да помянет господь

Слэш
NC-17
Завершён
438
Пэйринг и персонажи:
Размер:
14 страниц, 1 часть
Описание:
Примечания:
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
438 Нравится 12 Отзывы 90 В сборник Скачать

#ктотогоритотстыда

Настройки текста
Камешек булькнул, прежде чем пойти ко дну. Звучит драматично, а на деле тут всего пара метров глубины: Антон, если встанет на дне на носочки, даже сможет высунуть лицо и дышать. Ладога в пасмурную погоду темно-серая, как и небо. Ветер гнет к земле высокую траву на поле, гонит невысокие волны. Вода все равно теплая: вчера весь день светило солнце. Антон, сидя на причале, бултыхает ногами в воде. Над ней пением из динамиков раздается вечерняя служба. Наверное, ее слышно даже на том берегу. — Кирие элейсон, — поет мужской хор мелодично и негромко. Арсений, молча прошлепав по всей длине причала, садится с ним рядом, расшнуровывает кроссовки и снимает носки, прежде чем погрузить ноги в воду. — Ты так быстро? — удивляется Антон. — Исповедь уже прошла? — Я первым проскочил, — делится Арсений. — Там сперва хотели мелких отправить, но я подошел, говорю, отец Зосима, вы меня узнали? Я год назад к вам приезжал, рассказывал про свою жизнь, вы мне такой совет хороший дали... — И он узнал? — А хуй его знает. Мне кажется, нет, к нему же куча народу приходит. А может, и да. Монахи вообще пиздец странные люди. — Не боишься, что тебя услышат? — Ты про мат? Так сейчас все на службе. Да и вообще, а кому не похуй? — И правда, — соглашается Антон и улыбается. Рядом с Арсом невозможно не улыбаться. На мат, наверное, всем и правда похуй: тут матерится даже настоятель. Как-то вечером, закрывая лавочку, в которой он подрабатывает кассиром, Антон видел, как тот гнался по монастырскому крылу, размахивая полотенцем, за одним из трудников с длинными волосами, и кричал «пидорасы!». И это как раз то, на что никому не похуй (к сожалению). Антон вырос в обществе набожной бабушки и знает, что бог есть любовь: впрочем, думает он, не всем дано это понимать. Он медленно, словно крадучись, ползет ладонью, перебирая пальцами по древесине причала, пока не касается арсовых пальцев. Тот дергается, но расслабляется, когда понимает, что это Антон. Переворачивает кисть ладошкой вверх, помогая переплести пальцы.

***

Если кратко: Антон выпускается из школы, ему восемнадцать, и его в группе вконтакте зовут поработать на август в монастырь, в котором он последний раз был лет семь назад. В монастырь на острове в Ладожском озере. Сперва Антон думает, что это пранк, а через две недели едет на сраном катере целых, сука, сорок минут под тарахтение мотора и пожилых соседей по несчастью. Впрочем, остров оказывается прикольным, график — не слишком заебным, а зарплата — такой, чтобы не пожалеть просрать здесь целый месяц. Впрочем, Антон сюда едет вовсе не ради бога и, как потом оказывается, охуенной атмосферы, но еще и потому, что его старая воскресная школа, в которую он ходил в средней школе, устраивает тут лагерь. И Арсений (которому, вообще-то, тоже восемнадцать и школу он тоже закончил — какое совпадение, не то чтобы они были одноклассниками) вызвался поехать туда вожатым. Сейчас, когда Арсений абсолютно хуево исполняет свои обязанности и в целом большую часть времени ебланит и бегает от детей, Антон задается вопросом, почему его вообще взяли. С другой стороны, думает он, ничего страшного: не выгонят же его, живут они в гостинице бесплатно, с благословения настоятеля, и если дети еще расплачиваются за это выполнениями послушаний, то Арсений просто занимается хуйней и в основном тусуется в лавке, где работает Антон. Наверное, старшие думают, что он там помогает, и не доебываются. На самом деле... — Блять! — вырывается у Антона, когда колокольчики над дверью возвещают о приходе посетителя. От шеи Арсения оторваться почти невозможно, но он буквально на работе, и надо. Прям с большой