Я тебя не встревожу ничуть

Я тебе ничего не скажу. Вай неверяще держит в крепких ладонях лепесток. Тонкий такой, дунь – рассыплется, раскрошится и будто бы не было. Давно у нее не было ничего столь изящного. Почти эфемерного, некрупного, всем своим видом показывая: «Попалась». Будто бы она не достала его изо рта, но не полностью, зацепился об острый край когда-то частично обломанного зуба. Стиллуотер, пара ударов какого-то бугая, хорошо, что вообще не выбил. Повезло. Лепесток припылено синий — нежный — и прежде чем сорваться на вынужденную аудиенцию к Виктору – где-то в глубине души ей жаль, что пришлось смять крохотный лепесток в ладони. *** – Нет привычек у меня цветы жрать, умник. – говорит она резко, наклоняясь над истончившемся Виктором. Болезнь сделала его почти прозрачным, бесцветным. Сам пару минут назад пошутил, что через его руку можно перерисовывать чертежи. Словно бы он сделан из кальки. Где-то в глубине души Вай надеется, что цветок ей все-таки скормили. В Кираммановском торте или чае, что так любит Кейтлин. Но она знает, что от чая на душе растекается блаженное спокойствие, от торта приходит удовлетворение и мысли о маленькой сестре, что визжала бы от радости с вымазанными кремом щеками, а её – подловато жжет где-то в глубине сердца, отзвуками отдаваясь по всем органам сразу. Совсем как в театре в который они с Кейтлин ходили вместе. Там какой-то полусогнутый старичок так несильно ударил по клавише – и огромный, несуразный инструмент вдруг тонко загудел. Она – крупная, пугающая как этот самый инструмент. Как будто тоже тонко загудела. Виктор шумно усмехается одной стороной губ. Все у больного выходит по-больному, даже улыбка какая-то устало – сумасшедшая. Он сейчас одной улыбкой ей протранслировал краткое: Плавали, знаем. Ему там нерв задело или как? – Синий, говоришь? – наконец подает голос, что звучит сипло, как будто из сломанного микрофона. – Хороший цвет. Он знает что-то. Знает ведь и сидит долго, тянет, как будто все – таки поверил Хеймердингеру и стал дожидаться вечности. – Да вообще замечательный! – вспыхивает она. – Для умирающего у тебя паузы длинноваты. Он смеется. Так страшно, как будто автомат заживал купюру и мотает ее туда-сюда или как будто проигрыватель грампластинок крутит её не выдавая мелодию. А затем вдруг заходиться в кашле. Вай пришла с кучей вопросов и тяжелым грузом на сердце, а сейчас вот поддерживает бесцветного Виктора за спину и грудь, чтобы тот совсем не разломился, не распался пополам от кашля. Приступ заканчивается, тонкой ладонью он ребенком в благодарности держится за её собственную, а другую, что долго прикрывал рот – не разжимает. А когда все-таки разжимает, Вай неверяще моргает, потому что видит в его ладони лепесток покрупнее – сияюще белый. И все, что остается это тихое: – О… Так все-таки плавал и знает. Что-то горящее внутри подсказывает, что ей тоже придется говорить побыстрее. *** И тебя не встревожу ничуть. Утро не задалось. – думает Кейтлин. Действительно не задалось. Вот уж как двадцатую минуту не может застегнуть форменный ремень. Руки мелко подрагивают, и она тихо радуется, что сегодня не нужно будет стрелять. Руки подрагивают от застывшей на сердце радости, что отягощает, тянет, где-то на сердце кристаллизуется, и она мелко-мелко дышит, будто бы в нервном возбуждении с каждым выдохом понемногу выпуская надоедливую жалящую радость. Жмущую радость, как маленькая обувь, сдавливающая ногу. Обнадеживающую радость, что как надоедливый ребенок что-то требует, а когда ты нервно кричишь: «Да что тебе надо, проклятая?» Молчит, подло скалясь. Радость из Кейтлин силы пьет, потому что глупое сердце требует что-то, а мозг понимает, что ничего у тебя-то, маленькая девочка из Пилтовера, и нет. Соберись и дыши через раз, давай. Иногда по ночам Кейтлин кажется, что её немного поддушивает, будто несильно сжимает где-то в районе горла и так она засыпает. Зато просыпается всегда в нервной панике, потому что сердце горит какой-то такой глупо-розово-беспочвенной надеждой, что хочется выпрыгнуть из кожи, выскоблить её полностью, опустошаться. Она и хотела бы рассказать об этом чувстве кому-нибудь, да не может слов подобрать. А сейчас, пока она пялится в зеркало, пытаясь унять