ID работы: 12215260

Потеряшка

Слэш
NC-17
Завершён
50
автор
monshery бета
Размер:
205 страниц, 17 частей
Описание:
Примечания:
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора / переводчика
Поделиться:
Награды от читателей:
50 Нравится 35 Отзывы 8 В сборник Скачать

часть 𝟙𝟞/𝟙: потеряшка (конец истории)

Настройки текста
Примечания:
Неделя жизни в отеле, и, наконец-то, они смогли снять тот самый дешёвый дом, что снимали и прежде. Осталось только мелкую в школу устроить, всего-то. Сейчас, двое сидят на кухне. Один почти доел, второй с жадностью уплетал макароны старшего товарища — одно из многих блюд, что в совершенстве мог приготовить Долмаян. Тот выглядел каторжно, скорее, даже измученным. И кто его знает, в чём дело. В том, что он только что пропахал у плиты, или то, что они ещё даже не разложили сумки, после вчерашней суматохи переноса вещей из отеля в дом. А ведь нужно ещё арендованную машину загнать… чёрт бы побрал этого авантюриста. — Ты… — Долмаян, не находя слов на ходу, хоть и обладал каким-никаким даром красноречия, заткнулся, поджимая губы. Одаджян, по-Одаджяновски, с набитым макаронами ртом, словно он хомяк, что запасся на случай хомячьего апокалипсиса, уставился на старшего, словно говоря ему продолжать. — Я собираюсь на кладбище сходить, хочешь со мной? — Наконец, с долей смущения, возможно, даже растерянности и волнения, выпалил «гризли», в прошлом, малой. Шаварш смерил его взглядом, откинулся на спинку стула, глядя на его лицо, так, словно читая его насквозь. Он, дожевав очередное «что попроще, да поострее», вновь глянул в, всегда собранные, глаза, которые сейчас, чёрт знает почему, напоминали собой глаза провинившегося ребёнка, что украл печенье с кухни до обеда. — Да? — Очень… очень многозначительно! То-бишь, Джон ещё больше раскраснелся, как будто говорил за обедом о непристойностях. Например, о политике. Та ещё непристойность, как говорила мама. — Ты же говорил, что не сунешься туда… больше. — В памяти всплыл стыднейший случай, где-то пару недель после аварии, как Долмаян в час ночи приперся пьяный вдребезги, что-то лепетал про родителей и про то, какой он придурок. В прочем, никто из двоих не вспоминал об этом в слух и друг при друге, до этого момента, естественно. — Да, но, я думаю, что сейчас смогу. Мне это нужно, понимаешь? — Джон попустил глаза, ковыряясь в тарелке, в которой было почти пусто. — Так… — Несмело продолжил он. — Не хочешь со мной? — Обычный Долмаян и не спросил бы такого. Обычный Долмаян, в общем-то, и не сунулся бы на сантиметр к кладбищу. Но сейчас всё было иначе. Совершенно. Шаво, заметив, что вопрос о том, хочет ли он пройтись с ним, звучит как слёзная просьба не оставлять его, кивнул. Почему-то, сейчас, он заметил некий испуг в глазах старшего, словно он не крепкий мужчина, а мальчик, что боится оставаться один в тёмной комнате. — Свидания на кладбище у меня ещё небыло. — Еденько, но с долей некого волнения, промолвил Шаварш, снимая с вилки последние макароны. Джон, немного облегчённо, выдохнул, в который раз убеждаясь: Одаджян всегда «такой», и это чертовски по-Одаджяновски! Долмаян вспоминал дорогу к нужным могилам, изредка смущённо поглядывая на Шаво, который шёл дико смеясь, то и дело хлопая Джона по плечу, чтобы тот обратил внимание на смешные фамилии на надгробьях. Джон, не удосуживаясь даже взглянуть, кивал, вымученно улыбаясь, словно бы он принял во внимание, и чуть ли не сильнее Одаджяна «рад» этим чудным фамилиям!       На самом деле, атмосфера стояла напрягающая. Что Джону, что Шаво, хоть по виду второго и не скажешь, не было смешно, даже не весело. Просто один шёл как на каторгу, хотя он и хотел вернуться на это место, чтобы закрыть этот «вопрос» семьи и последних трёх лет. А второй… Второй был просто Шаваршем. Глупо хихикал, подмечая бледный вид товарища, пытался завести диалог. В общем, это Одаджян собственной персоной. Все думают, что у него у самого по себе такой характер, но, на самом деле, то была его неловкость и замкнутость. Хочется поддержать Джона, но как? Он у него один знакомый, у которого такая ситуация. А тем более, таких странных отношений у него никогда не было! Были нытики, были непрошибаемые, а есть Джон. Тот ещё фрукт!.. По мнению Шаво, что шёл позади подтянутого барабанщика и, волей-неволей, пялился на его неловкую и неспециальную походку от бедра, персик. Шли тихо и спешно. Тихо, что аж в ушах пищало, а каждый вдох и выдох отдавался неловкостью. Так шли… шли… И, господь, словно шли сорок лет по пустыне, наконец дошли! То была окраина кладбища. Не особо ухоженная, не особо посещаемая… в целом она была «не особо». Что-ж тут поделаешь, дёшево и сердито, как и полагается безродному мальчишке семнадцати лет. И это касалось всего. Два беленьких креста под стволом большой, плакучей ивы. Даже, в чём-то, красиво. Только ни один, ни второй, сразу не поняли, в чём. Позже тоже не поняли… Шаво глядел, то на товарища, что стоял перед крестами как вкопанный, то на толстый ствол ивы, такой похожей на ту, на которую он постоянно лазил с Малакяном и другими мальчишками в детстве. Двое двухметровых стесняшек стояли. Стояли молча и неловко. Долмаяна пробила дрожь и лёгкий озноб. С ним и желание напиться с горести от того, что он такой тряпка. Он сглотнул, оборачиваясь на Шаво, что с грохотом упал на землю, опираясь спиной на ствол несчастного дерева, которому выпала участь расти среди мертвецов. И почему не рядом со школой, или в зелёном парке, где играют детишки? На секунду, Шаво туманно задумался над философией этого дерева, восхищаясь его глубокой мудростью и несчастностью. Вообще, он любил думать про такие простые вещи, искать в них что-то новое, необычное, не такое, как все. Из этих «не такое, как все», его вырвала грузная туша Джона, плюхнувшаяся на место рядом, осторожненько облокачиваясь на ствол ивы. Они ещё некоторое время молчали, сидя и глядя кто куда. Кто на могилы собственных родителей, кто на объект обожаний, у которого выражение лица менялось с каждой секундой. То сдвинутые ко лбу брови, то мягкая улыбка, то зажмурившиеся глаза, словно осознающие весь пиздец вокруг них. В общем и целом, оттеночно. — О чём задумался? — Наконец, выпалил Одаджян, немного косясь в сторону леса, что был дальше кладбища. Джон кратко выдохнул, словно решаясь, сейчас, или никогда!.. Потом, снова помолчал, поджав губы и, наконец решившись, помолчал ещё чуток. Странно это. Приходит к родителям с… а кто ему вообще Одаджян? Друг? Странно, что два друга спят… делятся поддержкой… заботятся… а теперь «друг» тут, рядом с ним, когда он больше всего ему нужен. Это даже в чём-то глупо и неправильно, пронеслось в голове старшего парняги. — Да не о чём, — хмыкнул он. — Мы друзья, Шав? — Одаджян на секунду опешил, не ожидая такого вопроса. Но коль уж спросил, придётся отвечать… — Значит, не о чём, да? — Отшутился он. — Так, всё-таки, о чём?.. — Секунду, Джон помолчал. Затем, обернулся, рыща в карманах что-то похожее на пачку сигарет, через секунду поняв, что забыл такую, не побоюсь такого слова, жизненно необходимую вещь, дома. Шаво, смекнув, достал две сигареты из собственной пачки. — Да о том, — он прикурил, — что они не особо хотели сына — … — он