимся глазами. — Ты… Видел? Вопрос риторический — конечно, видел. Потому что в этой чужой-не-чужой памяти он тоже был. И в последнем ее эпизоде был именно он. — Да. Даби медленно поднялся и сел. Потёр виски. Когда они с Кейго встретились взглядами — ошалелыми, они ещё не переварили все, что свалилось, — сердце билось, как после укола адреналина. Кейго сполз по стене и почти лёг. — Что же это получается?.. Мы- — Решили задачку. Даби смотрел на свои ладони, медленно шевелил пальцами. Потом откинулся назад. Раздался гулкий звук удара — он приложился затылком. Кейго не сдержал смешка. — Твою мать, — Даби нервно посмеялся, — Поверить не могу. — Что все так просто, или что все… так? — Да ни во что. Его смех становился громче. Кейго уже начал пугаться, потому что из нервного тот перетекал в истерический, и очень быстро. Даби закрыл лицо руками и так и смеялся, в какой-то момент уже совсем беззвучно. Кейго с усилием пододвинулся к нему, осторожно положил руку на плечо. Даби зашевелился. Стал успокаиваться. Отнял от лица ладони, заглянув Кейго в глаза, и сказал: — Жаль. Твои крылья тебе так шли. Без них словно чего-то не хватает. Кейго улыбнулся. — А тебе так не хватает твоего огня. Он резко замолк. Картинки догоняли разум с задержкой, как по международной связи. — Я помню, как ты там умер, — сказал Кейго. — Да. Я видел твоё лицо в момент, когда меня загрызли. Мне было так тебя жаль. Я надеялся, что ты сможешь сбежать, но… — Не успел. — Тоже сожрали? Кейго печально кивнул: — Одно из чудовищ подкралось сзади и разодрало мне когтями спину. Одним ударом и почти насквозь. Мне кажется, я чувствовал, как из меня вырвали разом оба крыла и позвоночник. Даби широко распахнул глаза: — Господи, я… Кейго зажал ему рот ладонью и помотал головой. Это было давно. Даже не в этой вселенной. Поздно сожалеть, да и ни к чему. Он навалился на Даби, обнимая его обеими руками, зарылся носом в его волосы и закрыл глаза. Даби пытался одновременно обнять Кейго в ответ, не задохнуться и не смеяться от щекотного дыхания ему в висок. — Надо бы позвонить, ха, «командиру», — голос Даби звучал гулко и откуда-то из-под земли. Кейго сначала не понял. А потом сопоставил новую информацию со старой и засмеялся. — Давай. Я пока поговорю с Джином. И брату потом набери. Надо убедиться, что каждый из нас тоже все вспомнил. — Ага, и не пизданул уже лишнего, сломав бессмертие, сам того не заметив. — Да уж. Оказывается, чтобы снять проклятие, надо просто полюбить друг друга снова. И сказать пару фраз. Когда проклюнувшаяся память застала Томуру, он был не один. Тога в тот момент рассказывала что-то опосредованное, из разряда историй, которые забудут через минуту после кульминации. Спасибо, что она успела поставить чашку на столешницу — не пришлось вытирать кипяток и собирать осколки с кафеля. Руми стояла без опоры, это было минусом. Когда выстрелило по ней, она просто потеряла равновесие, больно сбивая о плитку колени. Томура, который делал шаг из коридора в кухню, успел вцепиться в дверной косяк и потому единственный не грохнулся на пол — по крайней мере, сразу. Пока воспоминания пролетали и выстраивались в шеренгу, он все равно сполз по стенке вниз. Поэтому, когда все устаканилось, они втроём одинаково смотрели куда-то в пустоту. Никто не говорил достаточно долго. Руми, не обращая внимания на выступившие капли на пораненных коленках, растянулась на холодном полу и раскинула руки в стороны. Двигаться не хотелось, да и голова ещё шла кругом. — У тебя кровь, — тихо сказал Томура. Руми приподняла голову, посмотрела и невнятно фыркнула. Тот улыбнулся — какой-то очень похожий кадр был в его новой памяти, только