прыгающего ребенка в её сердце – слова в голове бегут и струятся и хочется развернуть мать на себя и говорить-говорить-говорить без умолку. О том, что всю жизнь врала и претворялась, что терпеть не может любовь, что влюблена в чувства до беспамятства. О том, что не холодная и вовсе не мужененавистница, а просто хочет других ладоней – мягче, приятнее. О том, что, как и все хочет ловить на себе влюбленные взгляды – а если совсем честно, то всего один. О том, что её задевают смешки от других миротворцев о том, что вот у Кейтлин Кирамман и нет сердца, есть только холодный расчет и режущий уши такой же мерзлый акцент в голосе. Нет ничего у Кейтлин Кирамман, кроме работы, кипы бумаг, бесконечного кофе, кучи денег и холодной постели. Идеальное оружие. Шериф. – Да она и в отношениях главная. – Смеется один из её подчиненных. – Да это и не отношения тогда, а кошмар один. Да подавись ты. Вай вписалась в команду из тридцати пяти мудаков и шестнадцати тех, кто действительно работает безмолвным исполнителем, безмолвным ангелом ровно до той секунды, пока не спасла кого-то от шальной пули, которая принадлежала Кейтлин. Вы хотя бы представляете, как тяжело стрелять в проворную Джинкс, не будучи стопроцентно уверенной, что хочешь в нее стрелять? Но они разделились словно инь и янь – добрый коп, который спасет от пули и выпьет с тобой в баре, словно вы знакомы уже тысячу лет и коп злой, с длинными каблуками, хлесткими словами и бесконечными просьбами. И когда Кейтлин видит её такую раскрасневшуюся от смеха, похлопывающую в дружеском жесте одного из безликих подчиненных – она не подходит, не греется в ее теплых лучах, потому что боится задеть своим колючим холодом. А ей так хочется громко хохотать, захлебываясь от недостатка воздуха, на выдохе смеяться и чувствовать целостность от того что ты не один. Не подойдет. Не потревожит своими хаотическими мыслями. Возможная радость запеклась как кровь на стенках души. Наверное, если бы они смеялись вместе получался бы очень красивый звук. Потому что она обожает её хохот. Он рушит стены, зиму прогоняет и выгоняет тоску. Китель затянут потуже, знаки отличия наброшены на плечи, эполеты сверкают от Пилтоверского солнца. Радость горчит на языке, а затем выходит кашлем и таким вымученным родным малиновым лепестком. *** И о том, что я молча твержу – не решусь ни за что намекнуть. – Да ну, дрянь какая! – пораженно восклицает Вай, едва заметно касаясь своей груди ладонью. – Я что, ходячая клумба? Шутит. Все шуточки. Но будто бы она не знала, что никогда больше не сможет жить нормальной жизнью, когда увидела светлое лицо Кейтлин по ту сторону решетки. Она влюбится в этот самый темно-синий момент перед рассветом. Когда все вокруг в городе прогресса замирает, не слышно ни смеха детей, ни гудения машин, а только собственные шепотки мечт. Большую комнату, так щедро выделенную Кассандрой, наполняет этот магический свет до краев и Вай устраивается на балконе по привычке свесив одну ногу в пугающую высотой пропасть. Она не хочет смотреть на свою огромную и пустую мягкую постель, расправленную только на одну половину. Другая половина предназначена не ей, нормальному человеку хватит и одной. Кажется, будто она тихо проснется на этой самой половине и выйдет на балкон из темноты объятая свечением. Подобно Диане, только в тысячу раз красивее. Чего не спишь, Вайолет? И Вай тихо взорвется от счастья как старые едва рабочие бомбы Джинкс. В сущности, человеку нужно так ничтожно мало. Ничтожно мало, а у Вайолет нет и этого. Всегда имя Вай в глазах других как-то неосознанно рифмовалось со словами жестокая, мрачная, толстокожая, но никогда не нежная, мягкая, семейная. Но она так часто видит их разломанную семью. Ленивые солнечные утра, когда Кейтлин просыпается позже, а Вай готовит что-нибудь пряно-заунское и заваривает ей черный-черный горький кофе с всего одной ложкой сахара. Как она любит. Мягкие вечера, когда кровь смыта, а дурацкая форма снята, отброшена, лежит возле большого камина. Вай думает, что сожгла бы её, но затем думает еще и вспоминает какие у Кейтлин красивые ноги в этих чудовищно длинных сапогах. Не сожжет. А когда жестокая, мрачная Вай забывается в тревожных снах – все заслонки ее усталого разума