буквы. Иначе начальник даст ему пизды — хули нет на рабочем месте? Над ключицами у края сбившейся футболки Арсения видно укус, тот тяжело дышит, но ему выходить на публику и не нужно: пускай лежит на деревянной коробке и ждет, пока Антон вернется. — Да? — рассеянно спрашивает он у посетителя, захлопнув за собой дверь кладовки. — Что вам? Ага... Настраивает терминал, принимает оплату, упаковывает булочки, прощается. Арсений смотрит в потолок. Даже не поправил волосы — они торчат в разные стороны с тех пор, как Антон запустил туда пальцы. Они знакомы с шестого класса, когда Антон переехал из Воронежа в Питер. Арсений был угрюмым мальчишкой без компании и интересов, он сидел за партой один, на физре был один, почти ни с кем не общался. Антон почему-то воспринял это как вызов: пусть Арсений сперва не реагировал, потом злился, даже один раз швырнул в него рюкзаком, когда Антон отказался отставать. Потом, конечно, уже классе в восьмом, Антон извинился и предложил дружить (хоть тогда это уже и звучало уже глупо — их ровесники за школой курили и сосались с девчонками, а они тут «давай дружить»). Антон курил, но с девчонками не сосался. Бабушка вообще его учила, что это все блуд, и целоваться нужно только после свадьбы. Научила на свою голову. На девочек Антон внимания не обращал, зато с Арсением они таскались после школы в кино на новые супергеройские фильмы, от которых Арсений воротил нос, но смотрел, на какие-то глубокомысленные картины, после которых они оба признали, что нихуя не поняли. Тогда они решили, что в фильмах у них мало пересечений, и стали искать другие. Арсений был очень на него непохож, но отчего-то их тянуло друг к другу, словно магнитом. Впервые Антон оказался у Арса дома уже в середине одиннадцатого класса — до этого как-то все время ходили к Антону, у которого квартира ближе. Над кроватью у него висела полочка с иконами. — Хуясе, — сказал тогда Антон. — Веруешь? — Это родители повесили, — отозвался Арсений. — Они меня в храм таскали с самого детства. — А меня бабушка, — протянул Антон. — Я... Арсения, видимо, заебло разговаривать про веру, поэтому он толкнул Антона на кровать — точнее, разложенный диван, — и вскарабкался на бедра. Антон смотрел на него совершенно охуевше, а Арсений сказал: — Ну что, пососемся? Антон охуел еще больше, спихнул его с себя, и сперва они говорили. Довольно долго, и Арсений смутился прямых слов и признаний, поэтому далеко они не зашли. А потом сосались, да — полвечера, пока по телеку не начался Гарри Поттер. Но это было больше полугода назад, а потом они еще возвращались к теме про веру, но всего раз: они оба выросли, ходя в храм, много в нем шарили, ходили в воскресную школу, но больше их туда не тянуло. Ну, до того, как Антону не предложили немного денег и провести месяц на берегу Ладоги. Охуенно же, да? Учитывая, сколько времени они сейчас проводили вместе, Антон ни разу не пожалел. Наверное, впрочем, в Питере они бы тоже проводили время вместе. Поступили не в один вуз, но довольно рядом. Даже планировали съехаться: они знали друг друга хорошо и довольно долго. Для родителей — просто два лучших друга, решивших поделить пополам аренду. Ничего необычного. Лежащий на ящиках Арсений с растрепанными волосами — тоже ничего необычного. Точнее, у Антона и спустя полгода екает сердце и руки немного потеют, но для их отношений ничего нового. Хоть, впрочем, большую часть времени они смущались от касаний, краснели беспрерывно, дрожали, боясь что-то испортить и порвать все нити, связывающие их друг с другом. А укус над ключицей манит к себе, снова коснуться, может быть, пальцами, чтобы Арсений вздрогнул от касания, чтобы потянулся навстречу, поцеловать, аккуратно поддеть футболку... Снова колокольчик. — Сука, — шепчет Антон, закрывая лицо руками. — Обычно у меня полтора человека в час. — Вот и решили отыграться, — фыркает Арсений. — Прости. — Да че ты.