там Руми была с ссадиной на щеке. Тога медленно вытянула ноги вперёд и расправила подол платья. У неё положение было самое удобное, упор спиной выпал на кухонные шкафчики. Ее лицо было очень печальным. Она молча поднялась с места, все ещё придерживаясь за столешницу — мало ли, какой сбой даст разум после такой нагрузки. Томура окликнул ее со своего места в коридоре: — Все нормально? — Мне надо поговорить с Джином. — Что, у вас там был такой плохой конец? Они не видели исходов друг друга, потому что так и остались там, в той жизни, на собеседовании со смертью лишь мелкими группами. Знали начало каждой истории, но не концовки. — Безрадостный, — Тога сняла пальто в крючка в прихожей, — А у вас? Что, приняли смерть с гордо поднятыми головами? Томура грустно усмехнулся. Руми только отвернулась в сторону. — Если бы, — сказал он. Тога улыбнулась поджатыми губами, сунула руки в рукава пальто, подхватила сумку с полки, попрощалась и вышла на улицу. Глухо послышалось, как завёлся двигатель ее машины. Томура поднялся с пола и подошёл к Руми, сев рядом с ней. — Обработать? — он кивнул на сбитую кожу. Пару капель крови уже красовались на светлой бежевой плитке. — Надо бы, — Руми медленно села, — Раз пазл сложился, то… Поговорить не хочешь? Понятно было, о чем она. Честно говоря, Томура не хотел. «Этот» Томура — потому что ещё не разобрал всю свою новую память и не понял до конца. Отголосок «того» Томуры — потому что дико боялся этого разговора. — Позже. Обязательно, но позже. Пока я вряд ли понимаю все достаточно, чтобы нормально все сказать. Осознание собственной смерти — и не такой, как в этом мире, когда тебе больно, но ты жив, ты не можешь умереть окончательно, — а настоящей, когда жизнь покидает тело осязаемо, с полным этого пониманием — догоняло обоих. Руми передернуло, когда кадр, как огромная клыкастая пасть выхватывает из ее шеи шмат, всплыл в голове — она непроизвольно приложила к горлу ладонь и сглотнула. Томура смотрел в одну точку — тело ощущалось дереализованным, когда он вспомнил смерть. Его не съели и не ранили — он умер от проклятья, без единой царапины. Из него просто насильно выкачало жизнь. Руми моргнула, сбивая наваждение, поводила ногой, посмотрела на масштаб бедствия битой коленки и указала рукой вперёд на одну из белых крашеных дверок: — Аптечка в том ящике. Подай? Томуре тоже пришлось прийти в себя. Тога переживала. Нервно стучала короткими ногтями без покрытия — медсёстрам нельзя — по рулю, кусала губы и дважды чуть не пролетела на красный. Наверное, водители ее проклинали, но как будто это были первые проклятья в ее жизни? Джин позвонил ей, когда до его дома остался поворот и две улицы. Она, включив его голос через динамики машины, быстро сказала, что сейчас уже будет у него. По дороге картинка успела сложиться, хотя, конечно, стоило бы взять такси — внимание плясало что-то современное и дерганое. В момент осознания собственной смерти она чуть не бросила руль на повороте. Тоже загрызли. Было больно, так она ещё и видела процесс. Даби, Кейго и Руми убили со спины. Тогу чудовище повалило на пол и жрало прямо у неё на глазах. На парковочное место Тога заехала с разгона и так, что покрышки завизжали от торможения. Джин ждал на крыльце, сидел и курил на ступенях. Тога, выйдя, хлопнула дверцей, подошла к крыльцу и села рядом. Сигаретный дым пах неприятно, но ощущался, как что-то родное, уже с привычки. — Ну как тебе? — спросил Джин. Он смотрел в пол, явно тоже обрабатывая. Тога вытянула руки и ноги вперёд, вместо зрительного контакта рассматривая кроссовки. — Неприятное ощущение. Болит почему-то глаз, — она неловко посмеялась и потёрла бровь. — Я