выдохнул дым, вместо слова, словно давая Шаваршу додумать самому, какого сына они не особо хотели; уставившись на лицо, покрытое родинками, он выгнул бровь, ожидая колкости, утешения, или забвенного молчания. Уж как знать. — Чтобы их сын был счастлив? Критично, — он со скепсисом затянулся. — Мне кажется, другое. — Джон безразлично отвернул голову, затягиваясь горечью и обидой, поглотившей его за столькие года. — Такие, обычно, не заводят семей, там, знаешь… такие порицаются, — Шаво понимающе кивнул. — Так что… я их понимаю. — Я тоже. — Он снова учтиво кинул, затягиваясь жгучим дымом. — Мне кажется, они не столько ненавидели твой выбор, — он усмехнулся кривой улыбочкой, на слове «выбор». — сколько просто не понимали. И боялись. Потому-что не понимали. — Джон снова взглянул на него. — Ты тоже боялся того — чего не понимал. — Я не понимал? — Скептично процедил сквозь зубы Долмаян, словно каждое слово давалось с болью, что превращалась в гнев, а гнев в смирение. — Не понимаешь, — торопливо поправил самого себя Шаво, за тем, немного поморщился, понимая, что, только-что, загубил собственное положение. — Они просто хотели, чтобы ты не столкнулся с жестокостью, по-этому хотели отбить у тебя всякое желание любить … — Он недоговорил. — Думаешь самый умный, да? — Беззлобно шикнул старший, тут же отдёргивая себя от укора. Шаво-же говорит это с самыми добрыми намерениями, на что-ж он так себя по-скотски ведёт? — Я, как раз, так не считаю, Джон, — со смешком вырвалось у Шаво. — Все предки похожи, — Не все, -; он заспорил, игнорировав голос в голове, чей крик сменился с «не лезь — утопит!», на «что-же ты за скотина, Джон?». Он самоиронично усмехнулся глазами, чьи искры невесело заметали во все стороны, обжигая и опаляя. — Но все хотят одного и того-же — облегчить жизнь чаду, и без разницы, кого он любит. Если бы нормальных порицали так же, они бы били по рукам «нормальных». — Он сделал акцент на последнем слове. Тут «наши», там — «чужие», интересно, как мы проводим эту нашесть и чуждость. — Одна херня — они боялись, что с тобой что-то сделают, — Одаджян глядел на того, с кем непременно могут сделать. Он слишком хрупкий, слишком ранимый и нежный, чтобы не бояться осуждения, насмешек, чужих слов. Долмаян поджал губы, пряча глаза. Джон правда не хотел. Точнее хотел, но… не совсем. Олли облизнул собственные губы, глядя на метающие искры в глазах друга. Джон с испугом выпалил: — Я совсем не то имел ввиду! — Он было опешил, глядя как объект обожания снова тянется к нему, прикрыв глаза, слегка приоткрыв рот, ожидая действий мальчишки, зная, что именно он сейчас сделает. Сначала Долмаян мягко поцеловал его, малость отстраняясь, будто на пробу. Затем, снова прильнул к чужим губам, неумело и так по-мальчишески неряшливо, снова целуя свой первый объект вдохновения. На самом деле, это он всё заруинил. Всё испортил. Всё сломал. В глазах защипало, но он быстро отдёрнул себя, возвращаясь в привычное спокойное русло внешне, срываясь на крик внутри. — Да, думаю… — он вздохнул, — думаю ты в чём-то прав. — Знаю — кратко выпалил Шаво. — Я их понимаю потому, что сам прошёл через такое, то есть… понимаю их волнение, — Он коснулся чужого плеча, но Долмаян торопливо отдёрнул, осознавая, что вот-вот и он сорвётся с петель и… Шаво на секунду застыл, видя, как по смугловатому лицу скатились слёзы. Холодные такие, неосознанные. Джон, почувствовав этот ошарашенный взгляд, вдруг отдёрнулся, понимая, что допустил слабость… что устроил сцену «пожалейти-и несчастного сиротку!..». Быстро утёр щёки, словно и не было этого, тотчас-же уставившись на Одаджяна. Вышеупомянутый оторвал взгляд от красных щёк, по которым едва-ли усели скатиться слёзы, слёзы откровения, как их обладатель утёр их, и снова закрылся, не желая, чтобы хоть кто-то видел его без маски, почти всю его наготу!.. — Извини, у меня такое бывает, — виновато выпалил старший, словно желая, чтобы Шаво забыл то, что увидел. Но он только хмыкнул, отворачиваясь. Многозначительно. — Я не такой вовсе, — зачем только сказал? Идиот!.. Обругал он себя. — Не могу поверить, что мой сын!.. — Отец чуть-ли не схватился за голову, помахивая краткой запиской: «сегодня не смогу, целую, Олл». Они часто передавали друг другу записки. Долмаян, сколько себя помнит, мог хоть через каждый урок бегать к маленькой телефонной будке, чтобы найти там невзрачную бумажку, тут-же, торопливо отписывая ответ. Через час прибегал, а своей записки уже не видел. И оставалось только гадать, Олли забрал её, или, быть может, кто другой? Почему-то, в этот раз, пришла мысль оставить эту записку, впервые видя в ней заветное и тронувшее «целую». Он попался. Влюблённый идиот. Почему-то, его не столько охватил страх, сколько разочарование и злоба. Примерно та-же, что, наверное, охватила отца. — Это нормально, — младший немного поёжился на месте, из-за того, что костлявый зад больно упёрся в землю. — Да… — Хрипло протянул Джон, с долей вымученности. Ведь знал, это не нормально, разрыдаться перед другом… или не другом, а кем-то ещё… — Я… — Он помямлил, — Кто мы друг-другу, Шав? — Одаджян на секунду опешил, оттого вставленная в рот сигарета неловко повисла на нижней губе. Он пытался увильнуть от вопроса в первый раз, но, похоже, ему уже никуда не деться. — Не знаю, — он глупо пожал плечами, снова вставив сигарету в рот, прикуривая. — Мы типа вместе и живём под одной крышей… семья, может? — Он выдохнул жгучий дым. Долмаян потянулся к чужой руке, в которой была пачка сигарет, Одаджян беспрекословно дал другу картонку. Пусто. Джон, в который раз убедившись, что пачка точно пустая, а он точно забыл сигареты, вздохнул. Придётся без сигарет. Пользуясь моментом, младший толкнул друга в плечо, словно чтобы привлечь внимание. Долмаян, нехотя, обернулся, тут-же встречаясь с рукой, что протянула ему сигарету, мол, ла-а-дно, поделюсь. На секунду, опешив, двухметровая кисейная барышня, раскраснелась, понимая: хочет-нехочет, хотя, на самом деле, очень даже хочет, нужно принять. Он взял короткими, полноватыми пальцами, папиросу, на секунду засмотревшись на длинные, бледные, талантливые пальцы. — Ты прав, — кивнул Джон, пряча глаза под длинными ресницами. — Знаешь, иногда, я думаю, что проклят. — Джон выдохнул дым дотлевающей сигареты. Шаво с интересом уставился на старшего товарища, улавливая такой редкий момент откровения. — С начала из-за того, что я такой, потом, из-за родителей, а потом, — он со стыдом спрятал глаза, его голос сделался тихим и слишком уж разглаженным — потом ты… — Неужели ты?.. — Зелёные глаза наполнились слезами. Джон украдкой спрятал свои. — Ты лжёшь!.. Ещё пару дней назад всё было иначе. — Неужели? — Хмыкнул Долмаян, скрывая срывающийся голос. — Думаешь, что ты первый? — Почему ты говоришь такие вещи? — Парнишка с русыми волосами хотел было встать, но темноволосый тут-же навис над ним. — Я же знаю, что ты думаешь совсем иначе! — Карие глаза тотчас-же опешили, почувствовав себя прозрачным. — Так мне не привыкать. — Уняв подступающие слёзы, выцедил смугленький мальчишка, отворачиваясь от возлюбленного в раздевалке, давая волю слезам. И он ушёл. Лучше бы они никогда не виделись. И после этого они никогда не пересекались. Джон