Скидки

Ярды больничного света

Слэш
PG-13
Завершён
1761
автор
Пэйринг и персонажи:
Размер:
4 страницы, 1 часть
Описание:
Примечания:
Публикация на других ресурсах:
Запрещено в любом виде
Награды от читателей:
1761 Нравится Отзывы 105 В сборник Скачать

Ярды больничного света

Настройки текста
      Лань Чжань встречает его на перегоне: у него диковатый вид, безумный блеск во влажных колючих глазах, слишком длинные для парня волосы, перевязанные шнурком от ботинка в низкий вьющийся хвост. За спиной и левым худым плечом, обтянутым потрепанным длинным плащом армейской расцветки — перекинутый грязный и пыльный дорожный мешок: из тех, которые сейчас увидишь разве что в фильмах. Да и тех — застрявших в минусовом сорокалетнем прошлом.       У него синяки под тоже длинными ресницами, припухшие, будто долго плакал или спал на холоде, веки, посиневшие подрагивающие губы, тонкие изрезанные пальцы в запекшихся коркой бесконечных окольцовывающих шрамах, а в пальцах — сигарета.       Простая, зловонно-горчащая, паршивая и дешевая, которой он ни разу за всё то время, что они стоят здесь друг напротив друга, не взял в рот: сигарета просто монотонно крошится песчаным пеплом вниз и пепел падает на землю, попадая на изношенные тряпичные кеды.       Он странный, этот человек, улыбается тоже странно, как скорый завтрашний покойник, в поступлении которого уже по всем правилам и порядкам расписались: пахнет от него тоже так, будто задумал забраться на самый высокий в городе небоскреб и…       И Лань Чжаню не должно быть до этого никакого дела.       Лань Чжаню за все его отжитые тридцать пять лет не было по большему счету дела ни до чего, но пятнадцать минут назад он едва не сбил этого… мужчину, парня, мальчишку?.. на пустующем железнодорожном перегоне, который давно уже не пересекают ни электрички, ни поезда, и теперь отчаянно пытается лгать себе, что дело именно в этом.       В том, что он чувствует себя виноватым.       В том, что уйти так просто теперь нельзя.       В том, что нужно как-то загладить свою оплошность, как следует извиниться, чем-то равноценным заплатить.       Он обманывается, он понимает, но этот обман удобен: за ним можно со спокойным сердцем выкинуть любую безрассудную глупость и не позволить себе задуматься, что дело ведь, черт возьми, в чём-то совершенно другом.       В том, например, что он по неясной причине не хочет этого человека отпускать, а хочет схватить за руку, сомкнуть в пальцах худощавое запястье, вздернуть, отволочь за собой, зашвырнуть в салон своей машины, с силой ударить на газ и как можно скорее его отсюда увезти.       Да хотя бы на тот же самый высокий в городе небоскреб, только не учить полетам, а накормить или даже позволить (предложить…?) в стельку напиться: потому что мужчина-мальчик-юноша этот выглядит с какой-то стороны и так, что напиться ему не помешает. Сам Лань Чжань не пьет, он бы просто присмотрел и проконтролировал, но отлично знает, что иногда и это бывает полезно.       Иногда и это оттягивает полет да стирает о нём всякие мысли, уча вновь влюбляться в ходьбу.       Они по-прежнему молчат, каждый мысленно убредает по своей особенной тропинке, освещенной лампами тусклого больничного света, и в молчании этом Лань Чжань неотрывно и жадно смотрит на мужчину-мальчишку-юношу, а мужчина-мальчишка-юноша, истратив отмеренную храбрость смотреть в ответ, в конце концов отводит взгляд, шумно вздыхает, пинает катающиеся под ногами камни да украдкой косится вниз так, будто устал, будто обдумывает плюнуть на всё да прямо на месте усесться…       Под ногами его, помимо камней, лежат побитые больным налетом подорожники, скрючившаяся пожухлая трава в пролитом дегте, стоптанные окурки, тормошимый засушливым ветром мусор. Еще — гнилые да ржавые шпалы и рельсы: рельсы, горбатясь и извиваясь, уходят далеко-далеко, и Лань Чжань, пользуясь утерянным вниманием мужчины-юноши-мальчишки, переводит глаза тому за спину, на темную протянутую колею.       И видит: серые-серые в бурую кляксу пустоши и пустоты, серое-серое небо со взвесью тех туч, которые никогда не прольются, серые-серые железные решетки, огороженные замкнувшимся электричеством, серые-серые заброшенно-бетонные коробки и серые, навсегда выключенные, светофорные глаза.       Лань Чжань чувствует, продолжая смотреть, как его сердце становится серым тоже; он как будто что-то, утерянное в день первого рождения, вспоминает, как будто слетевший с рук Мадонны ангел вчерашнего дня целует его в ухо и нашептывает, что мужчина-мальчишка-юноша с сиротливой сигаретой, дорожным мешком из прошлого да стронутыми безумием глазами отправляется именно туда, в ту серую сторону, чтобы…       …никогда уже не…       …вернуться…?       Это очевидно, как теперь уже становится очевидно и то, что этот мужчина-мальчишка-юноша бросился под колеса его машины далеко не случайно, что глаза его так блестят ровно поэтому, что он не сбегает, хотя даже не слишком хорошо читающий чужие души Лань Чжань может заметить, насколько ему не по себе от навязанной компании, лишь потому, что тоже чувствует себя виноватым.       