***

— Завтра обещают грозу, — говорит Арсений не в тему. Впрочем, темы никакой и нет: они бредут через поле молча. — Хреново. Уровень воды может подняться, да и ко мне наверняка нагрянут люди посидеть, пока дождь льет. — Я, например. — Горе луковое, — как только они скрываются за первыми деревьями на краю леса, и со стороны дороги их уже не видно, Антон приобнимает Арсения за плечо, прижимая к себе, а тот кладет руку ему на талию. — Как ты вообще еще работаешь, если все время нихуя не делаешь? — Делаю! — возмущается Арсений, щипая его за бок. — Ты просто не видишь. — Ага, потому что ты все время со мной проводишь, вот и не вижу. — Неправда! Я провожу зарядку и вечерние костры. — Костры? — притворно ужасается Антон. — И как вы лес еще не спалили? — Потому что мы разводим костер в специально предназначенном для этого месте, придурок. — Позвал бы меня хоть раз. — А тебя надо звать? — Ну да? — удивляется Антон. — Я же без приглашения не приду. — В свою кровать тебя почему-то звать не нужно, — Арсений жмется лбом к его плечу. — Потому что ты сам меня туда привел, логично? Они выбили себе общий номер у руководства лагеря, которое сперва хотело поселить Арсения с его коллегой, но они слезно упросили его отселить. Хоть Антон никак к лагерю и не относился, но его знали, как продавца в лавочке, порой захаживали за продуктами и по послушанию настоятеля приносили в пекарню чернику и грибы из леса, чтобы там потом пекли булочки и приносили в лавку. Монастырский круговорот. А сегодня у Антона выходной — будний день, праздников не предвидится, и его подменяет один из трудников. Погулять с Арсением по лесу и пообжиматься около деревьев кажется задачей поважнее. Арсений выскальзывает из-под обнимающей его руки и целует его, мягко, нежно, не пытаясь впихнуть язык в рот или укусить губы. Жмется ближе. Иногда на него находит такое настроение, когда хочется медленно, аккуратно, и тогда им бы лечь на кровать и нежить друг друга долго-долго. Но они, блять, в лесу. Поэтому Антон кладет руки Арсению на талию, прижимая его к себе, целует, чувствуя, как тот зарывается пальцами в волосы; приятно. Он дергается, когда слышит голоса, и шагает назад, сталкиваясь с деревом. Арсений, впрочем, от него не отлипает: сползает губами на челюсть, продолжая нежно целовать и чуть-чуть прикусывать. За его спиной тропинка, по которой можно дойти до одного из скитов в лесу. Паломники иногда посещают открытые при них часовни — в сами скиты их не пускают. — Забей на них, — шепчет Арсений и целует его уже в шею. — Не могу, — шипит Антон. — Прости. Мне некомфортно, когда нас могут увидеть. Давай вернемся.