знал куда ходит Олли, а Олли знал куда ходит Джон, и оба не искали встречи. Джон — потому-что не мог смотреть в эти глаза. Олли — потому-что Джон обманывал его в чём-то сокровенном. Отец всегда был его другом, действительно другом. Получить его одобрение было гордостью, огорчить было не то-что страшно, скорее стыдливо, стыдливо потерять его авторитет и уважение. К отцу всегда можно было прийти за советом, у них были общие интересы, они всегда были достаточно близки. Разве-что тот случай с запиской, но Долмаян его не винит, и никогда не сможет. Возможно, может быть он прав? Это всё дурь, это неправильно, стоит выбросить эту дрянь из головы? Больше он не общался с Олли, было жутко видеть его, сердце выпрыгивало из груди, но нельзя, ведь это бредни, ведь это ужасно. Джон перестал ходить на бег, на футбол, он пошёл в биологию, обвалившись книгами. А что? Тихое, умеренное, и, в принципе, если себя заставить, то, может, ему понравится. — Блять, Шав, ты бы знал, какой я идиот!.. — Он снова попытался унять дрожащий голос. — Я всё делаю только хуже, а думаю, что, поступаю правильно, я такой придурок, я… — Но он недоговорил, глаза застелила в миг сорвавшаяся пелена слёз. — Хватит!.. — Вдруг резко отдёрнул младший, его скулы малость дрогнули, оттого Джон так не по-Долмаяновски подскочил на месте, не ожидав такого резкого Шаварша. Тот выдохнул, став более мягче. — Извини, я просто… просто впервые вижу тебя… — он поджал губы, не зная какое слово подобрать. — живого. Я вообще, иногда, не знаю, как себя с тобой вести! — Он взмахнул расстопыренными пальцами. — Ты… — он выдохнул. — ты даже не представляешь, насколько я проклинаю это, — Извини, — снова выпалил Джон. — мне жаль, — И прекрати уже извиняться! — Воскликнул младший — Я чувствую себя куском дерьма, когда ты извиняешься. — Долмаян учтиво кивнул, а в голове всплыла глупая мысль сказать: «извини», словно бы давая понять, насколько ему жаль, но он отсёк. — Разве ты ещё не понял, что я хочу быть рядом с тобой, а не с тем, чем ты хочешь казаться? — Он выдохнул, в прошлый раз, после этих слов ему почти сломали нос. — Я это… люблю тебя! — Как камень с души. Джон виновато спрятал глаза, нахмурив густые брови. Длинные ресницы быстро моргнули, словно пытаясь унять слёзы. — Ты не можешь меня разочаровать, что-бы ты не сделал, понимаешь? — да… да. — замялся тот, от чужого дара проницательности, опять он будто прозрачный, или это просто он слишком глуп, чтобы тщательно скрывать? Почему-то, Одаджян вспомнил события пятилетней давности… Нужно было сделать проект, маленький, но достаточно важный в четверти. Что-то про английскую литературу. Было тихо, почти безлюдно, может, один-два очкарика мешались под ногами. В далёком углу, на который у тебя в последнюю очередь упадёт взгляд, сидел парень, не сказать, что он до этого его не знал, как тут его не знать, недавно, на уроке химии, такое началось! В общем, увлечённый наукой, безумный гений, сжёг парту. Крику было… Шаво подсел, наконец найдя какую-то книженцию по теме. И не сказать, что он подсел только ради бунтарской натуры ретивого. Скорее, то была корысть, ведь он знал: друзей спортсменов или на них смахивающих — не бьют, не трогают, бояться даже взглянуть в их сторону. — Как фаер-шоу? — Несмело, но с задоринкой, выпалил Шаво, который был больше ходячим шилом в заднице, чем спокойным и созидательным. Джон украдкой на него глянул, снова уставился в открытую книгу. — Э… я имею ввиду, ты же специально её сжёг, чтобы нам отменили уроки?.. — Снова, быстро, как по бегущей строке, пролепетал младший, ожидая познакомится с настоящим оторвой. — Кру-у-то!.. — Протянул Одаджян, не дожидаясь ответа. Здоровяк, который внушал некую опасность, хоть и выглядел как среднестатистический школьник, наконец удостоил кудрявого малолетнего взглядом. Зачем-то, он особенно всмотрелся в его волосы, и был-бы он не таким внимательным, он бы не заметил еле-видной, отливающей в свете апрельского солнца, рыжины, что играла тёплыми, апельсиновыми красками на волосах приставучего малолетки. — Заткнись, а? — Протароторил Долмаян, пытаясь показаться более угрожающим и внушительным. Одаджян слегка привскинул брови, утёр нос, затем, шмыгнув им, глянул в глаза старшему. Через минуту этого пяленья, Джон слегка покосился на малолетку. Почему он смотрит? Может, с ним что-то не так? Долмаян начал без конца поправлять волосы, стараясь показывать всем своим видом непринуждённость и спокойствие. Актёр, как выяснилось, из него плохой. Жаль. Одаджян не смог сдержать улыбку и чуть смешок. — Чего лыбишься? — Похмурился армянин. Шаво помотал головой, мол, ничего! Почему-то, Долмаян тоже улыбнулся, потом, понял, что улыбается, состроил из себя серьезного мальчика с серьезными штанишками, снова глянул на рыжего. Тот чуть ли не смеялся. Джона, мягко говоря, это не то взбесило, не то рассмешило. Он разулыбался, но всё ещё хмурил брови. — Да что с тобой не так? — Он весь раскраснелся. Шаво, почему-то, хоть ничего смешного не было, захохотал. Через секунду Джон сбежал из библиотеки. На следующий день, в шкафчик Одаджяна был подкинут распечатанный проект. И, почему-то, он сразу понял, с чьей лёгкой руки он был написан. Через неделю, Майк и Энди резко пропали из школы. Вскоре, когда вернулись, они лишь с ненавистью и укором глядели на Одаджяна, не смея снова задирать. И как-же он обожал мгновения, когда они щурили подбитые глаза, закусывали разбитые губы, утирали почти сломанные носы… но это были лишь мгновения, потому-что ощущение, что это сделал Джон очень быстро пропадало. Слишком быстро, чтобы чувствовать что-то большее, чем разочарование. Разве паинька, любимец учителей, рискнул-бы ради парня, нет… ради него, Шаварша, которого он едва-ли знает? Не в жизнь. Джон по-странному добро ухмылялся, едва мелкому стоило замаячить на горизонте. Ему понадобилось много времени, чтобы принять осознание своей ценности. — А давай лучше к моим, а? Мама наверняка сготовила чего-нибудь вкусного! — Неожиданно выпалил младший. Джон ухмыльнулся, вставая. — Пойдём, -махнул рукой старший, за тем, подал руку дылде, помогая встать. Тот кряхтя и изредка матерясь, наконец поднялся на ноги, разминая длинную спину. — Все штаны в грязи, — кивнул на задницу Шаварша Джон. — У тебя не хуже!.. — Долмаян попытался посмотреть за спину, замечая ту же самую картину. Ёжась от лёгкого мороза, они сняли ветровки, повязав их на пояс, дабы хоть как-то прикрыть собственный прокол. Шаво уже представил, как будет ругаться мама, за то, как они ходят в холода без верхней одежды… Возвращались домой они в более приподнятом настроении. Что-что, а мама Одаджяна и мёртвого заставит поесть. В целом, она была доброй и приятной женщиной, впрочем, как и вся семья Шаварша. Они были… мягкими что-ли. И в кого у них Шаварш такой? Может, с годами?.. Кто знает. Родители у Шаво никогда не были строги. То ли из-за того, что в целом вели беззаботную жизнь, благодаря своим деньгам и связям. То ли из-за того, что слишком хорошо знали своего сына, которому, если запретить — это только больше подогреть интерес. Сам нагуляется. Как он ещё не полез к трансформаторной будке, с яркой и звучащей надписью: «не лезь — убьёт!»