За то виноватым, что подстроил это всё да понадеялся так эгоистично, так трусливо, так… по-мальчишески повесить на проезжающего мимо незнакомого человека свою якобы случайную смерть.       Повесить и навсегда же тем самым с собой, догадывается он о том или нет, одним тугим крапивным стеблем повязать.       Они стоят так еще с какое-то время; больничная тропинка продолжающего бредить своим ангелом Лань Чжаня обрывается, делает резкий и жесткий поворот, струится к покинутому началу, пока бледные-слабые подвесные лампы разжигаются ярче и ярче, ярче и ярче, покуда его воображаемые шаги перебрасываются на такой же воображаемый бег…       Однако когда он решается открыть рот — мальчишка, который после всего узнанного, всего понятого, раз и навсегда мальчишкой, вовсе никаким не мужчиной, на вековечье останется, будто бродячей собакой чуя, опережая, опасаясь, теряя последнее терпение ждать, пятится от него на мелкий шажок да, обведя рукой с удерживаемой в пальцах сигаретой гибкий, как шнур от катетера, полувзлет-полувзмах, с кривоватой улыбкой перебивает и говорит сам:       — Знаешь ты или нет, господин, но жизнь — она как вот эта вот злосчастная сигарета. Кури её, не кури — в результате случится всё одно дерьмо, от которого никуда ты не убежишь…       Кривая лисья гримаса продолжает клеиться к его несчастному, измученному в остальном лицу, когда этот чертов философ окончательно, видимо, решает, что у их незадачливого рандеву истек срок годности, и, разворачиваясь всем худощавым долговязым телом, сутулится да делает, дурачащимся мальчишкой-аистенком стараясь попадать только на скользкие от гнили да черного мазута шпалы, несколько неуклюжих шагов в ту серую-серую-навсегда-сторону…       Когда Лань Чжань, которому так и не позволили ничего сказать, которого использовали, как дуло отлитого для смерти револьвера, скупо ругнувшись, не совсем осознанно подаётся за ним вдогон и на одних импульсах, продолжая себе удачно и успешно врать, перехватывает за запястье так, что мальчишка едва не подскакивает над шпалой и едва же не взвизгивает, срываясь на задыхающийся жалобный стон.       И теперь ему наконец-то можно что-нибудь объяснить, можно пригласить, можно попытаться донести, переубедить, предложить второй-третий-четвертый шанс да навязать это идиотское, внезапно до дрожи и комка под горлом желанное знакомство…       А можно не объяснять и не предлагать ничего, вместо этого с жестокого удара вонзив свой собственный эгоизм и свои собственные прихоти в зубы да, хочет он того или нет, по-хорошему или по-плохому заставить их принять.       — Ты. Пойдешь со мной, — в итоге сухо, с угрозой и не терпящим шуток льдом цедит Лань Чжань, поворачиваясь к мальчишке широкой спиной, сильнее, до боли и зародышей черных синяковых лилий, стискивая на его запястье пальцы да волоком таща того, пока еще слишком потрясенного, чтобы забрыкаться, способного лишь беспомощно спотыкаться, семенить следом и что-то, во что Лань Чжань не вслушивается, мямлить, к оставленной у обочины машине. — Без возражений. Они не принимаются. Не всё ли равно тому, кто так и так собрался помирать, что я стану с ним делать…?       Ему всё еще глубоко наплевать, что ответит на это мальчишка.       Наплевать на всё вообще, потому что впереди у них небоскреб, сытный, до набитого под завязку тощего брюха, ужин, попойка в стельку, надежда, что пьяный да с хвостиком, заблудившийся на обманувшей больничной тропе, сам доверится да расскажет, что у него стряслось.       Он дотаскивает его до машины, рывком раскрывает дверь, удерживая, согбенного и согнутого, стреноженного и ошарашенного, уже за шкирку, с намеренной и, должно быть, болезненной грубостью заталкивает, тут же блокируя выход, на сиденье рядом с собой: чтобы не выпускать из виду и, если понадобится, что угодно предотвратить. Забирается внутрь сам, занимает свое место, с громким хлопком закрывает дверь, окидывает тупо, ударенно, немотно, но… смирно, так странно смирно таращащегося на него мальчишку строгим, предостерегающим от всяких глупостей взглядом…       Да, так ни слова больше и не сказав, увозит: от серой-серой-навсегда-реальности, от серых-серых рельсов и шпал, от серого-серого бесплодного неба, от серых-серых подорожников, решеток, уснувших светофоров, разлинованных ярдов тусклого больничного света…       Увозит отучаться летать.       И, быть может, если им повезет, если всё сложится, получится, сойдется, сошьется прочной крапивной травой — учить (впервые, заново, которое же из двух, мой заблудившийся да с хвостиком…?) влюбляться ходить.       Долго-долго и тоже всегда-навсегда учить влюбляться ходить, да.

Ещё работа этого автора

Ещё по фэндому "Мосян Тунсю "Магистр дьявольского культа" (Основатель тёмного пути)"

Возможность оставлять отзывы отключена автором
Права на все произведения, опубликованные на сайте, принадлежат авторам произведений. Администрация не несет ответственности за содержание работ. | Защита от спама reCAPTCHA Конфиденциальность - Условия использования