спадают окончательно и все, что она видит – это - Маленькая девочка с яркими пурпурными волосами, россыпью веснушек и белой аристократической кожей. Она привязчива и забавно морщит лоб, когда недовольна как кое-кто особенный, снова застрявший на работе допоздна. Она в удивлении сжимает сильные мышцы рук Вай крохотной ладонью и на лице отражается неописуемый восторг. Ты сильная, мамочка! Но она – то знает, что кое – кто особенный и без мускулов силен, раз сделал, создал, перетерпел, сжав зубы на ее колючую грубость, на ее шипы из разбитых рук и твердость злющего взгляда. У девчонки чудесный, даже выдающийся носик, такой же гордый как у Кейтлин, а глаза такие – будто бы грозовое небо и океан полюбили друг друга или в палитре Мел смешались платиновый серый и темный ультрамариновый. Во время таких снов нежность ее разрывает, едва ли не располовинивает, режет без ножа. Вай из снов зацеловывает по-детски пухлые щеки и немного морщиться от того, что девочка слишком похожа на Паудер и маму. И на саму Вай. Её наследие, её маленький рай с женой и дочерью. Но когда она просыпается – сердце отстукивает имя Кейтлин, в ушах стоит сотни оттенков её голосов – и тот самый шерифа, горячий до отзвуков в кончиках пальцев ног и мягкий – когда она тихо её уговаривает не жестить, повременить, немножечко подышать. Тот самый и переполненный отчаянием, когда Джинкс снова наносит удар, а Кейтлин, её милая Кейтлин, все еще пытается выудить любовь из глубин её сознания. Ты не такая, Паудер. Вспомни, вспомни сколько любви в тебе есть и сколько людей готовы быть рядом. Вспомни свое сердце. Сердце давно бьется с перебоями. Её будто оплетает лоза. Теперь уже буквально. – Вай? – глаза Виктора стеклянно-обеспокоенные и она словно бы видит фиолетовые проблески, маленькие вспышки затихшего, задремавшего болезненного безумия. – С этим можно жить, если ничего не делать. Правда – недолго. Он – то уже смирился, что ничего никогда не будет взаимно. От этого его глаза такие потухшие, от этого жажда к жизни граничит с ненавистью и ежедневной борьбой с собой. Она мелко покусывает щеку изнутри и изучает жизнь, которую получит совсем скоро. Наверное, чуть погодя даже не сможет выходить на патрули, а значит не увидит идеального шерифа при исполнении. Больше никогда не украдет её милую шляпку и не заменит её своими гогглами. Никогда больше не услышит, как она восторженно хохочет, когда дело окончено удачнее некуда. Никогда не увидит и её расстроенного лица, когда вор убежал, дело сорвалось, а выстрел оказался не совсем метким. Она все время так по – детски прячет свое лицо в воротнике куртки напарницы и зло дышит, пока ярость сойдет на нет, и она в благодарности посмотрит усталыми глазами Вай прямо в душу. А Вай задастся одним единственным вопросом. Как ей могло так повезти? Самый зубодробительно честный, сияющий миротворец – и выбрала работать с ней, освещать ее путь своим сиянием, солнцем своим греть. Как Леона. Как она могла быть похожей на них обеих и при этом превосходить без всякой магии с одной винтовкой наперевес – она не знала. Зато знала, что покинет Виктора и пойдет домой хлестать виски, опомниться на середине и обхватит себя руками пьяно подумав, что алкоголь напалмом сожжет цветы тоже созданные Кейтлин. Вай любит рушить, но то, что посадила любовь жизни твоей – нельзя сжигать напалмом. Она часто об этом думает. И о любви жизни всей и об девочке с пурпурными волосами и о смытой крови. Но Кейтлин она этого ни за что не скажет. *** Целый день спят ночные цветы, Но лишь солнце за рощу зайдет, Раскрываются тихо листы, И я слышу, как сердце цветет. Днем Кейтлин кажется, что ей даже становится легче. Болезнь отступает, а она жадно смотрит глазами на розовую вспышку – резкую, грубую, но все это ложь и рассыпается легко и просто когда Вай трогательно сводит брови. Она чувствует слишком много и не знает, как эти чувства выражать, как любить мир, как выражать себя, как быть – пока ты не бьешь. А Кейтлин внутри себя что-то хоронит, хоронит, хоронит, присыпая землей сверху и приминая. Наверное, это все-таки надежда. Она колет куда-то в легкие только по ночам, когда Кейтлин сбрасывает свою броню, ступая на холодный пол, обжигающий ступни. Тепла не будет. Ты же