не о том. — А я знаю. Просто про то, что было там, мне и сказать-то нечего. Джин наконец-то посмотрел на неё. Тоге хотелось отвернуться, натянуть ворот свитера на лицо и больше никогда не возвращаться к этому вопросу — а нельзя. Не получится так. — Вспомнил свою смерть? — тихо сказала она. — Да, — он медленно и тяжело выдохнул, — Ты так плакала. Никогда не видел таких горьких слёз. И не думал, что ты так можешь. Тога всхлипнула и несерьезно ткнула его кулаком в плечо — даже руку сжала не до конца. — Да ну тебя. Я была гвардейцем, но не камнем же. Как не плакать тогда было? Джин улыбнулся. Подождал немного и спросил: — Как ты умерла? — Загрызли. Прямо помню, как меня ели заживо — повсюду кровь, и моя, но было так больно, что контролировать ее я уже не могла. И все. Джин кинул окурок на бетонную плиту перед домом. — Ты после такого в этой жизни умереть-то хочешь? Тога вздохнула. Специфический вопрос. Наверное, на него только Даби мог ответить сходу, да и то, теперь — не факт. В памяти Тоги кадры с Даби, незадолго до конца, были, и там он на вещи смотрел совсем не так, как в этой версии себя. Может, что-то сейчас в нем сдвинется? — Потенциально, — Тога отцепила взгляд от кроссовок и стала рассматривать облака, — Да. Когда-нибудь. Мне нравится, что у всего живого есть конец. Цикличность — это красиво. Но прямо сейчас я не очень хочу. Мне нравится жить. Хотя, если мой конец должен наступить завтра, или этим вечером, или через пять минут — мне не страшно. Она наконец повернулась к нему, склонила голову и спросила с улыбкой: — А ты? — И я не боюсь. А если в целом… Я не хочу быть одним таким. И одним я быть не хочу. Так что пойду за тобой на тот свет. Джин развернулся к ней всем корпусом. Тога села прямее. Им обоим, почему-то, в отличие от остальных, тянуть не хотелось. Это Даби можно было промывать мозг по поводу его отношения к философским вещам. Это Руми и Томуре надо было многое обсудить, учитывая, на какой ноте они разошлись там, в той жизни. А Джин и Тога просто не успели все сказать в тот раз, и проклятье дало им шанс закончить мысль и поставить точку. В принципе, основная их цель на этом достигалась. А дальше только бонусы. Тога потянулась к Джину руками и накрыла его ладони своими. Накрыла, конечно, смешной термин — ее ладошкам сильно не хватало размаха. Но Джин улыбнулся. — Я сделал это, потому что хотел тебя спасти. Пусть не вышло, но я обязан был попытаться. Мне казалось, что твоя жизнь может продолжиться, если бы ты выбралась живой, но моя бы не могла. Она вокруг тебя и крутилась. Поэтому я ни о чем не жалею, и, если придётся, поступлю так ещё раз. Тога кивнула. — Я тебя не виню, — сказала она, — Но я не хочу, чтобы ты поступил так снова. Потому что ты — самое дорогое, что у меня есть. Зрение выдало короткую ошибку. Не так, как когда щёлкнул первый замок, самый масштабный. Этот был намного меньше — как финальный шаг. Никакой мгновенной смерти за этим не последовало, но она теперь точно последует потом. А когда — это будущие проблемы. Зато теперь — точно все. Изуку сказал, что встретит Шото после его пары. Шото стукнуло прямо на занятии, он едва сдержался, чтобы не подумали, будто у него какой-нибудь инфаркт, инсульт или приступ. Со стороны, как он потом понял по реакции, было больше похоже на паническую атаку — он сидел в аудитории, уткнувшись лбом в стол, прерывисто дышал и зажмурился, как травмированный ребёнок от чужой замашки. Однокурсница потом, когда отпустило, раз в десяток минут спрашивала — все в порядке? может, отпросишься? отвести к врачу? подвезти тебя? Шото отмахивался. Шото вспоминал и пытался расставить все по полочкам. Они встретились