***

Спят они обычно в обнимку, закрыв дверь на ночь. Еще в первый день они сдвинули кровати, чтобы вместе было удобнее, больше свободного места; но теперь туда никого не пускают. Хоть младшие пару раз и порывались зайти, чтобы что-то спросить у Арсения, а воспитатели хотели оставить у них в комнате упаковку с бутылками и брать оттуда воду, но они отказались и выгнали всех. Разговаривают теперь с остальными, когда те снаружи, и только у окна, хорошо, что комната им досталась на втором этаже и оттуда сдвинутые кровати не видно. Вся эта осторожность позволяет им не разлучаться: встают они примерно в одно время — Антон на работу, Арсений на зарядку. Возвращаются почти всегда вместе (кроме тех дней, когда им нужно хоть немного отдохнуть друг от друга); но кровати ни разу не раздвигают. Потому что Антону становится спокойнее, когда он обнимает Арсения и тычется носом в макушку; когда Арсений дышит ему в шею, закинув на него ногу; когда он лежит на его груди, слушая стук сердца. По-всякому. Антону просто с ним спокойно и хорошо. Арсению, он уверен, тоже. Но иногда происходят странные ситуации. Как, например, сейчас: Антон всего лишь спускается по лестнице из верхнего храма, чтобы найти Арсения и посидеть на скамейке у причала (середина службы, Антону лень стоять всю, Арсению наверняка тоже, почему бы не провести время вместе, пока на набережной пусто). Арсения он встречает на этой самой лестнице, на одном из пролетов, и тот тут же хватает его за руку, не озаботившись тем, что, вообще-то, в любую секунду может кто-то подняться или спуститься. — Что случилось? — спрашивает Антон. Арсений не отвечает; толкает его в небольшую нишу около окна и целует. Антон, прижатый к стене, пытается вырваться: ему становится страшно, Арсений вообще безбашенный, что он творит? — Ты... — шипит он ему в губы, — что вообще... Арсений не отвечает. Толкается бедрами и кусает губы, быстро вытаскивает рубашку из штанов и тянется к ширинке. «Ты ебнулся?» — хочет спросить Антон, но вместо этого получается лишь невнятное хныкание. Между лестницей и входом в храм нет двери; только поворот на предыдущем пролете. Из-за этого хорошо слышно все, что там происходит: молитва священника, песнопения... все, что происходит на лестнице, соответственно, слышно тоже. Поэтому Антон закусывает губу, чтобы не простонать, когда Арсений сквозь брюки накрывает его пока еще не напряженный член, спускаясь поцелуями по шее. «Елицы оглашеннии, изыдите», — прорывается сквозь пелену в ушах возглас одного из диаконов. Он имеет в виду, конечно, некрещеных, но Антону кажется, что сейчас выгоняют именно их. Уж точно Арсения, который продолжает мять его член, другой рукой пролезая под рубашку. — Ар-рс, — выдыхает Антон. — Арс-Арс-Арс... Если... Если ты... У него не получается говорить. Язык заплетается, становится жарко. «Господи помилуй», — распевает хор; в ушах звенит. — Арсе-ени-ий, — тянет Антон, все еще пытаясь оттолкнуть его руки. Стена с фресками библейских событий под взмокшими лопатками кажется ледяной. Руки Арсения — наоборот, горячими, как кипяток; их прикосновения обжигают. Антон поворачивает голову и ловит его рот своим, толкается сразу языком, лишь бы себя заткнуть. Он в принципе не супер громкий, но тут отчего-то приходится заставить себя молчать. Губы у Арсения горячие и влажные; тот облизывает их от волнения. Волнения. Значит, Арсений вовсе не так уверен в собственных силах. Потрахаться на лестнице храма во время службы — нужно иметь недюжинную уверенность в себе. Если их кто-то увидит... Антон обрывает эту мысль. Он хватает Арсения за подбородок, поворачивая к себе, пытается поцеловать между