? Но, по рассказам Одаджяна, его родители — те ещё любители суматохи. Джон пока не понял, в чём именно, но, может быть, через время поймёт? День обещал быть прохладным. — А давай насинячимся?.. — Неожиданно воскликнлул Джон, что всю дорогу до пол пути молчал, глядя в пол. Шаво присвистнул: — Тогда в паб? — Предложил Одаджян, зная, что Джон имел ввиду. Тот молчаливо кивнул. Слегка пошатываясь, лёгкой джазовой походкой, двухметровые, юные алкаши, вышли, посмеиваясь с глупых шуток. Если Шаво, выпив, становился странным и решительным, то Джон наоборот — становился весёлым и беззаботным, но жутко неповоротливым и громким. Засунув руки в карманы тёплых, тёмных штанов, он, Джон Долмаян, гоготал почти на всю улицу, громким, но сиплым, смехом. Как для Одаджяна, его смех напоминал воркование филина, но это вкусовщина. С лёгкой руки прозаика, писателя, или просто творческого человека, можно предположить, что этот смех был похож на что-то ещё. Но Шаво не прозаик и не владеет словарём, состоящим из многопарных и длинных слов, что всё-равно бы не описали этот смех. Так-что остановимся на филине. И пока Джон шёл этой лёгкой походкой, Шаво гадал, как давно он не видел такого друга. Словно он, Джон, совсем другой человек. И, наверное, Джон бы нашёл этому объяснение из умных и странных слов, которых Шаварш до этой поры не слышал, но они бы его всё-равно не удовлетворили. Слишком сложно, научно и просто. Странно, что просто, потому-что сложно. И странно, что сложно, ведь так просто! Наверное, этому есть объяснение, просто он его не знает. Впрочем, как и Джон, кто-либо, существующий или существовавший. Что-то свыше. Что-то простое и такое сложное. Джон закурил, не переставая улыбаться. По-дурному, странному. Сейчас, он ещё больше напоминал лукавого, цыганского мальчишку. Ну и пусть. Ветровка всё-ещё была обвита вокруг талии, хоть и было холодно, а Шаваршу, кажется, было наплевать на грязные штаны, потому-что он, не выстояв в неравной борьбе с холодом, одел ветровку, укутавшись в неё полностью. Джон плюнул на внешний вид, и так же зарылся в одежду, пытаясь согреться. Но он не мог согреться до конца, ибо холод внутри был слишком жгуч. То был мрак подземелья Аида. И бог… он молился о том, чтобы согреться. И ещё рьянее он молился о том, чтобы, когда он сможет наконец угреться, Одаджян был рядом. Может быть, через много-много лет… Маленький раскладной диванчик, что служил для весьма высокого Одаджяна кроватью, звонко поскрипывал от каждого, даже слабого движения, словно давая понять своим грозным и злым скрипом: двух напористых армян он вряд ли выдержит. Тот, что был пониже и покрепче, медленно отстранился, наслаждаясь тем, как лёгкий сентябрьский ветер омывал, кажется, только их обоих, и никого другого. Лёгкие, прозрачные занавески, что служили больше неказистой декорацией, чем выполняли свою прямую обязанность — закрывать окна от палящего солнца Лос-Анджелеса, покачивались на ветру, словно лёгонькая вуаль. Коренастый старший почувствовал холодные и костистые, как у смерти, руки куцего под собственной майкой, что изучали его крепкий торс, покрытый кудрявыми волосками. Тогда, вместе с прикрытыми глазами, у старшего вырвался сдавленный выдох, словно сейчас (но только сейчас!) он позволяет Шаваршу так бесстыдно изучать каждый свой изгиб, каждую клеточку; словно скульптор, что вытачивал своё творение кроткими, бережными движениями. Мальчишка, нет, сбитый юноша, что внушал своим видом суровость и тяжёлый нрав, в миг подчинился, становясь кротким, полностью Одаджяновым. А младший-же, что был побеспечнее и побезрассуднее, наконец завидев собственную власть, начал смелее продвигаться. Сначала живот, потом, лёгкая резинка боксеров, от которой у Джона так часто оставался красноватый след на пояснице, и вот, прыткие, пытливые пальцы пробрались вглубь, ощущая твёрдую, горячую эрекцию. Джон снова выдохнул, прикрывая карие глаза, цвета ночи, глубокой и сивой, где-то в горах родины, где он никогда не был. Крепкий старший вновь приблизился к чужим губам, изредка, нежно и осторожно прикусывая пухлую нижнюю губу Одаджяна, чьи руки плавно двигались по чужому разгорячённому члену. Старший приоткрыл рот, слегка хмуря брови от тягучих и истомляющих ощущений, что притекали внизу живота, пульсируя, опаляя своим жаром; из него вырвался низкий, басявенький стон, это служило знаком для второго. Но Долмаяну хотелось большего. Хотелось ощущать это нежное тело в своей власти, заставляя его тот или иной раз вздрагивать от приливающих чувств, от его касаний. И пусть он никогда небыл с мужчиной, он множество раз фантазировал о подобном, в моменты всякой бесстыдности, когда он представлял себе это тело, которым хотелось обладать, но, в то-же время, и подчиняться чужому дурному нраву.       И вдруг, неожиданно даже для самого себя, лохматый даже не прикладывая особых усилий, мягко толкнул Шаварша на диван. Тонкие губы младшего подернулись в слабой ухмылке. Такой Долмаян нравился ему больше, чем тот кроткий и созидательный парень, что краснел как кисейная барышня, от каждого его движения. Долмаян слегка навис над ним, позволяя себе задирать чужую майку, поглаживая горячую грудь, а губы его легли на основание чужой шеи, на самую тонкую и чувствительную её часть, слегка прикусывая, не сильно, осторожно, всё ещё сдерживая себя. Оттого длинный вытянул шею, а янтарное пламя в глазах засверкало острыми и какими-то коварными искорками. А Джон наслаждался моментом. Моментом собственной бесстыдности, своей власти над этим мальчишкой, что смахивал на египтянина, юного фараона, поцелованного солнцем. Это был мальчишка, что тот или иной раз обласкивал его своим янтарным взглядом, словно чёрное солнце, что светило прямо на него, только на него, только для него. И эти родинки, словно ожоги, что оставляло на нём солнце, коими было усыпано всё его длинное, точенное тело, которое любило солнце, не смотря на крест, который оно возложило тяжким грузом на его юные плечи, усыпая мелкими родинками его шею, спину, оставляя частицу себя в янтарных глазах. Долмаян на секунду оробел, затем, снял с друга мешающий предмет одежды, оставляя поцелуи уже на смугловатой груди, что то вздымалась, то опускалась, от каждого лёгкого движения лохматого, что впервые позволил так безнаказанно остужать чужую горячую грудь влажными поцелуями, слыша тяжкое дыхание длинного.       Дылда отвернул голову, прикрывая рот предплечьем, когда губы Джона коснулись тонкой кожи прямо рядом с боксерами, будто оттягивая момент розрядки. Словно не замечая мешающуюся ткань, губы начали касаться более бледной кожи бёдер, нежно и осторожно лаская каждый сантиметр, пока сильные руки барабанщика продолжали блуждать по всему телу Одаджяна, что слегка выгибался в бёдрах, сгорая от нечестивого пламени, что играло внутри него. До этого, его ласкали множество партнёров на одну ночь. И что нерадивые мальчишки в розовых шортиках, что брутальные байкеры в кожанках… нерадивые мальчишки в кожанках… брутальные байкеры в розовых шортиках… все были как один похожи: все хотели любви. Любви от Одаджяна. Но не были готовы отдавать эту любовь взамен, позволяя себе играть с этим телом. Но Долмаян казался другим. Словно это всё — по-настоящему, это всё — навсегда. Старший не был брутальным байкером, как и нерадивым мальчишкой, он был… просто другим. Не как кто-либо, кого он мог знать. И как бы это не заставляло вас кривится от своей пошлости и истасканности, это всё ощущалось именно так.       