Ты — искусство

Слэш
PG-13
Завершён
247
Размер:
3 страницы, 1 часть
Описание:
Посвящение:
Примечания:
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
247 Нравится 8 Отзывы 54 В сборник Скачать

сереж, вот сейчас не двигайся

Настройки текста
Все началось, когда Сережа к нему в класс перевелся, кажется, еще в седьмом. Ваню сразу кудри пружинистые заинтересовали. Пешков смешно шутил, всегда делился жвачкой, а еще первый подошел к Ване и стал единственным его другом. Бессмертных, параллельно с домашкой, в блокноте линии неровные выводил, и с каждым разом отчего-то линии эти все отчетливее напоминали знакомые кудряшки соседа по парте. Ну, это ведь искусство и ничего более, да? Пешков прекрасно подошел бы на роль натурщика, с него только и делать, что картины писать. И Сережа теперь везде. На тетрадных полях все меньше места остается, а учителя ругаются, когда раз за разом видят глаза с густыми ресницами, бегло нарисованные ручкой черной. Скетчбуки, что пустовали ранее, сейчас забиты кудряшками темными и тонкими кистями чужих рук. Бросить художественную школу, недоучившись два года, Ваня решил, когда новенький альбом, купленный пару недель назад, закончился портретом Сережи на последней страничке. Решил, потому что сам не заметил, как Пешков одним лишь своим существованием его из артблока вытащил, что из-за художки подкрался к Бессмертных незаметно. Академический рисунок с домашкой в виде двадцати набросков каждую неделю – ужасно, ходить на занятия через силу и слушать выговоры от преподавателя по поводу тех самых набросков – еще хуже. Нет свободы и полета фантазии, есть только всех заебавшие постановки с кувшинами. И Ваня, конечно, ни капли не удивился, когда через год обучения скетчбук открыл и, протупив над ним несколько часов, так ничего и не смог выдавить из себя. Не удивился, но расстроился окончательно, глядя на свои старые работы, одиноко пылящиеся на подоконнике. А Сережа жизнь вдохнул в него и в пустующие странички скетчбуков. И Ваня в глазах ореховых, кажется, целый мир увидеть смог. На солнце янтарным отдают – закатное небо над Алтайскими горами; зеленый у радужки – дремучий лес, такой, будто солнечные лучи туда совсем не проникают из-за густых ветвей, но вот, полянка виднеется, с травой высокой и цветами полевыми – пейзажи выдуманные на альбомных листах, акварелью Ваней написанные. Сережа над реакциями химическими сидит, что во взгляде задумчивом отражаются буквами-цифрами, синей ручкой выведенными, и шестиугольниками бензола – абстракция, почти как у Кандинского или, может быть, Мондриана, на страницах между автопортретов. Сережа в его жизнь вошел так плавно и так плотно. Так, что ни одна резинка, даже та, что со слониками кох-и-норовскими, не справится с грифелем мягким (не мягче, чем шоколадные кудряшки). Так, что ни одним растворителем не вывести масло с кистей. И мама ругалась тогда, мол, Ванечка, как же так, ты такой способный мальчик, так мало оставалось доучиться – Ваня молча слушал и смеялся про себя. Мало? Пять лет он рисовал побитые временем вазочки и стеклянные бутылки, искусственные яблоки и дурацкий самовар. Ах, да, и гипсовые головы. Вытерпеть еще два года набросков одноклассниц в надоевших позах и пресловутых постановок на фоне замызганных драпировок казалось самой настоящей пыткой, и, в конце концов, зачем ему эта художка, что в другом конце города находится, когда есть Сережа? Мама, конечно, все так же сетовала периодически на то, что Ваня художку бросил, но пыл свой поумерила, когда увидела, что сын все так же рисует. «Все так же рисует» – немного не верно, Ваня на рисование теперь тратит буквально все свободное время и деньги, покупая раз за разом маркеры и новые скетчбуки, что заканчиваются неприлично быстро. Ваня, правда, маме добрую половину своих рисунков, если не больше, не показывает, потому что все они об одном – о Сереже. До ночи сидел, сгорбившись над скетчбуком, и на желтоватой бумаге по памяти рисовал своего, теперь уже лучшего друга, чтобы потом в шкафчик стола убрать очередной альбомчик, что, кажется, раза в два увеличился из-за разбухшей бумаги (в следующий раз Ваня возьмет что-то подороже, Молескин, например) и вклеенных обрывков с зарисовками греческого профиля, обрамленного пышными кудрями. И что-то, конечно, не влезет между страничек, потому Ваня на стену малярным скотчем среди дачных пейзажей и абстракций приклеит чуть затертые рукой карандашные наброски. Которые, правда, снимет потом впопыхах перед Сережиным приходом и в тот же шкафчик уберет, небрежно запрятав в стопке с альбомами. Ну, потому что странно это, когда стена твоя обклеена портретами кудрявого парня, на которого залипаешь в перерывах между тем, пока учительница к своему столу отходит, чтобы пример посмотреть в учебнике и переписать