на территории, и сразу, без «привет-как дела-нормально» Изуку начал: — Ты понял? Он и так всегда был активным, а тут — совсем взбудораженным. Мысли все ещё догоняли. Он-то тогда был в эпицентре, он знал больше остальных, он полез в самую гущу с этим своим «надо помочь» и оттого умер. Изуку бы и так, и так умер, никто из восьмерки не смог бы выбраться из подземелья, но он поставил точку заранее. Больше для очищения своей совести — хотелось приложить руку и разделить чужую, Томуры, беду. — А как же. Шото смотрел в пол и пинал ногой асфальт. — Мы не можем умереть, потому что там, в прошлой жизни, мы чего-то не сделали. Не сказали. И, пока мы не встретимся, не решимся, не поговорим и это не исправим, Ад будет отправлять нас сюда вновь и вновь. Изуку тоже это понял, но смазано, на уровне восприятия, и не мог сформулировать четко — а Шото выложил все в паре фраз. Когда Томура понял, что все, это конец, и никто из них не спасётся, он задал Изуку вопрос: очень короткий и при том всеобъемлющий. «Ты тоже так много не успел?» И от его бескрайнего сожаления и сформировалось проклятье, которое зацепило каждого, кто там был и тоже сожалел перед смертью. Потому что нельзя было откладывать на потом важные слова и поступки, потому что не надо было тормозить, не надо было ставить в первый приоритет такой эфемерный, как оказалось, долг и забивать службой всю голову. Жить надо было тогда — и от нынешних мучений бы избавились, не надо было бы терпеть проклятье, и тогда были бы счастливее. — А ты хочешь? — Умереть? — Шото посмотрел куда-то вверх. Ответа у него не было, — А ты? Изуку чистосердечно развёл руками и сказал: — Я не знаю. И, думаю, не должен. Не моего ума дело. — А я — нет. — Правда? Шото заулыбался. Он делал это настолько редко, что впору было закатывать праздник. Иногда Изуку казалось, что это их наследственная особенность, как бирюзовые глаза или ранняя седина — будто в генах Тодороки навык улыбки не прописан. Тойя тоже в арсенале имел все — ухмылки, усмешки, жесты, напоминающие улыбку, но не являющиеся ей. — Правда, — Шото кивнул, — Ну, то есть, вечно жить я тоже не хочу. Это же ужас. Но сейчас… Я предпочту воспользоваться гарантией, если ты не против. И оттянуть момент. И Изуку вдруг понял. Пусть эта жизнь и была бонусной, семья Шото сейчас была безмерно похожа на семью оттуда. Даже имена совпали — вселенная сработала филигранно. Да и Шото прожил с ними столько лет, и вернувшаяся память о прошлой жизни не отменяет памяти и нынешней — а Шото любил свою семью. Эти люди и так пережили много боли. И история с Тойей, травма Шото в детстве, его «смерть» сейчас — одно только горе, сплошь и рядом. Шото боялся, что с ним ещё что-то может случиться, и нервы мамы, сестры или отца не выдержат. Боялся, что что-то может случиться с кем-то, а его не будет рядом, или из-за страха смерти он не сможет помочь. — Ты же не против немного продлить и своё бессмертие тоже? Правило работает попарно. — Я не против. Да и я, в общем-то, подозреваю, что должен от тебя услышать. Шото слегка толкнул Изуку в плечо. Все он правильно подозревал. «Спасибо тебе» «Спасибо за все» ~~ Томура был уверен, что они с Даби, два страдальца, тормозили дольше всех. Тога сказала, что они с Джином сделали все в тот же день. Шото и Изуку решили повременить со смертью, но главное — решили. А они двое тянули резину вторую неделю. Даби надо было подумать. Томура откровенно тормозил и, честно говоря, боялся. Он даже в той жизни с голыми руками один шёл на орду чудовищ, но простые пару слов из себя выдавить — нет, это слишком, это выше сил. Они сидели у Томуры дома, на балконном полу и с распахнутыми окнами. Было