ID работы: 12215260

Потеряшка

Слэш
NC-17
Завершён
50
автор
monshery бета
Размер:
205 страниц, 17 частей
Описание:
Примечания:
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора / переводчика
Поделиться:
Награды от читателей:
50 Нравится 35 Отзывы 8 В сборник Скачать

ч а с т ь 𝟙𝟚: не дождётся

Настройки текста
Примечания:
      Вот таким я и стал, как отец, как завещали мои плохие гены. Что-ж, они были правы. Были правы, когда сказали это одиннадцатилетнему мальчику в лицо. В упрёк. Будто он виноват в том, что он армянин. Будто в том, что он армянин, или восточной национальности, было что-то плохое. Будто быть таким — словно быть гомосексуалом во времена Нацистской Германии. Страшное преступление, против нации, против всего человечества. Против себя, в том числе. Странное чувство обиды на весь мир пронзило его в грудь, словно гарпун — один из тысячей гарпунов, что были вонзены в его грудь, затуманивая мысли, застилая абсолютно всё пеленой гнева, боли и сожаления. Боли потому-что это не в первый раз. Сожаления, потому-что он не может понять, где и в какой момент всё сворачивается не туда. И, наконец, гнева, потому-что он знает, в чём его вина. Он пожмурился, опрокинув стакан с едкой жидкостью. Сколько он уже не просыхает? Неделю… может… три? Мысли спутались в чёрный и страшный клубок… он не просыхает с четверга, когда Малакян приходил забрать вещи, после огромной ссоры. Пять четвергов назад… Карие глаза, детские, наивные такие… они могут познать всю пустоту, горечь, несправедливость этого мира, но только не свою собственную. И даже сейчас, в момент, когда он зло скидывает немногочисленные вещи в сумку, в груди теплиться надежда: это ещё не конец, можно всё исправить. Может, можно было, но он этого не сделал. Молча и жалко глядел, как Дарон собирает вещи и, не сказав при этом даже жалкого заморского словца, уходит, хлопнув дверью в который раз. Вот-же сукин сын… И не ясно, кому именно это адресовано. Дарону? Быть может, себе?.. Танкян закрыл лицо руками. Нет… нет-нет-нет! Это не может быть концом, всё должно быть не так, это неправильно, всё должно быть совсем по-другому!.. Слёзы медленно стекают по смуглому лицу. Ему скоро тридцать. Всего-то пару лет осталось… Он, тридцатилетний дядька, плачет, из-за какого-то мальчишки. Бред! Сюита! Голос дрогнул на выдохе, из-за этого вырвался протяжный и горький всхлип. Он много мечтал и думал о том, какую жизнь будет вести в двадцать шесть лет. Своя группа… альбом… и кто-то рядом. И даже без разницы, кто, девушка или парень. Главное, чтобы этот кто-то был. Но, он по жизни один. Уклад такой, может быть. И одиночество ему преданно… или он одиночеству… только он эту преданность ненавидит. И где это всё? Где группа? Альбом? Где прекрасная жена и детишки? Или не жена… или без детишек… Он много мечтал о семье, ещё в самом начале. Какие у него будут дети, не знавшие приюта, не знавшие зла этого мира, не чувствующее той самой распирающей пустоты, что поглотила и продолжает поглощать его и по сей день. Какая у него будет любящая и заботливая жена, похожая на него, как они будут счастливы вместе. Он думал об этом, и на его лицо сразу-же наплывала улыбка. Да, это определённо будет, ведь после всего этого обязательно должно быть что-то хорошее. И вот оно. Настоящая родственная душа, близкая подруга с которой они многое прошли. Она была биением его сердца. Его музой. Его радостью и горестью. Она была блаженством и мукой. Она была всем и ничем сразу. Она была… неописуема. Он её боготворил. Он не мог представить, что всё окончится так. Именно тогда он поверил, что он может быть кому-то нужным. Но, как известно, на дружбе мало что построишь, кроме дружбы. Всё слишком быстро закончилось, кажется и не успев начаться. Друзья