И даже сейчас… нет… особенно сейчас, Долмаян ощущался другим по-особенному. Он не ждал безоговорочной любви от Шаво, которую желали все, нет… он давал эту самую любовь, не ожидая чего-то взамен, словно его кротость, его нежность — просто грош, что ничего не стоит. Шаво мягко зарылся длинными пальцами в густые и тёмные волосы старшего, нежно поглаживая каждую прядь. Тогда, Джон покорно выдохнул, его рука легла на горячий член младшего, поверх ткани боксеров, поглаживая. Он снова наклонился, покрывая поцелуями костистые бёдра; Шаво выгнул шею назад, в целом, выгнулся, постанывая. Наконец, чёрная ткань боксеров слетела с узких бёдер, оставляя это юное божество полностью обнажённым.       Долмаяну множество раз делали минет, но он сам — никогда, хоть много думал о том, как будет безнаказанно достовлять удовольствие другому парню. Он немного приоткрыл рот, неуверенно касаясь головки члена губами, тотчас-же почувствовав, как Шаварш дрогнул. Он толкнулся вниз, взяв совсем не глубоко, с каждым движением продвигаясь всё ниже и ниже, помогая себе рукой там, до куда не достаёт, наслаждаясь тихим постаныванием. Одаджян прикрыл глаза, ещё больше зарываясь пальцами в чужие волосы, невольно заставляя ускориться. И сейчас, он, это кроткое божество, застонало чуть громче, а его движения стали совсем рванные и бессвязные, словно это всё — агония. Джон не стеснялся втягивать щёки, играть языком, так, как будто в этом всём не было греха, или чего-то предосудительного. Как будто собственные щёки не были залиты краской, впрочем, как и всё лицо. Но сейчас это было неважно.       Длинные пальцы слегка сжали волосы, что начали слегка завиваться, когда Долмаян, словно дразня, оторвался от чужого члена, облизывая розовую головку, почти сразу возвращаясь в исходное положение, набирая темп смелее и увереннее. Шаварш начал стонать чуть громче, отрывистее, словно уже обессиленно, словно он не знает слов, чувствуя, что вот-вот кончит.       И тогда… Джон остановился, отстраняясь и тяжело дыша, дразня младшего, словно бесстыдно пользовался тем, какая жаркая нега окутала это изящное тело. Одаджян задышал чуть громче, чувствуя, как увесистые ладони снова упали ему на грудь, а сам Долмаян подтянулся к его губам, снова и снова лаская их. А Шаварш, пользуясь моментом, то и дело поглаживал чужой изгиб спины, сквозь майку, не решаясь продвинуться дальше, словно Джон тут же отстранится, если Шаво прямо сейчас бесстыдно ощутит этот упругий зад, на который он, волей-неволей, то и дело заглядывался. И вскоре, когда божество наконец почувствовало, что Джон растаял. Он нашёл в себе силы, чтобы ловким движением (совсем неловким, но в утомляющем жаре казалось иначе) оказаться сверху, потираясь пахом о прикрытый пах старшего. На секунду, Долмаян опешил, словно он уже не тот парень, а прежний Джон. Его рот, в прочем, как и глаза, широко распахнулись. Они, глаза, внимательно следили за каждым движением младшего, поражаясь этой тонкой, выдержанной грации в распущенных движениях. Он наблюдал, как приоткрытые, пухлые от желания, Юное божество, наслаждалось своей безнаказанностью, целуя чужую грудь. Совершенно грубо, властно, прикусывая перед тем, как губы отрывались от кожи, от чего оставались мягкие пурпурные следы. Когда очередь дошла до нежной кожи ключицы, Шаво ухмыльнулся, прикусив её, словно-бы возвращая друга в реальность. Не ожидая такого, Долмаян тихонечко вскрикнул, прикрыв глаза и откинув голову назад. От волнения и желания любви, он не мог дышать, не мог сглотнуть, не мог и не знал, куда деть такие мешающие, в этот момент, руки. Из Шаварша вырвались около-рычащие звуки, звуки его демона, что ликовал внутри от своей безнаказанности. И больше всего на свете ему хотелось обладать этим телом, вгоняя в алую краску. Хотелось прикусывать, ласкать, заставлять вскрикивать от каждого движения. Словно садист. Словно маньяк, упивающийся своею жертвой. Тогда, Шаво наклонился ещё и ещё, целуя чужую шею, поднимаясь к подбородку, опускаясь к груди, чувствуя, как Джон нервно сглатывает ещё и ещё, ощущая, как длинные пальцы Одаджяна медленно двигаются от его к груди к животу, спускаясь и лаская в низу, не решаясь проникнуть под ткань боксеров. Сердце Джона готово было выпрыгнуть из груди. Будто все его желания стали явью. Той явью, о которой он думал и отрицал её столько времени. Он не мог не почувствовать горькое ощущение, что это всё неправда, что всё не так, как на самом деле. Вскоре, Долмаян, сквозь прикрытые в наслаждении от этой игры, веки, почувствовал, как боксеры полностью слетели с его бёдер. Он открыл глаза, увидев хищный оскал, что двигается плавно, медленно, от его шеи к груди, от груди к бёдрам, от бёдер ещё ниже. Джон откинул голову, ожидая, что сейчас будет, чувствуя горячую влагу, припухших от желания, губ младшего, где-то рядом с бёдрами. Его живот слегка дёрнулся на выдохе, а из уст его вырвался всхлип, когда он почувствовал руку Шаво на собственном члене.       Прыткий и острый язык Шаво прошелся от самого основания, до кончика головки, облизывая её, обводя вокруг, заставляя Джона сдавленно всхлипнуть от горячего, ноющего ощущения, что с новой силой прилило внизу живота. Одаджян снова оскалился, на этот раз, взяв в рот, уверенно двигаясь, заставив второго дрогнуть и податься вперед в бёдрах, в унисон движениям Шаво. Длинный, приняв эту игру, начал двигаться всё размереннее, плавлённее, словно чтобы Джон больше двигался, глубже дышал, больше стонал от этой «пытки»; А божество больше наслаждалось этим. Наслаждалось этой беспомощностью в глазах, что просили ещё и ещё… на секунду, комнату осветил блеск фар проезжающей мимо машины, и Шаварш ещё лучше мог разглядеть это тело, что сжималось от каждого его движения. Это было что-то… волчий азарт, азарт хищника, блеснул в этих глазах, когда он заметил, что жертва полностью в его власти, власти цепких когтей, острых зубов. Он задвигался быстрее, чувствуя, как конечности старшего подрагивают всё больше с каждой секундой. Джон открыл рот, жадно хватая воздух, словно рыба, вынесенная на берег. Его тяжёлая рука на секунду придержала голову Одаджяна, прежде чем капли его вязкого семени наполнили чужой рот. Он снова выгнулся, хрипло постанывая, тут же торопливо отдёргивая руку от бритого затылка, словно и в мыслях такого не было. Юное божество снова оскалилось, сплёвывая куда-то в сторону, вытягиваясь всем своим змеиным телом. Совершенно властно и хищно, как змея, что напоследок обнимает жертву, он наклонился к самому уху Долмаяна, пока тот ещё не до конца опомнился. — Переворачивайся, — горячим шёпотом в самое ухо донеслось до старшего. На секунду, крепкому показалось, что от этого шёпота он потеряет всякое сознание. Голова слабо закружилась, конечности стали более путаными. Ещё больше это ощущение усилилось, когда Шаво мягко, но ощутимо, прикусил нежную кожу шеи, спускаясь ниже, целуя и прикусывая там, где оставались мягкие, розовые