темно и холодно, но Томура курил на сквозняке, чтобы дым не так оседал на стенах, и приходилось стоически терпеть. Прошлая жизнь, внезапно наслоившая в голове на эту, с нынешней не вязалась. Там — гвардия, служба в крепостях, надзор за острогами, чередование боев с пирами в королевском замке. А здесь — работа в офисе, редкие отпуска в соседних штатах, вечера в маленьких барах с парой друзей и беседы с психотерапевтом о травматичном детстве с отцом-истязателем. Не вяжется. Вроде обе жизни — твои, и обе настоящие, но они диаметрально противоположны. Первая была адреналиновой и яркой, но короткой и непростой. Вторая — тревожной, будто перегруженной информацией, но при этом стабильной и мирной. И это вызывало в голове вопросы. Хочется ли продлить эту жизнь, чтобы компенсировать малую длину той? Страшно ли умирать второй раз, или страшнее не умереть вовсе? Один раз пережитое во второй пугает меньше и преодолевается проще, но работает ли это со смертью? Томура пододвинул пепельницу к себе поближе: — Скажи, Руми — тебе нужно это бессмертие? Руми, честно говоря, не думала об этом. Она согласилась участвовать, потому что хотела разгадать тайну, больше из пылающего азарта, чем от желания вернуть себе главное свойство всего живого. Руми казалось, что так она помогает другим, кто попал в ту же ситуацию, но желал себе смертности, а причина уже вторична. Она могла быть не согласна с Даби, но она не имела права лезть в его дела. А что может быть сокровеннее, нежели ощущение ценности собственной жизни? Но теперь надо было задуматься. Пришла пора. Руми решила потянуть время: — А тебе? — Нет. Томура ответил быстро. У него, конечно, было намного больше времени все обдумать — он-то узнал все ещё ребёнком, — но, все же, Руми казалось, что на такой вопрос в принципе ответить однозначно нельзя. А тут именно так и ответили. — Почему? — она склонила голову вбок. — Я боюсь. И это был второй быстрый и честный ответ, который ее удивил. Видимо, по ее лицу все было легко читаемо. Томура улыбнулся. — Я боюсь, что не умру вовремя. Я не хочу остаться недееспособным, или слабым, или немощным. И я не хочу играть в Бога. Уже попытался — там. Хочу быть просто человеком, и жить тоже просто. Как и все. Чтобы у меня были свои начало и конец, и чтобы знать наверняка, что конец будет, но не знать, когда наступит. В этом же весь смысл, разве нет? Руми отвернулась и посмотрела в окно. Балконный пол из-за сквозняка уже начал становиться неприятно холодным. Луна светила своим единственным циклопским глазом прямо в них. Руми поджала ноги, обхватила их руками и положила на колени подбородок. — Наверное, да. Ну а если не в этом, то в чем-то подобном? Томура заинтересованно двинулся. Да, пора было задуматься, и Руми столкнулась с вопросом в лоб впервые. А потом, дав себе с минуту — всего-то — на размышления, удивилась третий раз подряд. Оказывается, ответ у неё тоже был. — Знаешь, а мне тоже нравится, что у всего есть конец, — сказала она, — Это делает жизнь… Живее. Как бы это ни звучало. Мотивирует, что ли? Если знаешь, что конец наступит, появляются причины, чтобы пытаться успеть провести отведённое время достойно. Томуре понравился ее ответ. Он развернулся в ее сторону всем телом и выжидающе посмотрел. Руми повернулась тоже. Из-за смены позы, в которой она долго сидела, по телу пробежал холодок. Первая фраза принадлежала не ей. Начинать тоже не ей. — Я врал тебе тогда. Если честно, я до сих пор не знаю, правильно ли поступил в той жизни, если смотреть на все комплексно… Потому что я вроде и помог, да, но очень высокой ценой. И я тебя обидел. Я должен был рассказать. Может, все и не закончилось