вдохами-выдохами. Берется влажной от пота рукой за край футболки и тянет на себя, вытаскивая из-под штанов. Тоже лезет под нее пальцами. Арсений расслабляется в его руках, уже не напирая так сильно, просто наваливается. Антон на секунду отталкивает его от себя, прежде чем поменять их местами; и самому вжать Арсения в стену. Тот выдыхает довольно, жмурится, вытаскивает руки из-под рубашки, чтобы устроить их на плечах. Антон не смотрит на его лицо: он сразу ныряет ртом на шею, кусает, лижет, не может оторваться, его пьянит запах, вкус, адреналин увеличивает ощущения в разы. — Ну что, — шепчет Арсений, прикусывая его ухо, — тебе больше не некомфортно, когда тебя могут увидеть? Как он вообще может говорить такие длинные предложения? Еще и издеваться? — Заткнись, — советует ему Антон, царапая короткими ногтями бок. Арсений жмется ближе, пытается потереться, через две пары штанов это ощущается грубовато, но сейчас Антону, кажется, именно так и надо. Из горла рвется стон; Антон едва успевает его проглотить. «Заступи, спаси и помилуй нас, Боже...», — читает диакон. Это многократно отражается в ушах вместе со стуком крови. Антон кусает напрягшуюся жилку у Арса на шее, а тот выдыхает рвано и впивается пальцами в плечи так, что становится больно; это немного отрезвляет. После такого их точно никто не помилует. Не заступит и не спасет, соответственно, тоже. Впрочем, даже если они окажутся после смерти в аду, Антон почти уверен, что Арсений найдет его, скажет «тут, конечно, жарковато, но все равно нет никого горячее тебя» и поцелует. Так же, как целует сейчас: жадно, собственнически. Словно говорит «даже никакой бог тебя у меня не заберет». Антону кажется, что они оба сошли с ума. Но он не может держать себя в руках; пока кусает Арсению шею, бедрами толкается вверх, трется, чувствуя, что член в брюках уже встал, и от этого больно; грубая ширинка давит и стесняет. С другой стороны, сейчас они тут целуются, жмутся и трутся, а подрочить друг другу в стенах храма все еще звучит как абсолютный пиздец. Хотя Арсения это, кажется, вовсе не смущает: он тянет пальцы к ширинке, пытаясь потянуть замочек молнии вниз. Антон останавливает его руку, хватая за пальцы, и Арсений тянется переплести их, сжать, чтобы дать почувствовать нежность, которая витает между ними несмотря на страсть, заволокшую глаза мутной дымкой. — Стой, — шепчет Антон, жмурится, тычаясь носом Арсению во влажный висок. Перехватывает вторую руку. — Погоди. Арсений хнычет ему на ухо, и этот звук отражается гулко от стен лестницы, смешиваясь с тем, как в самом храме хор поет трезвучием «аминь». Антону кажется, что это самый правильный звук на свете — Арсений, не пение, — и именно он должен звучать в стенах храма. Там ему самое место. Он отстраняется, рассматривая прижатого к стене Арса. Тот раскраснелся, губы покусаны и опухли, волосы растрепались, он тянется к Антону всем телом, пытаясь вернуть исчезнувшие касания. И куда только делась его первоначальная уверенность? Антон думает, что Арсений красивый до невозможности, и это его следует изображать на фресках, а не ветхозаветных святых. Антон целует его, просто жмется губами, даже не кусаясь; чувствует жар арсеньева тела, жаждуще жмущегося к его собственному. Антону самому хочется скулить, хныкать, выгибаться и прижиматься ближе. Хоть он все еще и пытается отдавать себе отчет в том, где он находится. «Иже Херувимы...», — хор начинает херувимскую песнь; самый таинственный момент службы. Арсений, конечно, важнее любых песнопений, и Антон пытается пролезть пальцами ему в брюки, чтобы сжать задницу: она у Арсения мягкая, идеально помещается в антоновы руки. Для этого нужно расстегнуть