слишком хорошо друг-друга знают, слишком доверяют друг-другу, они просто… слишком. И здесь всё было слишком. Наверное, именно поэтому всё так закончилось. Враждой. Ненавистью. Какой-то болью и вырванным сердцем у обоих. Это был первый опыт, самый неудачный, самый болезненный. То была первая попытка во что-то осмысленное, во что-то прекрасное и высокое, но она оказалась провальной. Тогда Серж забыл обо всём. О музыке, о светлых мечтах. Тогда он впервые понял, что останется одиноким. Тогда он поступил в институт, попытался взяться за ум… снова неудача. Нелюбимое дело — вот что ещё больше изрезало его душу. Оно терзало, рвало, метало. Его душа, душа творца, билась в ужасающей агонии. И, если бы Гоген принял Ван Гога, когда они работали в одной студии, без перерыва, бесконечно упиваясь друг-другом, обмениваясь идеями… может быть, не было бы той кровавой сюиты, пляшущей багровым в его груди. Его сюита плясала огнём. Испепеляющим, беспощадным. Тогда он плакал, бил всё и всех на своём пути… ходил по барам. Плакал. Искал шлюх. Плакал. Молился бог весть кому… проклинал тяжкую судьбу сироты!.. Плакал. Тогда, кажется, он настолько часто плакал, что весь иссох изнутри. От этого глаза потеряли бывалый огонёк, от этого он был груб… от этого он искал смысл жизни всё больше. Был парень. Самый обычный парень. Один из тех, кого ты никогда бы не отличил из толпы. С ним было легко, с ним было хорошо. Он был… чем-то непостижимым. Он был пианистом, как и Серж. Его тонкие и длинные пальцы не раз завораживали армянина, на что юноша лишь улыбался, это была всего лишь лунная соната… Однажды, кто-то ему сказал, что видел пианиста с девушкой. Много-много раз… на самом деле, пианист не занимался важнейшими делами, он бегал от Сержа к подружке, от подружки к Сержу. Тогда Серж обозлился, не веря, что парень мог так поступить. Тогда он, в отместку, сошёлся с главной красоткой университета — Кэт. Тогда была большая ссора. Тогда были слёзы Танкяна… слёзы пианиста… тогда было много слёз, бранных слов, ругани, проклятий… и от пианиста и от Танкяна… от обманутой Кэт, что, в общем-то, больше оскорбилась, чем была разбита. Тогда он забыл о любви… А потом, душу посетил свет. То была кроткая и милая девушка, что обаяла его своим очарованием, своей наивностью. Она была на два года младше. Её звали Надя, и чёрт его знает, почему ей дали русское имя, но оно ей подходило. Белокурая и голубоглазая, точно ангел, которого Серж не видел ни в ком, кроме неё. Надя была чем-то простым, таким… таким похожим на него. Она любила чёрный чай, прыгала по лужам, звонко смеялась над глупыми шутками. Она была ангелом во плоти. Танкян так о ней заботился, с такой нежностью и кротостью, что казалось, они были только друг для друга, и никого больше не существовало в этом мире, кроме них двоих. Серж никогда не упускал момента подкинуть ей шоколадку или любую другую вкусность в сумку, когда они расходились в разные стороны. Он никогда не мог убедиться, что ей достаточно тепло, что ей достаточно комфортно, оттого сама мысль не поправить одеяло на ней, казалась невообразимой, недопустимой! Однажды, идя по улице с друзьями, один из них выкрикнул: «Кажется, это Надя!» и указал на пару, что целовалась неподалёку. Тогда Танкян пригляделся, и не поверил своим глазам, на девушке была та-же одежда, та же сумка… это… это была она. Но Серж отмахнулся от этого, как от чудовищного совпадения, а тем временем его кулаки сжимались, скулы дрожали, хоть он и глупо себя уверял: это не Надя… это не Надя… Хотелось разбить лицо товарищу, за то, что он указал на это. Лучше-бы он жил во лжи. Но долго такое продолжаться не могло… Однажды вечером случился «серьёзный разговор», и Танкян никогда не любил это слово, что, чаще всего, означало ссору. Они