бы так тяжело, если бы ты знала, и мы бы придумали вариант получше. Я не знаю. Вряд ли мы узнаем это когда-нибудь. Сейчас, когда память о той жизни вернулась, было предельно ясно, о чем Томура говорит. Было очевидно, что говорил он честно, от всей души. Голос звучал тихо, слова горчили виной. Это были не ключевые слова, а подводка, но если Томура решил говорить искренне, то так даже правильнее. — Прости меня. Руми сцепила пальцы в замок. Теперь ей надо ответить, но тоже не хотелось обходиться только краткой выжимкой. — Я тоже виновата. Мне стоило быть внимательнее. И думать не только о себе. Может, если бы я была хоть немного лояльнее к тебе, этого бы тоже не случилось. Она набрала в лёгкие побольше воздуха. Интересно, как они поймут, что шестерёнка, которая отмеряет им время до конца, запущена опять? — Я тебя прощаю. Глаза задернула темная пелена. В голову будто кольнуло толстой цыганской иглой. Они оба синхронно дернулись, прижимая ладони к вискам. Но ощущение быстро прошло, не дойдя даже до обморока. Зато стало понятно — теперь точно все. Теперь они обычные люди. Без всяких там дополнений, читкодов и ошибок в программе. Руми хотелось пошутить, чтобы сбить ощущение серьёзности, но ни один хороший панчлайн в голову не приходил. Из неё вообще будто выбило все мысли. Томура сидел напротив, тёр глаза и тоже постепенно отходил. Когда поднял голову и откинул волосы от лица, Руми уже опять улыбалась. — Ну что? Умираем, а? — Да пока как-то рановато. Жизнь-то только впереди. Наконец начнётся. Без всяких тайных знаний и целей. Просто время, отмеренное на существование «для себя». Они будто закончили тяжёлую и долгосрочную работу, и теперь уходили в долгожданный отпуск. Руми поёжилась, а потом резко потянулась вперёд обниматься. — Ну все, давай радоваться и думать о хорошем, целуй меня. — Господи, ну что ты делаешь, не лезь, у тебя ладони ледяные! — Ну и что? Нестрашно, от этого даже теперь не умрешь. Целуй! ~~ Вечером Даби впервые привёз Кейго домой к родителям — знакомиться. Память о прошлой жизни, осознание огромного количества разных, но важных вещей, заставили сделать шаг. Никто не отменял депрессию, мозг все так же был кипячёным, но… Словно появилась веревка с надувным кругом на конце, в которую Даби вцепился неожиданно даже для себя. И тогда, при всей семье, Даби сказал: — Это Кейго. Мы встречаемся. Он пока перевозит ко мне свои вещи, но уже обещает за мной следить. Кейго потребовалось только один раз обворожительно улыбнуться, чтобы все были от него в восторге. Ложью это не было — Даби предложил жить вместе почти сразу после «разгадки», а Кейго сразу согласился. Сошлись на квартире Даби, потому что она просто была удобнее расположена для жизни, хоть и уступала дому Кейго по размерам раза в три. Диалог был короткий: — А тебе не жалко менять простор на студию в многоэтажке? — Зато сколько денег можно разом поднять с продажи! Как раз будет запас на смену работы. Ну ее нахер, эту высоту. Опасно. Семья Тодороки была ровно той же семьей, что и там — разве что все были не в шинелях и платьях, а в джинсах и свитерах. Но лица, личности, манера речи и жесты — все сохранилось, проклятье полностью продублировало даже малейшие детали. Может, Кейго понравился им, потому что они тоже будто знали его сотню лет? Там же вечером Даби сказал, что он в последнее время чувствует себя лучше. Логическую связь установить было несложно, да и по нему видно было, что новая волна поддержки сыграла весомую роль, но услышать это из его уст было самым важным. Уже под конец Шото отвёл Кейго в сторону, чтобы никто не слышал, и тихо сказал: — Спасибо тебе. — Да брось, — прошептал Кейго в