ширинку, и Арсений бьется в его руках, пытаясь вырвать руки, чтобы потянуться ближе и прижаться сильней. Будь они в другой обстановке, Антон бы опустился на колени — он больше не чувствует при этом давящей неловкости, потому что Арсений, смотря на него сверху вниз, стонет громче, чем орут любые загоны в башке, — провел бы носом по члену, оттягивающему брюки, цепанул бы зубами молнию и стянул бы штаны вниз. Но каждый их выдох слышен, и Антон больно кусает собственную губу, чтобы не поддаться желаниям, и позволяет Арсению лихорадочно расстегнуть собственные штаны, путаясь в пальцах. В храме священник обходит солею, и слышен звон кадила. В детстве Антона мутило от этого приторного запаха, а сейчас глаза темнеют от рваных выдохов Арсения, от его рук, сжимающих член сквозь ткань, темнеют приятно; и ноги подкашиваются. Антон чувствует себя отвратительно грешным, но это чувство неожиданно ему очень нравится. Он тянется одной рукой Арсению за спину, сжимает задницу в ладони, а другой рукой обхватывает член — он горячий, твердый, ощущается совсем не как свой (Антона это чувство до сих пор удивляет), и Арсений от этого прикосновения выгибается, прикусывает кожу на челюсти, чтобы не застонать. Антону кажется, что он горит. Сгорает, нахуй, как феникс, чтобы потом возродиться и снова поцеловать Арсения в шею. Кожа у него нежная, краснеет быстро, и Антон едва находит в себе силы оторваться, чтобы Арс потом не светил на весь лагерь пятнистой кожей, как леопард. Слышно, как люди в храме молятся, крестятся, шуршат юбки и облачение, когда женщины и монахи кланяются. Звон кадила, когда священник завершает обход. Антон сжимает пальцы под головкой, и Арсений дрожит в его руках, мечется, пытаясь одновременно отодвинуться и получить больше касаний; он очень чувствительный, выяснил Антон, еще когда дрожа от смеси страха и возбуждения впервые сунул руку ему в штаны. Он очень чувствительный, реагирует на касания ярко, и Антона торкает еще больше. Он трется ноющим членом о собственные ладони в чужих штанах. Арсению таки удается расстегнуть пуговицу на его брюках спустя несколько неудачных попыток. Головка шлепается о оголившийся живот, и они оба сразу толкаются друг другу навстречу; касание без разделяющих слоев ткани ощущается таким ярким, что, кажется, он вот-вот кончит. За арсовой спиной на фресках Авраам заносит нож над связанным Исааком, чтобы принести его в жертву. Антонов изнуренный возбуждением мозг ловит только одну деталь, и на краю сознания откладывается то, как красиво смотрятся на теле веревки; на арсовой молочной коже с крапинками родинок они бы смотрелись абсолютно прекрасно. И Антон думает, что дрочить друг другу, пусть даже в притворе, но храма — ужасно и богохульно, а кончить тут, может, попасть спермой на фрески — отвратительно, оскверняюще, и Антон будет гореть в аду даже за такие мысли. Впрочем, Арсений не икона, но у Антона темнеет перед глазами от мысли, как бы его сперма смотрелась на этой коже; на окрасивших шею укусах и влажных следах языка. На покрасневших щеках, на приоткрытых розовых губах. Антону плохо; он едва может дышать, не задохнувшись собственными мыслями. У Арсения влажная рука и ловкие пальцы; он обхватывает член плотно, Антону хочется откинуть голову и раствориться в этих касаниях. Головки членов соприкасаются, кажется, вместе с тем, как молния расчеркивает небо арсеньевых глаз; их обоих трясет. «Всех вас и православных христиан да помянет Господь...» — священник продолжает молитву. Арсений дышит ему в шею, слизывает выступившие капельки пота. Его язык влажный и горячий, Антон дергается от множества ощущений. Голоса из храма колоколом звучат в