засосы. Долмаян, тотчас-же, словно в глубоком и цепком трансе, перевернулся на живот, обнажая всего себя. И тогда, юноша почувствовал собственную власть в полной мере, глядя, как ретивый и бойкий старший беспрекословно ему подчиняется, словно выдрессированный. На секунду, сердце лохматого пропустило удар, когда длинные и изящные пальцы, точно астеника, прикоснулись к пояснице, медленно, будто не желая чтобы Джон это заметил, ведя к бледным ягодицам. Тот шумно выдохнул, ещё больше заливаясь краской. И бог, как же он сильно этого хотел… сгорал от греховного желания быть любимым. Тонкие, костистые пальцы божества трогали его, слегка светловатую, кожу, что была сокрыта одеждой, словно та была чем-то ужасно хрупким. Плоский, слегка даже впалый, живот Одаджяна, вздымался и опускался, а глаза не могли оторваться от этих плеч… спины… поясницы… бёдер… и, наконец, задницы. Хотелось гладить, трогать целовать. Хотелось быть нежным, но, в тоже время, хотелось грубо доминировать. Показывать свою власть, чувствовать её. Ощущать, в какую шлюху он превратил этого недотрогу, уверенного в своей гетеросексуальности. Он ощущал почти то-же желание внутри Джона, желание в подчинении, нужда в любви. Он услышал сдавленный выдох, словно в испуге, когда одна из его длинных ладоней упала на одну из подтянутых ягодиц Долмаяна, возможно даже больновато, сжимая. Это красивое, слегка подтянутое, тело, сейчас было полностью его. Изящественное божество замешкалось, когда со стороны Долмаяна послышался более расслабленный выдох. И оно, это ретивое, никому неподвластное, божество, забыло, как дышать, что вообще есть это дыхание. Словно в мнимом трансе, от этой кротости и покорности, длинные пальцы, что будто жили отдельной жизнью, нащупали в глубине тумбы сначала тюбик смазки, затем и шелестящий презерватив в упаковке. Слегка дрожащие руки, что словно путы, окутывали друг-друга, одели презерватив на палец обильно смазав его. Янтарные глаза сияли жёлтеньким блеском и искрой белой пустыни, словно в них обитало нечто древнее. Древнее истории, что застало крах пустыни, застало всё грехопадение человечества, абсолютный провал и триумф. Именно то, что обитает в древних рунах. То, что было заточено во фресках. То, что ещё давно было нанесено на камень египетскими рунами. Что-то совершенно иное. То была его мудрость. Мудрость, известная беззаветным монахам, что передавалась из поколения в поколение, но затерялась среди новых людских пороков. То было запрещённое пламя знаний, что горело в Египте ещё до пирамид. То было древнее божество, что выточило его тело по собственному многоликому подобию. То было божество, известное шаманам азиатских степей. Тёмное пламя мудрости, что живёт в этих янтарных глазах и по сей день… Долмаян слегка дёрнулся вновь, когда почувствовал холодные, от смазки, пальцы, прямо меж ягодиц, что потираются о вход. Его живот слегка втянулся, руки покрылись мурашками. Новое, приятное, но с этим волнительное, ощущение, полностью накрыло его, словно холодная волна тихого океана, залива Санта-Моники. Шаварш, заметив, как Джон обмяк в его руках, ещё немного потеревшись, словно давая привыкнуть к ощущению присутствия, толкнулся одним пальцем внутрь. Оттого старший вскрикнул и слегка дрогнул, это был вскрик неожиданности. Его сильные, короткие пальцы сжали клочок белоснежной простыни, словно пытаясь перебить ощущение. А в это время, Одаджян двигался, плавно толкаясь внутрь, наслаждаясь тихими вскриками старшего, когда палец заходил глубже. Когда длинный, средний палец вошёл на всю свою длину, Долмаян постанывал чуть громче, сжимая несчастный клок простыни сильнее. Из его рта вырывалось легкое хныканье, словно просящее прекратить, но, на самом деле, это были стоны удовольствия сквозь лёгкий мазок боли. Божество снова вытянулось, наблюдая весьма соблазнительную картину, как Джон… Джон!.. Как Джон постанывает каждый раз, когда длинный палец басиста доходит до горячей, упругой точки, заставляя конечности старшего слегка подрагивать, а мурашки снова и снова разносится по коже. Тогда, почувствовав, что старший полностью растаял от ласки, он добавил второй палец, так-же медленно проталкивая его вглубь. Тогда, Джон сжал клочок простыне сильнее, будто перебивая или вытесняя жгучую боль внутри, надеясь, что Одаджян сам догадается И хоть сейчас вскрики неожиданности заставляют его возбуждаться и желать разрядки всё сильнее, он не хочет приносить ему боль. И господь… как же ужасно хочется ласкать это тело, заставляя постанывать, а вскоре, наслаждаться послеоргазменной утомой. Хочется показать, как это хорошо, быть с мужчиной. Одаджян помнит свой первый раз, с каким-то проходимцем на чьей-то вечеринке. Неопытность и опьянение обоих привели к тому, что Шаварш ещё так с неделю не мог спокойно усидеть на стуле, что-уж там говорить про прочее… и так хочется слышать это басявое хрипение Долмаяна, чьи короткие пальцы сжимаются на простыне, а он сам двигается в такт его движениям. Так бесстыдно. Так не по-Долмаяновски. Сбитый старший, наконец найдя в себе силы, немного приподнялся, опираясь руками на подлокотник дивана, что служил неким изголовьем, вставая в более удобную, для них двоих, позу, смущённо поглядывая на Одаджяна, словно бы говоря, что он готов. И Шаво понял это почти сразу. Почти сразу, как Джон смог доверить младшему себя. Джон, который не мог доверять никому. Кажется, самому себе тоже. Покрывая его спину поцелуями, Шаво раскатывал презерватив по собственному изнывающему, от жажды, члену, что просил это горячее тело. Разум покрывался туманом желания, что мешал разглядеть волнение, до боли в животе, старшего. Тот, немного откинув голову назад, попытался полностью расслабиться, и тут же почувствовал, как холодные ладони с длинными пальцами слегка раздвинули его подкаченные ягодицы, а член Одаджяна плавно потирался между ними, давая привыкнуть. Сквозь скованность смущения и волнения, Джон мягко промычал от приятного ощущения, и тут же почувствовал, как младший, выдавив немного смазки на член, осторожно толкнулся внутрь узкого кольца мышц, заставив Долмаяна слегка зашипеть от боли. И чёрт бы его побрал, это шипение — действительно то, что вырвало Одаджяна из этого тумана возбуждения, давая место укору к самому себе, за то, что, по-видимому, недостаточно расслабил ретивого «цыганена». Шаварш остановился, давая привыкнуть к новому, пусть и болезненному, ощущению. И с каждым его толчком, из Долмаяна, чьи короткие пальцы намертво вжались в обивку дивана, вырывались лёгкие, болезненные вскрики. Слабо наклонившись, длинный, не прекращая плавно двигаться, покрывал чужую спину горячими поцелуями, что заставляли Джона бурно краснеть, но, вместе с этим, плавленно таять от каждого толчка младшего. — Джон… — Не сдержавшись, выпалил горячим шёпотом Шаво. Долмаян слегка откинул голову, встречаясь с мягкими и нежными губами младшего, что слились в плавлённом поцелуе с его собственными. Одна из длинных рук божества огладила чужую грудь… живот… лаская слегка полные бёдра. Оттого Долмаян прогнулся, отводя зад, будто снова давая понять, что Одаджян может продвинуться дальше. И Шаво отстранился от этих губ, слегка набирав обороты, слыша, как ретивый не то вскрикивает, не то постанывает, не то всё вместе… Одна из его рук снова схватилась за уголок простыни, когда член вошёл уже на полную длину, а сам старший зажмурился, тихо шипя от странной боли внутри. И будьте уверены, божество кляло себя всеми чертями, когда это шипение доносилось до его разума. Он приостанавливался, снова давая старшему привыкнуть. Тот, тяжело дыша, то сжимал, то разжимал клочок простыни, словно разминая тяжёлую, смуглую ладонь.       