ответ, но неловкий жест — он дёрнул рукой и взъерошил волосы на затылке — он не удержал, — Это не я. Это все память. Шото помотал головой: — Память-то тоже о тебе. В той жизни ты очень много для него значил. Я рад, что и в этой тоже. Помощь от тебя Тойя принимает легче, чем от нас. Я не знаю, как тебя благодарить. Не хочу «заставлять» тебя помогать нам, и сейчас мои слова прозвучат как давление, а я этого очень не хочу, но… Пожалуйста — пригляди за ним. — Конечно, — Кейго кивнул, — Я обещаю. Шото чувствовал облегчение. Кейго — радость. Даби — покой. — Знаешь, — вдруг сказал Кейго, когда они безрассудно гоняли кофе в два часа ночи, приехав со знакомства, — Я бы хотел посмотреть на наши похороны там. В том мире. Даби изогнул бровь. Пришлось пояснять: — Когда хоронили одного гвардейца, устраивали целую церемонию. С салютом, почестями и процессией. А нас было аж восемь. Наверняка было очень красиво. Даби усмехнулся: — Ставлю сотню, что там были синие костры. — Уверен. Синие костры, красные, белые и зелёные салюты, поминальная пальба, хор и сотни плачущих людей. Печально, но красиво. — Пожалуй. Даби подошёл к столу и сел напротив, глядя в парящую чашку. Молчание повисло и затянулось. Вообще, вопрос тех самых слов давно висел в воздухе и не давал покоя. Кейго мог сказать их легко, но вот Даби… Рокировки в его сознании явно требовали времени, чтобы он все понял и решил. Потому что память о прошлой жизни и том, как быстро он потерял в ней все, теперь сильно отразилась на его видении жизни этой. Докрутила ту неуверенную мысль, которую вселил в него Кейго отсюда и которую немного укрепил Шото своими словами про веру. Тема бессмертия не оставляла их обоих, но и не озвучивалась. Но надо же было это решить. — Я не буду этого говорить. Даби вдруг резко подался вперёд и схватил Кейго за руку. Вцепился так, что больно стало, Кейго даже невольно поморщился. — Если я скажу, пойдёт обратный отсчёт. А я не хочу больше умирать. Я хочу пожить с тобой ещё немного. И если со мной что-то случится, если вдруг таблетки перестанут действовать, и я что-то с собой сделаю — я хочу, чтобы осталась гарантия. У нас обоих. Я не хочу снова тебя потерять и боюсь, что ты снова можешь потерять меня слишком рано. Кейго застыл. Он знал, что Даби должен был ему сказать. Знал, что должен был сказать сам — он уже хотел было, но до этих слов Даби. «Я люблю тебя» «Я тоже тебя люблю» Слова — протокол. Код деактивации. Если их произнести, исчезнет вынужденное бессмертие, и опасности жизни, которых стало только больше, снова станут для них угрозами. Нельзя обмануть смерть и уйти незамеченным — она догонит, разве что слегка позднее. А Кейго тоже хотелось пожить вот так. Ещё хоть немного. Не боясь смерти и не боясь того, что может после неё поджидать. Не боясь, что придётся хоронить слишком близкого сердцу человека. Пожить с кем-то, кого он любил вторую жизнь подряд. Он положил свою ладонь поверх ладони Даби. — Я тоже хочу. Давай побудем счастливыми ещё хоть немного? — Я обещаю тебе тянуть до последнего. — Правда обещаешь? Даби кивнул: — Обещаю. Я очень хочу жить. Они скажут это позже. И нестрашно — смысл они и в тишине услышали, а сами слова… Важны, да. Но могут подождать ещё.

ну, не Бог я, так переделать быстро всё не могу

а уж то, что выше права — милость

выше справедливости может быть прощение

выше закона может быть любовь

Примечания:

Ещё работа этого автора

Ещё по фэндому "Boku no Hero Academia"

Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.
Права на все произведения, опубликованные на сайте, принадлежат авторам произведений. Администрация не несет ответственности за содержание работ.