его на доску. Сережа тогда, в комнату Ванину заходя первый раз, восторженно рот откроет, смотря на мольберт заляпанный, что в углу стоит рядом с холстами, переведя взор потом на ту самую стену с рисунками. — Это... ты все рисовал? Дальше – долгие рассказы о том, как медовую акварель первый раз в руки взял, года так в два, которой затем измазался с ног до головы. О том, как смотрел «Давайте рисовать!» по Карусели и на листочках альбомных повторял фломастерами «шедевры» за ведущими. О том, как в художку его засунули, и, конечно, ответы на «почему ты раньше мне не говорил». Дальше – морщинки у глаз, заливистый смех и «нарисуй меня как одну из своих француженок», когда Сережа приходит к нему домой пятый раз на неделе. Ну, Ваня рисует. Тот самый Молескин новенький берет, раскрывает аккуратно, наслаждаясь хрустом корешка и запахом бумаги дорогой, и под удивленным взором Сережиным линии живые выводит сангиной. Сангиной или углем – когда Сережа с кудряшками цвета жженой умбры, потому что материал мягкий и позволяет волосы вьющиеся изобразить такими легкими, какие они есть на самом деле. Акварелью – когда Сережа с осветленными Ваней волосами. Он похож на одуванчик или, может быть, на теплое июльское солнце. Похож на что-то совсем воздушное, и акварельные разводы на плотной фактурной бумаге – именно то, что нужно. И Ваня думает, что Сережа прекрасен абсолютно всегда. Прекрасен, когда из-под кисти Бессмертных выходит линиями живыми и акрилом ярким остается на холсте грунтованном. Прекрасен в любом материале и в любом виде: сонный, заплаканный или с синяком под глазом, но особенно довольный, потому что «Он сказал тебе, что рисовать – это по-пидорски, но ты не услышал, пока рисовал меня, поэтому так вышло, Вань». Почти под конец лета Сережа дарит Ване этюдник и набор дорогущих масляных красок, о которых тот мечтательно рассказывал, пока они лежали на маминой большой кровати на втором этаже Ваниной дачи. Пылинки со штор растворяются в солнечных лучах, оседающих на стенах, здесь приятно пахнет деревом и Сережей, что внимательно слушает его, подперев голову рукой. Дальше – совместные походы на пленэр у небольшого озера в парке около дома и заинтересованный взгляд Сережи, что на чужое плечо кладет голову и наблюдает за каждым взмахом кисти. Запах масляных красок не самый приятный, и он утыкается в шею Бессмертных, вдыхая яблочный гель для душа и щекоча носом бледную кожу, отчего Ваня смеется тихо совсем, чтобы не спугнуть уток на озере – щекотно, но он еще не успел зарисовать их, поэтому старательно терпит Сережины касания и пихает его легонько в бок: — Ты же специально щас, Сереж, ну хватит! Дальше – первая сигарета, одна на двоих, скуренная в том же парке на деревянном мосту; он слегка покосился, и Ваня боится, когда Сережа тянет его туда, но чужая теплая ладонь в своей успокаивает и заставляет чуть дрожащими ногами ступить на сырые доски. Это странно и совсем не вкусно, запах отвратительный, приятнее – зарыться в уже черные кудряшки, что не успели пропахнуть табаком, и вдохнуть легкий, ненавязчивый аромат чего-то сладкого и фруктового вперемешку с выветрившимся одеколоном. Это – правильно и совсем не странно, потому что Сережа лишь ближе жмется, обвивая Ваню руками и поглаживая по спине, потому что тот все еще подрагивает и немного боится стоять на старом мостике. Правильно и уже не странно вернуть карандашные наброски на стену, потому что Сережа трепетно и внимательно рассматривает каждый, пальцем ведя по линиям и повторяя направление каждой. Дальше – первый поцелуй со вкусом клюквенного гаража у Вани на даче. Гамак почти что касается земли под ним – немного не подходит для них двоих, одно неловкое движение и они точно упадут, разбудив предков. Поэтому лежат смирно, смотря на звездное небо над головой. Здесь, за городом, кажется, видно каждую, даже самую далекую звезду. — Луна сегодня красивая, правда? «Мне ты больше нравишься» остается недосказанным. Вместо этого Ваня лишь ближе пододвигается и губами, сладкими и чуть липкими от химозной клюквы, касается чужих. Дальше – уже привычные поиски скетчбука, затерявшегося где-то в рюкзаке, и знакомое «Сереж, сейчас не двигайся». Дальше – старательно выведенные Пешковым сердечки на полях тонкой Ваниной тетрадки по геометрии, «Ты – искусство» и поцелуи в парке на старом мосту.
Примечания:

Ещё работа этого автора

Ещё по фэндому "Летсплейщики"

Ещё по фэндому "Tik Tok"

Ещё по фэндому "Twitch"

Ещё по фэндому "Deepins02"

Ещё по фэндому "JojoHf"

Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.
Права на все произведения, опубликованные на сайте, принадлежат авторам произведений. Администрация не несет ответственности за содержание работ. | Защита от спама reCAPTCHA Конфиденциальность - Условия использования