расстались. В тот вечер Серж насинячился, мотался по городу, накурился… влез в драку. То были Шаво и Джон. Больше он не видел ангела не в ком. Он не искал отношений. Он не искал никого. Он знал, что останется один одинёшенек на всю свою жизнь. Он знал, что никогда не отыщет родственную душу, и почти смирился с этим. Он знал, что если кто-то захочет жить для него — он впустит эту душу в свою жизнь. А пока-что он один. Пока-что нет той самой души, что будет хотеть жить для него одного. Но… случился Малакян. Почему-то, стоило только увидеть его второй раз, тогда, в кофейне, он понял — это снова… Эти мальчишеские глаза, это глупое и невинное хихиканье, это… нет! Не снова, нельзя… нельзя! И он отталкивал, держал на расстоянии… лучше быть просто друзьями. Близкими. Лучше просто горячо любить друга и обманывать себя глупыми правилами приличия, ведь у них же разница в возрасте!.. Это всё лучше, чем снова оказаться на обочине, той-же, что и раньше. За это он и поплатился… — Да пошёл ты! — Воскликнул Малакян. — Не могу поверить, что тебе настолько насрать на меня! — На секунду, Серж опешил. Неужели он действительно считает, что… Неожиданно, его кровь вскипела, обжигая вены, поражая нутро, заслоняя глаза пеленой боли, гнева, ярости, отчаяния, ненависти, обиды… кулаки сжались, скулы дрогнули, глаза вспыхнули яростным и всеобжигающим пламенем. Он оскалился, из-за чего меж глаз Малакяна блеснула молния испуга, но он быстро её смахнул. Не дождётся. Он хранил всё слишком долго. — Когда я хочу быть рядом — ты меня отталкиваешь. Когда я говорю о том, что… — он остановился, сглатывая мешающий комок: — ты даже не представляешь, насколько это больно и обидно, Серж. — Он обессиленно выдохнул, снова выпрямляясь во весь свой рост, чтобы казаться более уверенным, чтобы не быть размазнёй. Не дождётся. — Мне?.. — Слегка ошеломлённо и прерывисто вырвалось у старшего: — Мне, как раз, небыло насрать на тебя, всё это время, потому-что я хотел… — унижаться и сказать о своих чувствах?.. Быть тряпьём перед каким-то сопливым истеричкой, пусть он и знал совершенно другого Дарона? Не дождётся. — как ты… — он унял дрожь, — как ты смеешь?! — В руках вспыхнуло жгучее желание ударить мальчишку, но он унял это желание… попытался унять. — Как я смею? — Усмехнулся Дарон и, на этот раз, Серж сорвался вновь. Разъярённая ладонь впечаталась громким и звонким, горячим и разочаровующим шлепком прямо в смугловатую щёку. В секунду Серж, как ошпаренный, отшатнулся, ощущая чешущуюся боль в ладони, что горела. Малакян схватился за пылающую алым и обидным огнём щёку. Большие и до боли знакомые глаза округлились, наполняясь слезами. Зрачки, цвета лунго, забегали. Старшему до боли захотелось подскочить к мальчишке, всё исправить, заставить забыть… Но очень быстро это желание прошло. Настолько же быстро, как с губ большеглазого сорвались цепке, испепеляющие слова: — Да иди ты!.. — И он ушёл, оставив жалкую и угнетающую обиду, что стало ясно: уходит он навсегда, оставив ненависть и непрощение к старшему. Почему-то стало ясно: это конец всего, который он сам и развязал… и Дарон… Эти карие и невинные глаза. Глаза чистые, не погрязшие в пороках гордыни или злоязычия. Но, похоже, он был обманут. Это больше всего угнетало и заставляло ненавидеть эти глаза… улыбку. Детскую и милую, наивную и добрую… Серж закрыл глаза, с его губ сорвался, какой по счёту, тяжёлый, прерывистый выдох. Он тряхнул головой, смахивая кудри со своих, не по возрасту мудрых и измученных, глаз. Уже лёжа в мягкой кровати, прокалывающей шипами всю спину, не давая вдохнуть полной грудью, пронзая остротой насквозь, Серж не мог заснуть, ворочаясь, стиснув зубы, словно пытаясь пересилить боль. На секунду (но лишь на секунду!), он дал себе слабину, из-за