его голове. Что, если сейчас кто-то выйдет и увидит их? Антону кажется, что он не сдвинется и на миллиметр. Арсений буквально висит на нем, вцепившись одной рукой в бок, а второй сжимая член. Антон чувствует, как теплая сперма стекает по его ладони. Будет слишком пошло ее слизать? Господь если и помянет их, то только в негативном ключе. Антону, впрочем, не стыдно: он тянет свою руку к лицу и слизывает белесые потеки. У Арсения расширяются зрачки, он смотрит завороженно, перехватывает антонову руку, ртом насаживаясь на пальцы, слизывает собственную сперму. Антону это срывает голову; он целует Арсения, сталкиваясь языками, они выдыхают друг другу в рот. На фоне хор прославляет Христа. Арсений облизывает пальцы, оставляя на них слюны так, что стекает по ладони, и тянет влажную руку вниз, обхватывая член. — Представь, что это мой рот, — говорит он, кусая Антону ухо. — Что я встал на колени перед тобой. Как перед богом в храме. Представляешь? Антону тяжело не простонать в ответ на это. Он закусывает губу, чувствуя влажную, в слюне и сперме, собственную руку на члене, как правильно она, повинуясь движением обернутой вокруг нее руки Арсения, сжимается под головкой, обхватывает ее двумя пальцами. Внизу хлопает тяжелая дверь, и Арсений дергается; его рука сжимается чуть сильнее, Антон шипит, жмурится до черных кругов перед глазами, кусая его за плечо, и кончает. В этот момент ему наплевать на все: пусть хоть все священство соберется вокруг, Антон не отпустит Арсения ни на секунду. Будет продолжать держать его в своих руках, прижимаясь ближе и вцепившись зубами в плечо. Пусть смотрят, пускай завидуют: только его Арсений будет так обнимать, целовать, только его будет держать за руку; только его будет прижимать к церковной стене и лезть в штаны. Но Арсений отпихивает его, поправляет брюки лихорадочно, пытаясь отстранить Антона, спрятать за себя, чтобы человек, зашедший в храм, его не увидел. Хоть гулких шагов по лестнице не раздается; видимо, человек ушел в нижний храм. Антон отмирает, выдыхает, поправляя одежду; на руках сперма, а влажных салфеток нет. — Антох, — шепчет Арсений, выдыхая. — Пойдем помоемся. Они выбредают на улицу, оглядываясь, и, закрывая дверь, слышат, как кто-то спускается по лестнице. Они переглядываются и сбегают к воротам, потом по пустынной дороге дальше вдоль берега. Спустя, наверное, минуту они оказываются в лесу. Хохочут — теперь можно быть громкими, — сталкиваются, Антон указывает на спуск к озеру. — Покупаемся? Арсения не нужно спрашивать два раза. Пляж песчаный, немного грязный, заваленный ветками и камнями. Арсений сбрасывает футболку и штаны, оставаясь в трусах (частично запачканных в сперме). Антон раздевается тоже, подходит к нему, и не может удержаться от звонкого шлепка по заднице. — Батюшке потом будешь рассказывать об этом, — фыркает Арсений. — О твоей жопе я не против поговорить. — Говори о моей жопе со мной, — Арсений улыбается. — Можем и о твоей поговорить. Он плескается водой, ржет, а Антону холодно. Арсений подбегает к нему, невзирая на недовольный визг, хватает ледяными лапищами и целует — губы у него тоже холодные. — Ай-яй-яй! — кричит Антон. — Отпусти, изверг! Холодно же! — Ты угараешь? Вода теплая, — возмущается Арсений и задирает ногу, обвивая ей бедро. Антон пытается сбросить его. — Ты как лягушка. Холодный и склизкий. — Показать тебе, где я теплый? — он хмыкает и хватает его за руки, укладывая на свое тело. — Все равно холодно! — Не пизди. Язык у Арсения действительно горячий, лижет губы и рот изнутри, он притирается через трусы, и у Антона снова встает. Он обнимает Арсения под бедра, чувствуя пальцами теплую нежную кожу.