На секунду он оглянулся назад, чтобы взглянуть на Одаджяна. И сердце божества было готово остановиться тотчас-же. Из-под густых ресниц, в глазах с острой цыганской искрой, стояли слабые, но заметные, искры, что метали и метали, что сами наплывали от боли. Шаво, слегка приоткрыв рот, снова провёл рукой по возбуждённому торсу старшего, оставляя её там же, словно давая отвлечься на неё. А сам он снова задвигался, ещё мягче, ещё медленнее, подстраиваясь под ритм дыхания ретивого «цыганена». Долмаян снова выгнулся, пытаясь пересилить боль. Его дыхание участилось, когда он снова почувствовал эту руку на своей груди. И первой же мыслью было — накрыть её своей, что он и сделал, слегка сжимая, будто давая Одаджяну уверенность: он делает всё правильно. Длинные пальцы нежно переплелись с короткими и, как считал их обладатель, несуразными, а толчки стали более уверенными, но осторожными. И каждый раз, когда он, старший, чувствовал боль, сильные пальцы слегка сжимали эту холодную ладонь на груди, и Шаво, тотчас-же, сбавлял темп, давая старшему прийти в себя. Наконец, когда боль полностью покинула его тело, давая место возбуждению, Джон разжал пальцы, возвращая их туда, где им, сейчас, было место — на обивку подлокотника. Это послужило знаком для Шаво, и он, полностью расслабившись, снова набрал темп, чувствуя мягкие постанывания удовольствия, когда он достигал нужной точки. А Джон стонал то бессвязные звуки, то слабо-различимое: «Шави… Шави…», что отдавалось хныканьем. И тогда Шаво снова был готов потерять отчёт своим действиям, наслаждаясь этим тихим постаныванием, набирая обороты, ускоряя темп, заставляя старшего стонать из раза в раз плаксивое и желанное: «ещё». По комнате раздавались глухие и тихие шлепки, что вгоняли в краску старшего больше, чем что-либо, этой ночью. И с каждым разом шлепки становились всё громче, звонче, а расстояние между ними становилось всё меньше и меньше, заставляя Одаджяна дышать всё рванее, неритмичнее, будто бы он окончательно терял контроль над собственным телом. Так оно и было. Длинные, покрытые волосами, руки актива легли на бёдра барабанщика, двигая ими в такт своим движениям. Так нечестиво. Так бесстыдно. Так чертовски приятно. И, кажется, никто ещё так не хотел горячего тела Джона, так страстно, так… по-Одаджяновски. Впервые в жизни, Долмаян наслаждался тем, что он был желанным для мужчины, что сам желал мужчину. И это уже не выглядело таким неестественным. Но это только сейчас, в момент, когда его накрыла уже вторая волна истомляющего удовольствия, и он кончил с, каким уже по счёту, хриплым стоном наслаждения. Тогда Одаджян ускорился, как только хотел. Из-за спины послышались всё более рваные и протяжные стоны, а младший почувствовал, что он уже на грани, чтобы кончить. Ещё череда толчков, рваных, слабых, и горячей пульсацией по венам растеклось наслаждение и, вместе с ним, жар утомы. Высокий астеник, что всё больше стал напоминать такое-же кроткое божество, подобное тому, что стонало под ним, обессиленно навалился сверху, тяжело дыша от горячих ощущений. Им понадобилось некоторое время, чтобы опомниться и поменять постель. Узкий диван казался ещё более узким, когда они вдвоём упали на него. Сбитый старший рассеянно и, даже несколько смущённо, улыбался, глядя на метающие искры в глазах напротив, словно бы не замечая своих, которые были скрыты под длинными «немужественными» ресницами. Божество то и дело глядело на эти искры, находя в них что-то себе подобное, чуткое, родное. Словно бы эти глаза — некий условный знак, что он создан именно для Одаджяна, или же, быть может, Одаджян для этих глаз. Длинные пальцы зарылись в собственные кудрявые волосы на животе, лениво и самозабвенно перебирая их. Именно об этом он и думал, тот или иной раз, когда глядел на Джона. Просто лежать на дряблом и узком диване, наслаждаясь истомляющим жаром после любви. Долмаян нашёл в себе силы перевернуться на спину, закидывая одну из рук за голову. — Курить хочется… — Так же лениво и хрипло отозвался старший, глядя, то на потолок, будто тот непременно поплывет у него перед глазами, то на чужие руки, что перебирали собственные волосы на животе. Шаво сипленько вздохнул, подтягиваясь в сторону тумбы за пачкой сигарет, доставая две папиросы. Прикурив собственную сигарету и сигарету Долмаяна, Шаварш подтянулся вверх, застывая в положении полусидя, прикрывая наготу одеялом. Он выдохнул дым тонкой струйкой, подобно элегантной курящей даме с мундштуком в тонких и прытких руках. Старший так же потянулся, сгибая ноги в коленях, как завороженный, глядя на эти цепкие пальцы, что сейчас держали сигарету с таким изяществом, что, будь бы он художником, он бы старался запечатлеть каждую деталь на холсте, передавая всю эту возвышенность и грацию Одаджяна. Они так и просидели молча, каждый думал о своём, да и зачем было что-то говорить, когда за них говорят их мысли, их движения? Немое понимание возникло сразу-же, как только они докурили, чуть-ли не синхронно бросая бычки в открытое окно, из которого уже не доносился такой явный шум улицы. Одинокий уличный фонарь слегка освещал комнату желтоватым светом, оттого двое вглядывались друг в друга, словно видятся впервые. Шаво ухмыльнулся, смотря на чужие руки, что были не так изящны, не так изворотливы… которые ужасно хотелось исцеловывать, снимая всё напряжение, ощущать их тепло в своих, менее сильных, менее массивных, можно сказать, мальчишеских, руках. Джон, в который раз, взглянул на лицо этого юного божества, что кричало о своей мудрости, которая появилась в этих глазах ещё задолго до того, как понятие мудрость сформировалось окончательно. Долмаян, глядя на младшего с теплотой во взгляде, словно над горами родной Армении появилось солнце, то же самое мудрое солнце, что оставило свои ожоги на Одаджяне клятыми родинками, что дало свой свет в глазах, как крест той тёмной мудрости, который он вынужден нести, на секунду замешкавшись, зарылся носом в чужую ключицу, еле касаясь горячими губами тонкой кожи юного божества, вдыхая и выдыхая этот знакомый, желанный аромат. От него пахло дешёвым, но чертовски приятным, одеколоном… немного просачивался запах уже въевшегося в кожу геля для душа, что отдавал мятой и цитрусом… лёгким шлейфом тянулся запах табака и, совсем немного, травки.       