чего на глазах появилась влага. И он до последнего уверял себя, что это не из-за Дарона. Это потому-что… потому-что прошлые разы заканчивались таким-же предательством, вот и всё. Он уверял себя так долго, как только мог, а потом остановил ход. Его мысли спутались, разум покрылся вязкой туманкой, в голове всплыло облако настоящих его мыслей: Малакян заставил его плакать, заставил отчаяться. И, наконец, он отмахнулся от этой мысли, засыпая в добром спокойствии и лжи, обволакивающей всего его, словно тот самый чёрный человек из снов, что не снились ему уже очень давно. Длинный и изворотливый, что был ужасом его ночей в детстве, что был гаванью спокойствия. Он был всем и ничем, как и его чувства горячей преданности и любви. Он зачерствел, чтобы выжить в этой суровости и пороках, что поглотили и его. — Ненавижу тебя. — Знакомый голос, — Ты просто рушишь всё, что любишь. Убиваешь себя, убиваешь всех, кто слишком близко, кто доверился тебе. Ты ничтожество, ты сдохнешь в одиночестве, и никто даже не вспомнит, потому-что ты просто жалкий и убогий человек. У тебя нет амбиций, у тебя нет целей, ты просто идёшь на край, не зная зачем. И ты уже пришел, ты уже там. Ты просто непонятый идиот, что пытался выбраться, но у тебя не получилось, потому-что ты один, ты никто, ты пустое место. Для родителей. Для себя. Для людей. Для меня. Ты лишь сгнившая оболочка, каркас, от которого не осталось ничего. Ты просто урод, ты жуткое создание, что идёт на дно и пытается унести всё за собой, будто надеясь, что кто-то добровольно пойдет за тобой на этот край. Ты не оставляешь никому выбора, ты просто убил меня, ты убил себя, всех, кто тебя любил, всех кого любил ты сам. Ты виноват. Хочешь приблизить конец своего идиотизма? Так просто шагни в эту вечность, и ты прекратишь нести страдания и ужас в этот мир, и боль, приносимую тобой. Словно в тебе заключен ад, который поглотил тебя, и теперь поглощает других. Ты спровоцировал огонь в своей душе. Ты спровоцировал это. И свою кончину. Пусть ты всё ещё жив, ты тоже её спровоцировал. Ты просто убийца. Убийца и жертва в собственной сюите. Закончи своё дело, прекрати нести разрушающую анархию своего ада, в мир. Ты умер ещё давно, в душе, закончи со своей физической оболочкой. Он спокойно открыл глаза. Так-же спокойно, как будто он просто проснулся, потому-что так нужно. Почему-то всё было слишком обычным. Слишком ожидаемым. Слишком нормальным. Разве-что всё меняло осознание, что это был сон. Обычно, ему не снятся сны. Снились в детстве, а когда связался с травой, эмоций было так мало, что их совсем не хватало на сны. И сейчас… Сейчас эмоций было слишком много. Танкян снова прикрыл глаза, пытаясь заснуть, замечая, что утро ещё не совсем настало. То есть, нет, была ночь!.. Минут десять нервных ворчаний, обернулись проклинаниями Малакяна. Точнее, испепеляющей ненавистью к новому объекту вдохновения, обожания, нового биения сердца! Вот что бесило его ещё больше. То, что, несмотря на взаимную ненависть, Дарон оставался чем-то родным и… важным. Это он проклинал. Ненавидел. Хотел ненавидеть… Серж никогда не был глупым, глупым, чтобы прощать предательство. Предал один раз — значит, предаст и ещё… и ещё… И Малакян был предателем, больше, он был глупым подростком, что считал себя взрослым. Он был… тупым младшим братом. Если это можно было назвать «братскими» отношениями. Если можно было назвать «братским», желание заботиться как о любимом человеке, касаться… целовать… быть рядом… Это… это его бесило. Уже не чувствуешь, что теряешь человека, ты его потерял, а чувства никуда не делись. Это не только бесило, это его… угнетало. Будто он тряпка, что вновь позволил вытереть о себя ноги, забыв о всякой гордости. И всё ради каких-то глупых чувств… дурь.