***

— Я больше в этот храм не зайду, — осуждающе говорит Антон, пока они во дворе, усевшись на крыльцо домика, ждут ужин. — Придется, — отзывается Арсений злорадно. — Батюшка настоятель не благословлял не заходить. А что, будешь вспоминать? — Если у меня встанет на звуки Херувимской, не удивляйся. Арсений бессовестно ржет и бьет его кулаком в плечо. — Да иди ты. Антон пялит на него и все еще думает о том, как бы на этих изящно-тонких запястьях смотрелась бы веревка. Арсеньеву сперму с них слизывать просто потрясающе, он уже выяснил. Держать их в своих руках — тоже. Антон ловит его запястье, ползет пальцами внутрь ладони, чтобы взять за руку. Когда он так делает, внутри сразу становится хорошо и тепло. Арсений смотрит на него так, словно он — его фамилия в приказе на зачисление в желанный вуз. Так, словно ему ничего и не нужно, даже этот пресловутый приказ, когда рядом Антон. Его хочется обнять, вжаться всем телом и никогда не отпускать. Но Антон позволяет себе только переплести пальцы и улыбнуться. Вокруг все равно нико... Он поднимает глаза: на них смотрит священник, монах со скита. А они держатся за руки. Антона резко захлестывает паника; а казалось бы, они уже дрочили друг другу на храмовой лестнице. В первую секунду он хочет вырвать руку, сделать вид, что ничего и не было, но потом сжимает пальцы только сильнее — Арсений делает точно так же, и сердце Антона бухается куда-то под ноги. Но священник ничего не говорит, только вдруг улыбается. — Вы так светитесь, — говорит он ласково, и голос у него тихий и очень мягкий. — Приятно на вас смотреть. Антон охуевает так сильно, что даже ахуй от первого поцелуя с Арсением сползает на второе место. Он раскрывает рот, хочет что-то сказать, но слова не находятся. Что? Священник поднимает руку, ставит пальцы в знак благословения и рисует в воздухе крест. — Любите друг друга, — говорит он, улыбаясь, и вокруг его глаз собираются добрые морщинки. Антону резко хочется плакать. Он смотрит священнику вслед, когда тот уходит по тропинке к выходу с территории монастыря. У Арсения охуевшие глаза, но одновременно самые красивые на свете. Антону очень хочется его поцеловать. — Что это было? — шепчет Арсений, сжимая его руку. — Это была справедливость! — ликует Антон. — Я же говорил! Бог есть любовь. И люди, которые в него действительно верят, это знают. Арсений фыркает неверяще; он относится к миру куда скептичней Антона. И все равно — Антон, преисполненный нежности, чмокает его в нос. Арсений опускает голову ему на плечо, трется носом о шею. — А ты веришь? — спрашивает он тихо. — В бога? — Ага. — Не знаю... Наверное, да. Мне... как будто бы проще думать, что он всегда где-то там и с ним можно поговорить... как будто бы не так одиноко. Арсений поднимает голову, чтобы заглянуть ему в глаза. — Тебе со мной одиноко? — С тобой — нет. Это когда ты не рядом. Арсений обнимает его крепко, фырчит, как ежик, и целует в плечо. — Я тебя люблю, — тихо говорит Антон, ласково гладя его по голове. Арсений замирает, задирает голову, смотрит в глаза. — И я тебя. Антон обнимает его, поставив подбородок на плечо. Интересно, некоторые люди, прожившие много лет в затворничестве, в компании только бога, действительно могут видеть мир? Странно тогда, что они с Арсением никого не слепят: Антону кажется, что они светят так, что всем остальным должно быть заметно. До этого Антон не называл их таким громким словом «любовь», но сейчас понимает, что это она и есть. Ему хочется сжать Арса в своих объятиях и никогда не отпускать, хочется просыпаться с ним каждый день, хочется смотреть в глаза, хочется снять общую квартиру, хочется пройти рука об руку все трудности. Хочется любить. Антон это и делает: улыбается и обнимает. Арсений чмокает его украдкой в щеку совсем невинно, а потом они оба слышат, как в ворота монастыря заходят дети. Сперва Антон думает просто отпустить Арсения и сесть рядом, а потом решает: да ну. И оставляет его руку в своей.

Ещё работа этого автора

Ещё по фэндому "Импровизация"

Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.
Права на все произведения, опубликованные на сайте, принадлежат авторам произведений. Администрация не несет ответственности за содержание работ. | Защита от спама reCAPTCHA Конфиденциальность - Условия использования