Не нравится

Курильщик зябко дёргает плечами и смотрит в затянутое нитями изморози окно. Он проснулся примерно час назад, когда его разбудил случайно Чёрный, рывшийся в своих вещах. Похоже, книгу искал, благополучно уронив её, разбудив Курильщика. Он ушел бродить и до сих пор не вернулся. Настроение у него было прескверное, хмыкнул на прощание лишь угрюмо. В четвертой тихо не бывает никогда, даже сейчас, в предрассветном зимою седьмом часу утра. Полощется где-то в ванной умывающийся Сфинкс. Возится во сне Толстый. Скрипит клювом Нанетта. Вторит ей мелкими, горошистыми, дробью рассыпающимися по комнате всхрапами Табаки. Вроде мелкий, Шакал умудряется производить очень много шума и суеты. Он не нравится Курильщику, потому что непонятно, чего от Табаки ждать. Ничего хорошего, разве что. Горбач высвистывает носом не хуже, чем на флейте. На днях он простыл и шатался, обмотанный колючим красным шарфом, вечером слёг совсем, его облепили горчичниками, отпоили чаем из термоса и из бутылки — подозрительным, остро воняющим перцем, спиртом и чем-то затхлым. Тот же Табаки хихикал и потирал руки, натурально сумасшедший учёный из старого немого фильма, с белыми репликами на чёрном экране каждые полторы минуты. Но Горбач — крепкий малый, кажется, ему лучше, хотя бы горло у него не хрипит больше, будто проткнутое кавалерийским копьём. Шевелит большим пальцем ноги, застенчиво проглядывающим в дыру в носке. Носки, кстати, курильщиковы. Не жалко, всё равно дырявые. Но Курильщику не нравилось, что на носки его обшмонали без спроса. От Горбача он такого не ожидал, скорее от Лэри. Лэри, кажется, больше всех должен не нравиться Курильщику. Потому что сам Курильщик Лэри тоже не нравится. Но из-за того, что это у них обоюдное, они сошлись на этом и просто не развивали тему. Не то что подлюка Сфинкс, который нет-нет, да вворачивал что-нибудь колкое. Иногда Курильщику казалось, что его дражайший крёстный — самый бессовестный человек на свете. А может и не человек — не может человек разбивать надежды одним словом, не может опускать одним взглядом. Курильщик понимал одну из причин, по которым Сфинкса кличут Сфинксом: за блудливые метафоры в успокаивающем голосе, да острый взгляд, пробирающий бутылочной зеленью до кости. Большая кошка таится и внимательно следит, пока не прикончит добычу единым выверенным прыжком. Остальных причин происхождения клички Сфинкса Курильщик, честно, побаивался, а потому знать о них не желал. Как спит Македонский не слышно. Он и не спит, наверное, только дремлет чутко. Незримое его присутствие вполне себе можно ощущать, если приноровиться. Спит Лорд. Красиво спит. Как и всё, что делает Лорд. Даже слюна на щеке у него поблескивает вполне аристократично. След от подушки поперёк глаза тоже в тему, словно так и задумано. Лорд умаялся — поцапался с кем-то из задиристых Логов. Вернулся без боевых ранений, довольный. Оттого неприятный. Надменный. С виду спокойный, но внутри абсолютный психопат. Горизонт за изрезанным изморозью стеклом начинает медленно и неохотно светлеть. — В рассветный час люди слабеют, Курильщик. — пронеслось за спиной тихое, как шелест листьев. Слепой подкрался бесшумно, с пятном травы на колене, с расцарапанной губой, с мазком мела на щеке, с горьким запахом полыни и мокрой шерсти. Где Слепой нашел полынь зимой — лучше не задумываться. Как Слепой узнал, что это именно Курильщик мается ранней бессонницей, а не кто-нибудь ещё — тоже вопрос ненужный. Он просто знает. Всегда всё знает. Слепой пугает Курильщика. Он всегда его пугал если задуматься, даже до всей этой охренеть-какой-стрёмной истории с Помпеем. Больше, чем дурость Табаки. Больше, чем кулаки Лэри, Больше вездесущего и вездесущного Македонского, больше надменности Лорда, больше чем кто угодно в Доме. Курильщик на самом деле очень боится Слепого, и страх этот сродни страху ребенка перед ночной темнотой. Будто именно Слепой способен обхватить его горло своими тонкими длинными белыми пальцами, утащить вглубь Дома и сделать… Что-то страшное. Это не нравится Курильщику, потому что это иррационально. Да и попросту неприятно осознавать, что ты до чёртиков боишься собственного состайника. — Приму к сведению. Всё в порядке, спасибо. Курильщик заминает сигарету в пепельнице, стараясь не оборачиваться, чтоб не видеть извечно безжизненного лица Слепого, с этой его мёртвой, вникуда направленной улыбкой на бескровных губах. Как же ему это не нравится.