***

Бессонная ночь не особо его заботила. Как и всё сущее, в последнее время. Все проблемы быстро растворялись. Обычно, когда он пьян, он — Серж. Весёлый, беззаботный, в целом, как и в трезвости. Когда он безнадёжно пьян, да ещё и от любви — это меланхоличный кусок дерьма, что не видит дальше своего острого носа. Сейчас он был не просто пьян, он был пьян от горечи. Почти тоже самое, что и от любви, только с грубыми настроениями. Всё сущее смешалось в багровую, или чёрт знает какую, сюиту, что плясала вокруг него людьми в алкомаркете. Что отдавалась острыми взглядами на улице, в отеле… взглядами от друзей. Вечером, когда он сидел на кухне, к нему постучали. Серж не придал этому значения, вряд ли что-то важное, просто работники отеля. Он сделал вид, что его нет в номере. В дверь постучали немного настойчивее. Серж злобно выругался; из-за двери послышалось несвязное бормотание, потом чуть громче, громче. Потом, послышались шаги от двери, тут Танкян выдохнул, наконец-то отстали со своими услугами… Дверь распахнулась. Серж не на шутку напугался. Сейчас как увидят, как выселят!.. Он начал судорожно сгребать склянки в один угол, изредка, тихо матерясь, от сильного грохота. — Да-да!.. Сейчас!.. Кх-м… да не стучи ты!.. — Продолжал ругаться кудрявый, уже почти закончив. Посуду и пепельницу он решил не ликвидировать, а что они скажут? Что он ел? Или курил в номере, где есть пепельница? Бред! Лучше сосредоточиться на важном. Сидя на корточках, он пытался впихнуть бутылки куда подальше, обливаясь холодным потом, миссия невыполнима, какая-то! В кухню зашли. На секунду его охватил испуг, затем, раздражение. — Мужик, — протянул Одаджян. — ты где пропадаешь? — Какой-же ты идиот, Шаво! — Шикнул Серж. Шаво вскинул брови в непонимании. — Почему?.. — Голос его звучал встревожено, несколько оскорблённо, словно старший ранил его грёбанное сердце — Да потому, что ты пришёл сюда, без всякой на то причины. — Он встал, отшатнувшись. Его брови насупились в недовольстве. Горьком таком, злом. — Но причина есть! — Робко воскликнул Одаджян, от высоты тона у Сержа аж уши порезало. — Тебя не видно уже недели две, а когда я захожу в номер, я вижу что ты не просыхаешь!.. — Серж деловито поднял подбородок, мол, очень уважительная причина. — Ясно. — Коротко добавил он. — А как-же запись, концерты?.. У нас уже деньги на исходе! Ты вообще откуда деньги на бухло берёшь? — Шаво стал в защитную позу, скрестив руки на груди, зная, что в таком состоянии Серж почти-что ходячая бомба. — Не твоё дело, — буркнул Танкян. — Может тебе подыскать работу? Не?.. — Ты, блять, такой умный! — Завёлся Одаджян. Он тоже ходячая бомба. Только не когда пьян, а всегда. — Знаешь что? Ты просто слабак. Ясно? В место того, чтобы взяться за голову, ты страдаешь по всякой херне и гробишь то, что строил годами. — Прыснул он. И Серж понимал, что это правда, но это было как красная тряпка. — Не тебе ли меня поучать?!.. — Выцедил он. — Мне, — цокнул Шаво. — Если бы я так убивался из-за какой-то херни, Лос-Анджелес уже бы смыло к чёрту. — А причём здесь ты?.. — Выплюнул Серж. Шаво, на секунду, застопорился. — Не причём, — пожал плечами он. — я просто…; — Пока. — Твёрдо выпалил Серж, оборвав младшего на полу-слове. Шаво поджал губы, но врождённая упёртость не дала отступить, даже если Серж начнёт буянить. — Почему ты себя от всех оградил, и не даёшь помочь?.. — Выдохнул Одаджян. — Ты же знаешь, насколько ты нам всем дорог, — Может быть, тебе правда лучше уйти, Шав? — Серж присел на кухонный диван, приглашая младшего сесть рядом, но тот остался стоять. — Если ты пришёл меня осуждать или отчитывать — то это не самое лучшее время, для такого. Мне и без тебя хуёво. — Эй, я не хочу заёбывать тебя, — он скинул руки. — Я просто не хочу, чтобы всё закончилось так, лады? Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы быть спокойным. — Так никто и не просит тебя приходить ко мне в номер, и беспокоиться за меня. — Пожал плечами он. — Никто. Ясно тебе?.. Тебе должно быть насрать на меня и на мою жизнь, — к горлу подступил ком. Слишком непривычно, что кому-то не всё-равно на его жизнь. Шаво помотал головой. — Но мне не насрать… В любом случае… — Он развернулся, в пол оборота глядя на друга, взглядом, который Серж не мог прочитать… хотя нет, мог!.. Это был взгляд хозяина собаки, собаки, которую ведут на усыпление. Словно кричащий «это, кажется, конец… мы его потеряли.» Серж лихо утёр нос. — приходи, если захочешь перестать гробить себе жизнь, и покурить травки. — Шаво напоследок взглянул на друга, за тем пошёл в сторону двери. Сержу было жаль, что он не остался ещё на чуть-чуть. Дарон слегка отшатнулся, увидев как Рик быстро, отточенными движениями, сбивает белый порошок в аккуратную дорожку. На секунду, Рикори взглянул на него. Он смотрел такими добрыми глазами, что любые плохие мысли Малакяна развеялись. Он подсел рядом. Когда вторая дорожка была сбита, Рик лукаво улыбнулся, взяв ранее приготовленную трубочку. — Повторяй, — он привскинул брови, наклонился к дорожке и втянул дурь через трубочку. Он едва дёрнулся, откинув голову назад, ощущая щипоту и онемение в носу. Дарон беспрекословно последовал его примеру. Мелкого не хватило на всю дорожку, он отшатнулся быстро, жмурясь и машинально пытаясь выбить дурь из носа. Голубоглазый лукавый похлопал его о плечу, смеясь. Через какое-то время, Дарон потерял связь с реальностью. И давайте будем честными, кокаин — лучшее, что случалось с Дароном. Ведь именно тогда, он почувствовал полное спокойствие и невесомость всех его проблем. Словно-бы весь мир остановился, стоило ему затянуться, всё успокоилось. С каждым вдохом, он чувствовал спокойствие, словно бы воздух — и был тем самым блаженством, которое он так долго искал. Но было ещё кое-что. Безумие. Между этим спокойствием, что напоминало собой самое начало его жизни и конец. Безумье. Словно бы эта сюита никогда его не покинет. Тогда Дарон вдыхал больше и больше воздуха. И да, ему становилось легче. И уже неважно было, что он чувствует на самом деле, эта боль пройдёт, стоит ему только затянуться. Снова и снова. И Рик казался самой близкой ему душой, потому-что он чувствовал сейчас то-же самое блаженство. Но, через некоторое время, становилось почти невыносимо. Будто он умирает, и с каждым выдохом блаженства, он выдыхает весь запас кислорода. Сначала, он испугался, думая, что это конец. Но, вскоре, он совсем привык к этой боли и грусти, что наполняла его лёгкие, вместо воздуха. В конце-концов, он осознал, что весь кайф затевался только ради этого мгновения боли и меланхолии. Он почувствовал, что жил до этого момента — только ради этого самого кайфа. <i> Дарон почувствовал, как его раздевают. Как слёзы стекают о лицу. Сорванное