Без сомнения, это был Одаджян, которым невозможно было надышаться, даже сейчас. Это было солнце. Это было божество. Это было что-то настолько неописуемо-красивое, что в груди Джона поселилась приятная тяжесть от волнения, словно бы он снова молчаливый подросток, словно бы это всё, что произошло сегодня между ними, должно было произойти ещё много лет назад. Осознавая, кого он боялся все эти годы, он прикрыл глаза, обессилено, вымученно, словно он сейчас-же заснёт, поглощённый этим сладостным трансом младшего. Одновременно с этим, он почувствовал руку божества на своём затылке, что мягко зарылась в его угольные волосы, убаюкивая, совершенно успокаивая. Он немного выгнулся в шее, от слегка щекочущих ощущений, но, через секунду, снова уткнулся в чужую ключицу, прижимаясь щекой к чужой груди, блаженно вдыхая чужой запах, отмечая для себя каждую деталь, словно парфюмер. Шаво ухмыльнулся, глядя на такую нежность со стороны Долмаяна, что так блаженно закрыл глаза. Может, дело в алкоголе, выпитом накануне, а может в том, что он сейчас чувствовал неподдельное счастье, но так хорошо стало на душе, что он впервые не сомневался — она, душа, есть. — Я люблю тебя. — Одаджян любил это говорить. Почему-то, он говорил это так странно, словно вытачивал каждую букву, придавая особый смысл каждому иероглифу. Словно сказано не им, а какими-то сакральными духами, покровителями предков. Это «люблю» будто сказано на родном армянском, предавая словам о горячей любви ещё больше смысла, ещё больше ценности и нежности. Джон редко отвечал тем-же, но всегда смотрел так, будто он был единственным, кто понимает это. Будто он один видит всю глубину этой фразы, и чувствует то же, что и Шаварш. Будто они оба — единственные, кто может понять. Будто это — последняя фраза, которую они смогут сказать друг другу. Будто она — последняя, которую он скажет ему. Будто больше никогда они не увидят друг друга. Будто никогда больше они не смогут прикоснуться друг к другу, обнять друг друга, излить душу… В такие моменты, Шаво не может оторвать взгляд от этих глаз. Они кажутся поистине живыми. Гораздо красноречивей, гораздо многословнее его горячих слов любви. Он знает, какая боль плескается в этих глазах. Он знает, какую боль и облегчение приносят слова, сказанные им. Но не знает, что в эти моменты Джон ходит на грани безумия, настоящего, безоговорочного, шепчущего на ухо голосом Одаджяна: «Я люблю тебя, Джон. Я люблю тебя». И Долмаян чувствует это, он чувствует, как его сердце сжимается от этого признания. И он хочет кричать, кричать, кричать от счастья, но не может, потому что его горло сковал страх. Страх неизвестности. Он знает, какой будет эта неизвестность. Она будет для него бесконечной, невыносимой, пугающей. Он точно знает, чем она закончится. Его жизнь закончится вместе с жизнью Одаджяна. И ему не хочется умирать, не хочется оставлять Шаво одного, без него. Но, если он не уйдет сейчас, то он никогда больше не увидит младшего. Он чувствует, как его душа успокаивается, разум угасает. Но Шаво рядом, это дает ему силы жить дальше, несмотря на то, что его тело разбито, его душа опустошена, и он ненавидит себя и свою жизнь… Джон знает, какое безумие творится внутри него, и знает, что делает. Джон всегда знал, что сделает, если почувствует, что сердце разрывается на части, и что он не сможет больше жить без этих слов, без надежды вновь быть ласкаемым этими словами, этими руками, может, когда-нибудь, ласкать этими же словами Шаварша, в самые паскудные моменты его жизни. Джон никогда не спрашивал Шаво, любит ли он его. Он слышит этот голос, и каждый раз Джон начинает думать: «Это Одаджян. Это Одаджян». Они не видят ничего, кроме друг друга, нет, это не любовь, это ненависть, ненависть к себе, за то, что не смог вовремя остановиться, не смог, потому что они оба слишком горячие, слишком упрямые, слишком злые, слишком эгоистичные, слишком грубые, слишком невоспитанные, слишком неприличные, слишком, слишком… потому что они оба хотят этого, оба хотят этой близости, этого безумия, эти чувства непонятны окружающими. Они слишком сильны, слишком разрушительны, но они есть, и их никак нельзя остановить, они сжигают их изнутри, они поглощают их, сжигают, сжирают, топят, уничтожают, и они не могут остановиться, потому что им некуда спрятаться, им нужно это, они хотят это, хотят друг друга, их души рвутся, кричат, просят, умоляют, они больше не могут сдерживать свои желания, свои чувства, они не знают, что делать, куда бежать, они просто хотят быть вместе, они задыхаются, они сгорают изнутри, сгорают дотла, до пепла, до бездны, до забвения, умирают и умирают снова. Но у Джона в голове крутится одно и тоже, приставучее: «господи… только бы ты жил!». Но они умирают, и в конце они превращаются в пепел и их больше нет, их больше никогда не будет, они навсегда превратились в прах, они никогда больше не увидят друг друга. никогда они не будут вместе, никогда, никогда. Он не понимает, что происходит, он просто не знает, что с ними происходит. Это так больно, так больно смотреть на Одаджяна, когда сам понимаешь, каков будет ваш конец. — Я хочу доверить тебе жизнь, — и будьте уверенны, это большее, чего хотел в это мгновение Джон. Самое сокровенное желание. Шаво немного привскинул брови, будто был удивлён, но тут же его рука вновь погрузилась в чужие волосы. Обычно, ему говорили: «с тобой хорошо», или, «ты милый». И этого было вполне достаточно, чтобы Одаджян тут же растаял, и стал таким-же, безоговорочно кротким и нежным, чтобы он отдавал другим своё тепло, не ожидая чего-то взамен. Но мало кто говорил ему такие вещи. На этот раз он оставил собственную руку в чужих волосах, ощущая каждую жёсткую и непослушную прядку, что была словно в противовес собственному хозяину. Тот, слегка поёжившись вновь, наконец нашёл удобную позу, совершенно угреваясь в чужих и родных, тощих руках божества, чуть-ли не поклявшись себе, что так он и заснёт. Тесно. — Хочешь отрастить?.. — Хрипло и не по теме, поинтересовался Одаджян. Старший попытался робко повертеть головой, словно обессиленно. Из приоткрытых губ, еле ворочая языком, донеслось полусонное: — Завтра надо будет остричься… — Шаварш тут же вздохнул, наслаждаясь этими прядками, будто в последний раз, зная, что ещё не скоро сможет так их касаться. Долмаян, всё-таки, поёжился, чуть-ли не впечатывая себя в стену, наверное, чтобы не сильно стеснять младшего, что только усмехнулся, по-кошачьи вытягиваясь во весь рост, оттого все кости, что могли выпирать — выпирали, а мышцы, что были видны не из-за большой физической силы вышеупомянутого, а из-за излишней худобы, - растянулись и напряглись. Полуприкрытым одним глазом, Джон следил за каждым его движением, за каждой клеточкой этого тела, словно забытое, детское любопытство, вновь вспыхнуло в груди горячим пламенем. Шаво, так же открыл один глаз, украдкой посматривая на товарища, словно-бы передразнивая. Тогда, Джон издал тихий, пьяный смешок. И кто знает, от чего он был пьян больше всего. От запаха Одаджяна, или выпитого накануне рома. Это была самая обычная ночь, которых, младший уверен, ещё будет хватать. У них много времени, чтобы гнаться за чем-то. У них ещё много времени до того, чтобы прославиться. У них ещё достаточно времени, чтобы пожить обычной жизнью. Слишком много времени, чтобы разобраться в себе. Друг в друге. Это была одна из спокойных ночей Лос-Анджелеса.
Примечания:
Отношение автора к критике
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.
Права на все произведения, опубликованные на сайте, принадлежат авторам произведений. Администрация не несет ответственности за содержание работ.