Кирамман. Тут всегда холодно, нет этих сильных рук, сжимающих крепко до хруста. Есть только мерзлое на кончике языка недопонимание и мамино тихое презрительное: И что она в ней нашла? Зубодробительную честность. Выкрик сплошной. Никаких этих подловатых Пилтоверских подлиз. Только вспышки праведной ярости и нежность, расцветающая над сердцем. Шрам над верхней губой, напоминающий крохотную змейку. Так часто Кейтлин видит, как проводит по нему кончиками пальцев, а в груди все вибрирующе отзывается, сердце бьется об грудную клетку как барабан на параде. В душе Вай многое сломано, но Кейтлин любит каждую трещину и готова залить ее сахаром, чтобы получилась малиновая карамель. Или готова золотом залить этим трещины, наполняя ее и показывая всему миру – вот она, моя Вай. Её сердце сильное и золотое, стоящее миллионы ваших сердец. Нашла Кейтлин и витееватые дорожки татуировок. Они струятся по рукам и спине и когда куртка отброшена – на языке Кейтлин жжется вопрос: Что значит твоя история? Расскажи мне все, отдай все ноши. Взвали на мои плечи боль, я ведь не сломаюсь – донесу. Мы можем разделить её. Так всегда получается легче Давай я отдам тебе ту историю из дальнего детства, в которой меня подстрелил соседский мальчишка, словно бы я белка или лиса? А ты отдашь мне ту – с шипастым крабом и солеными на вкус слезами сестры. Не устыди меня за сентиментальность, за хрупкость. Иногда я все-же снимаю китель и тело мое – кости да кожа, сваливаются грудой на пол. Мне нужно дать время подышать, дать время поверить, что жизнь – это не работа, не в этом соль. Соль в серости твоих глаз, соль в счастье и смехе. Соль в том, чтобы пойти по собственному пути. Иногда наперекор всему – наперекор каждому, дулом вперед. Но мне ничего не страшно – когда я не одна и ты поддерживаешь меня. Не ругай, если я разрываюсь от слез. Я ведь так и не научилась не чувствовать жгучий стыд. Не устыди меня за то, кто я есть. Не устыди меня за то, что хочу простого «и в горе и в радости…». Не хочу холодного расчета и не хочу думать за всех и сразу, но хочу иногда передавать свое испещренное выстрелами сердце в твои сильные руки и не бояться, что его сожмут. Я хочу хоть раз засмеяться так, чтобы на балу родителей стало тихо. И все смотрели на нас, словно бы родилась сверхновая. А это любовь разнесла все. Как бомбы, сделанные твоей сестрой. Она умна, она талантлива. Она – как ты. И если ты скажешь мне отпустить её – я сделаю это, как в первый раз, так и в сотый. Потому что она – часть тебя, и я никогда не стану ближе, даже если впитаюсь в тебя, даже если займу все твое время и жизнь. Но я бы могла быть избавителем твоей боли. Слова смешиваются в Кейтлин по вечерам, жгут горло признания. Она больше не хочет быть тихой. Она хочет кричать о том, что чувствует, каждый оттенок вырисовывая. Она хочет кашлять до крови, вытаскивая крупные лозы и лепестки. Хочет задохнуться от кашля, и чтобы все увидели, что у Питоверского миротворца есть сердце. И каждый вечер она слышит, как ростки оплетают её усталое сердце, словно чье-то объятие сильных рук. *** И в больную, усталую грудь Веет влагой ночной... я дрожу Виктор клянет эту невзаимность. Она убивает даже таких сильных как Вай. А еще – он хочет схватить Кейтлин и кричать ей в лицо о том, насколько же эта сияющая пилтошка глупа – не видит, ослепла что ли? Оглохла быть может? Ну и пусть, - думает он. – Вы же с Джейсом всегда были для друг друга созданы. Он же всегда сиял, когда говорил о том, как маленькая Кирамман предавала ради него свои идеалы. Пусть день, в который Кассандра их наконец сбрачует будет светлым – как и все дни в Пилтовере. А они с Вай будут стоять поодаль – две цветные клумбы и правда, два брачных букета, два похоронных венка – вялый и пожухлый, и ярко-кислотно розовый. Он в удовольствии от этих мыслей растягивает губы. Как же это будет ноюще-колюще больно где-то в отголосках души Джейса. Пусть видит, что он сделал. В груди нещадно горит, и он тихо трясется от слез. Потому что это все – глупо, глупо, глупо. Плакать тоже грустно, потому что пить боржоми поздно – когда отвалилась печень. Он никогда не сделал бы Джейсу так больно. Никогда бы ему не уподобился. И что за чушь – Кейтлин и Джейс. Это всего лишь мания, это