горло. Он умолял не делать этого, но это ему не помогло. Вскоре он ощутил сильную боль, шлепки, что следовали за болью внутри. Он отпирался изо всех сил, но он был слишком слаб, чтобы это работало. И самым заветным желанием для него стало лишь одно — чтобы это всё поскорее прекратилось. <i/> Дарон стоял перед большим, красивым зеркалом в ванной, разглядывая шею, плечи, руки до локтей, всё, до чего он мог дотянуться. Спина немного ныла. На плече остались отпечатки сжатия. Глаза наполнились слезами, дыхание участилось. Он облизнул пересохшие губы. Его пугало не то, что Рикори его ударил. Далеко не то, что это не в первый раз. Его пугало не насилие, а то, что несмотря не на что, ему некуда возвращаться. Особенно то, что он всё-равно продолжал любить Рика. Любить, потому-что ему нужно, чтобы кто-то был рядом. Потому-что ему некого больше любить. А без любви он — ничто. Он прикрыл рот рукой, отворачивая голову в сторону, чтобы получше рассмотреть следы на шее. Он снова моргнул, и с глаз сорвались, какие по счёту, слёзы. Мальчишка быстро смахнул их и вышел из ванной. В последнее время, они часто ссорились. Сначала, Рик был кем-то, вроде джентльмена. Он заботился о Дароне, любил его, ожидая того-же взамен. Но потом, когда они стали достаточно близки, Рикори стал совсем другим. И Дарон до последнего уверял себя, что ему кажется, что у старшего просто такие времена, или, быть может, он ведёт себя неправильно. Ведь Бланчард так много делает для него, а он попусту истерит. Но так не могло продолжаться вечно. — Почему ты всё сводишь к сексу? — Дарон слегка остановил любовника, глядя тому в глаза. Он снова взглянул на него своими безотказными глазами, и Дарон отпустил его, давая поцеловать себя. Снова и снова. Это его напрягало. Но что он мог сделать? Он во многом так думал, ведь если он откажет ему в любви — это будет считаться страшным эгоизмом. Ведь Рик его так любит, а он… До боли не хотелось ссориться с Рикори, прямо сейчас, в момент, когда всё так хорошо. Сегодня Рик вернулся пьяным, и Дарон бы не предал этому особого значения, если бы у того не было плохого настроения. Перепалка обернулась чем-то ужасным. Он не помнит чего-то конкретно. Помнит как Рик прижал его к кровати, раздевая. Помнит, как он отпирался, один раз, даже укусив старшего, тут же пожалев об этом, ведь стало больнее. Помнит шлепки, боль, привкус собственных слёз. Он старался думать, что это всё — неправда, вымысел, что Рик не может сделать то, чего он боялся больше всего на свете. Он помнит, как тот кончил с громким стоном, как он лёг поодаль от Дарона и заснул. Помнит, как старался не разрыдаться в голос, от боли, не только физической. Помнит большую ссору утром, и то, как он собрал некоторые свои вещи, коих накопилось много, и ушёл, заливаясь слезами. Идти было некуда, и он пошёл в единственное место, которое пришло в голову. Он шёл, плакал и проклинал себя, за то, что был таким идиотом, что он грязная шлюха, и всем нужен от него только секс, не в зависимости от того, хочет он, или нет. И единственный человек, который, возможно, когда-то его в правду любил — Серж, но он его оттолкнул, променял на слишком красивую обертку. Слишком красивую и идеальную, чтобы быть правдой. Ему потребовалось некоторое время, чтобы решиться шагнуть в отель и снять номер. Остальной день он провалялся в кровати, не зная, куда ему деться. — Дарон? — Похмурил брови Шаво, но, затем, расплылся в мягкой, дружеской улыбке. — Проходи. — Нет-нет, спасибо, — учтиво отозвался Малакян. — Я пришёл к тебе с одним делом… может, выйдем? — Одаджян пожал плечами вынул из ветровки пачку сигарет, и вышагнул за пределы номера, к Дарону. Тот был мрачнее тучи, но, всё-же, вымученно улыбнулся, в ответ на вопрос Шаво, про то, где он пропадал всё это время. Ему пришлось сглотнуть неприятный ком, когда старший заикнулся о продюсере, и их отношениях. — Я… — Он моргнул, чтобы пелена слёз не сорвалась. — всё кончено, Шав. — Но ведь, — он вставил в рот сигарету, — всё же хорошо, так? — В полном поряде, — голос дрогнул. Шаво слишком хорошо знал малого, чтобы поверить, но так-же слишком хорошо знал, чтобы не отстать. Он всё-равно не сдастся. — Так… ты уже видел Сержа? — Боязливо спросил высокий, но Дарон отсёк. — Нет. Он… — мелкий сглотнул, — он очень сильно на меня злится? — Злится — не то слово. — правдиво ответил Шаварш. — он не просыхает уже недели три, как ты ушёл. У вас там как?.. Всё слишком… — он остановился, после того как взглянул на лицо Дарона. — ужасно?.. — Я такой идиот, чувак, такой придурок!.. — Он всхлипнул. Уже не стыдно за слёзы. — Я всё заруинил, всё! — Тише, мужик, — Шаво коснулся его плеча, протягивая сигарету и зажигалку. Трясущимися руками, Дарон не сразу смог поджечь зажигалку, понимая, что устроил сцену. — Может, всё не так плохо, как ты думаешь? Дарон покачал головой, пытаясь успокоится, что вышло весьма успешно. — Я столько всего натворил, он мне доверял, а я… — тихо повторял Дарон. — Мог бы я обернуть время вспять!.. — Но ты не можешь, — твёрдо отсёк Шаво. — Да, может ты и натворил… много всего. Но ты не можешь отрицать, что это случилось и уже ничего не вернуть. — Он заставил Дарона взглянуть на себя. — Иногда, твои поступки будут мешать жизни, ты это, я думаю, и так знаешь. Но не стоит зацикливаться на одном. Твой поступок — маленький и глупый, а мир огромен. — Дарон похмурил глаза, стараясь не улыбаться так сильно, что его кривые зубы становятся видны. — Что с тобой произошло, пока меня не было?.. — Усмехнулся он. Шаво машинально коснулся зажившего носа. — Один мой чокнутый знакомый, — он кивнул в бок. — как то сказал мне одну мудрую вещь: ты был придурок, просто не будь им сейчас. — Он украдкой взглянул на мальчишку, что уже не старался сдержать улыбку. — А потом простил мне одну херню. — Он почувствовал как чьи-то руки обхватили его где-то в районе выше талии. — Я люблю тебя, — гнусаво отозвался Дарон. Шаво положил длинные руки на его плечи, посмеиваясь. — Я тоже… — усмехнулся он. — ой мать… я тоже!.. — слабо захихикал. — даёшь карт-бланш на шутки про гомосеков? — Дарон отпрянул, посмеиваясь. — У меня нет выбора, — пожал плечами он. — слушай, а давай это… — он вытер нос. — давай напьёмся? — Шаво ярче заулыбался. — Моя очередь. Что с тобой произошло, малой? — Дарон выдохнул. — Это грустно и больно, но, вкратце, я увидел другую сторону медали. — … грех не насинячиться, — кивнул высокий. — а ты пил когда-нить ром? — А Дарон на него глаза вытаращил, и смотрит.
Примечания:
Отношение автора к критике
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.
Права на все произведения, опубликованные на сайте, принадлежат авторам произведений. Администрация не несет ответственности за содержание работ.