невозможно. То ли дело Мэл. Идеальная советница. Чертовы Пилтоверцы в их золотых одеяниях с их надменными улыбками. К черту их, пусть играет со своими игрушками, пусть сидит в своем круге как рыцарь круглого стола. Пусть забирает его любовь, главное, чтобы он улыбался. Эта мысль тоже заставляет Виктора улыбаться. Так он и стоит вокруг своих изобретений, когда неожиданно холодный ветер бьет в огромное окно и промораживает руки и грудь, что ноет от цветочных страданий, саднит как рана на коленке и отдает куда-то прямо в затылок. *** Вай смотрит на то, как непогодится. Это странно, видеть, как в таком месте как Пилтовер может разразиться Армагеддон. В голове в кое-то веки звеняще пусто, а вот грудь оплетена какой-то болью, каким-то страданием. Будто бы стоишь возле речки поздней ночью и тебя пронизывает болотистый аромат Зауна откуда-то снизу и невольно думается скольких ты не спас и от кого сбежал. От всех. Зато какая жизнь – сытая, добротная, аж цветы в груди зацвели. Она усмехается и думает о том, каково это – будь оно все иначе, и квартира не была бы пуста. *** Я тебя не встревожу ничуть, Однажды становится совсем тяжело. Имеется в виду – не должно, думает Кейтлин. Но становится совсем тяжело. – Эй, Шляпа! Неужели жизнь богатой штучки тебя разжернила? – кричит Джинкс и честно говоря, голова у Кейтлин разрывается от её высоких интонаций. Вай впереди кряхтит, её отбрасывает вместе с тяжелыми Атласами, розовые пряди липнут к бледному лицу. А как же та – розовощекая смеющаяся Вай? Да и самой паршиво – ноги как в страшном сне – не слушаются, а на шее будто пара рук сомкнулась где-то под пышным белым жабо. Хочется обмякнуть, мол, бей, беснуйся дьявол с синими косами- свяжи, додуши, только любовь не трогай. В груди звенит возмущающимся фортепиано, когда с инструментом обходятся слишком грубо, трогают не ласково, и он выдает протяжный, низкий, разнотоновый звук. Кейтлин подобно роялю тоже расстроенно гудит. Позади слышен стрекот пуль, миротворцы жужжат как в рое и несут ту самую смерть о которой Вай говорила. Впервые за много лет Кейтлин устала, вымоталась и к смыслу войны ослепла. Ей хочется выйти куда-то на середину и громко завопить, чтобы розовая вспышка где-то там на её стороне остановилась, а бирюзовая – перестала метаться, сверкая фиолетовым. Перестали литься пули, перестал быть слышен колкий смех. Хочется, чтобы семья семьей осталась, и никто не был ранен – ни одна. Все ведь в единственном экземпляре. И Джинкс – Паудер, как оголенный нерв единственная такая заноза в заднице. И Вай – пятьсот шестнадцатая – особенно нежная, важная и нужная деталька в картине жизни Кейтлин. Шериф сегодня не в духе. – слышит она издалека. – Атласы сдались! – кричит кто-то. Сдались? Атласы? – Безумная снова удрала! Что-то крупное грузно приваливается к спине Кейтлин. Она давно не следит за боем, в глазах пляшут разноцветные мушки, в груди горит болезненная радость, а ноги, кажется, больше не держат. Села на землю. Со своего укрытия стрелять больше не может. Она не может различить где бирюзовая вспышка, маленький анархист, а где её фантомные картинки. Вай в своей горячей броне как переносная батарея обжигает светлую часть миротворческой формы. Любовь устало роняет голову на руки и загнанно дышит, пока они касаются одними лопатками. Кейтлин, кажется этого даже не чувствует. В её голове новая история. Залитая солнцем кухня и Джинкс-Паудер, поедающая толстые, вымазанные сливочным маслом блинчики. Рядом – кленовый сироп, что так любит Вай. Джинкс торопиться, запихивая в рот все сразу, такая бледная и худощавая, а Вай смеется, тем самым смехом что рушит стены, зиму прогоняет и выгоняет тоску. И больше никакой крови. *** Вай чувствует, как тихо дышит Кейтлин, почти прилегшая на ее стылую броню. Маленький, усталый кексик, которому она бы выписала месяца два ленивого пребывания в постели. Протягивает руку так, что они соединяются одними мизинцами. Вай и сама выпускает воздух через раз, Джинкс удрала, а в голове картинки – Маленькая девочка с пурпурными волосами, любовь всей жизни, аромат черного кофе и тоненький хохот, смешанный с мелодичным, как сотни звенящих колокольчиков. *** Я тебе ничего не скажу. *** Нет, сказать все-таки придется.