кожаная куртка
31 января 2024 г., 20:40
На ощупь — Минаева
Сколько таких, как Тэхен, запутанных в самих себе, как клубок старых ниток, живет на земле? Виноват ли он в том, что несмотря на юный возраст, в душе ветхий склеп, покрытый со всех углов паутиной, в который уже давно не пробирается солнце. Ему непривычно проводить вечер в трезвом уме. Когда сознание не залито до краев спиртным, странные и тяжелые мысли, которые он обычно заталкивает куда поглубже, вновь появляются без спросу в голове. Тэхен давно перестал слышать звуки вокруг себя, замечать то и дело мелькающие силуэты, чувствовать запах пьянящих коктейлей, погрузившись на дно к своим демонам. Чимин весело плюхается рядом с ним на диван после очередной песни, которую он прокричал на всех возможных для человека децибелах. Но улыбка быстро сползает с лица, сменяясь беспокойством. Ему хватает одного взгляда на друга, чтобы понять — тот снова в своих кошмарах. Это не первый и точно не последний раз, когда Тэхен выпадает из реальности. Сначала Чимина такое состояние пугало. Но со временем — привык, как и ко многим другим странностям друга. Пак пытался уговорить Тэхена пойти к врачу, но в ответ всегда звучало твердое и хлесткое «нет». — Тэхен? — мягко зовет Чимин, касаясь чужого плеча. Действует аккуратно, чтобы не напугать. Нежно обхватывает его пальцы своими и слегка сжимает. Ким поднимает на него медовые глаза, затянутые знакомой пустотой, и сердце Чимина сжимается от боли. Он уже видел его таким. Много раз. В такие минуты Тэхен оголенный, лишенный спеси и привычной уверенности, без наглой усмешки и хитрого прищура. Он похож на древнегреческую статую — красивую, но неживую. — Тэхен, ты слышишь меня? — настойчивее повторяет Чимин, пытаясь всеми силами скрыть тревожность, но голос все равно дрожит. Всю легкость от алкоголя как рукой сняло. — Не слышу, у меня же вместо ушей лампочки. — Стеклянный взгляд Кима наконец становится ясным, а губы трогает издевательская ухмылка. Он выдергивает свои пальцы из чиминовых рук и хлопает себя по карманам в поисках пачки сигарет. — Пойду покурю, проветрюсь. — Я с тобой, — Чимин резко поднимается следом, выдавливая из себя подобие улыбки, но Тэхен движением руки его останавливает. — Один покурю, — он смотрит строго, намекая, что возражения не принимаются. И Чимину ничего не остается, как, поджав пухлые губы, опуститься обратно на диван, позволив Тэхену раствориться в толпе. Спорить с англичанином бесполезно, показывать беспокойство — тоже. Стоит ему прийти в себя, то он снова покрывается железной броней, сквозь которую не пробиться. По крайней мере, Чимину. А голос в голове едко подмечает: «А вот Миен удалось». Тэхен выходит на задний двор и делает глубокий вдох полной грудью. В шею и спину, прикрытую одной рубашкой, врезаются холодные порывы осеннего ветра. Мелкая дрожь прошибает тело, отчего приходится накинуть на плечи прихваченную кожанку. В морозном воздухе висит ожидание долгой зимы. Угрюмое небо и лужи на сером асфальте, напоминающие язвы на коже. Скоро все это зима затянет белым снегом, как врачи затягивают раны бинтом. Ким достает предпоследнюю сигарету и прикрывает огонек зажигалки ладонью, чтобы тот не потух от ветра. Глубоко затягивается и долго держит дым во рту, прежде чем выдохнуть. С никотином, который стал не просто новой зависимостью, а настоящим антидепрессантом, жить моментально становится легче. Тэхен затягивается второй раз и решает прогуляться, чтобы разгрузить голову. И совершенно не вовремя вспоминает об обещании свозить Чимина в тату-салон. Ни один нормальный мастер не возьмется бить татуировку пьяному клиенту, но Чимин, разумеется, сунет пачку отцовских денег, получит вместо змеи бесформенную массу и будет плакаться об этом ближайшие два-три месяца. От нахлынувшего раздражения Тэхен без раздумий пинает попавшуюся под ноги стеклянную бутылку, которая, пролетев пару метров, разбивается точь-в-точь о капот его машины. Мерс тут же начинает возмущенно пиликать, а ключи в кармане отзываются вибрацией. — Блять, — он протяжно выдыхает, мысленно нарекая себя главным идиотом, и выключает сигнализацию. За пару быстрых шагов оказывается у хоть и не критично, но поврежденного капота. Удар вышел поистине чемпионским. И почему только его еще не позвали в национальную сборную по футболу? Тэхен устало трет переносицу и присаживается на корточки в надежде, что сквозь сумерки удастся разглядеть масштабы трагедии, потому что телефон с фонариком остался слушать попсовые песни на диване в клубе. — Какого черта? — Глаза Тэхена округляются, когда, вместо разбитой фары, его взгляд цепляется за сгорбленный мужской силуэт у задней двери. Наверное, какой-то проспиртованный мальчишка не дошел до своей тачки и нашел опору в несчастном тэхеновом мерсе, которому сегодня и так досталось со всех сторон. Ким сжимает челюсти, представляя во всех красках, как вытрет чужим лицом дверь, если на ней будет хоть один след от рвоты или иных жидкостей. Он себе-то готов яйца открутить за неудавшееся пенальти, а какому-то левому пьянице — тем более. — Уважаемый, другого места для отдыха не нашлось? — подходя ближе, спрашивает нарочито громко и грубо толкает носком кроссовка чужую ногу. Церемониться сил не осталось. Реакции на его действия не следует, он повторяет вновь и вновь, но в ответ лишь рваное сопение и никаких пьяных телодвижений. Тэхен скрещивает руки на груди и прищуривается. Он ошибочно думал, что его уже ничего не сможет удивить этим октябрьским вечером, но когда в чужом лице удается разглядеть того одноклассника, который на лестнице окрестил его мудаком, удивиться все же приходится. — Ты-то здесь откуда взялся? Не то чтобы Тэхен сильно вглядывался в него утром — признаться честно, стоило им переступить порог класса, он вообще благополучно забыл о его существовании, — но за те пару минут, которые они провели вместе у директора, стало понятно, что этот парнишка — зашуганная по углам мышь, которая предпочтет лишний раз не высовываться. Его появление в каннамском клубе, так еще и практически под колесами тэхеновой машины, кажется такой же несуразной глупостью, как если бы кто то на полном серьезе начал утверждать, что Земля квадратная. Тэхен напрягает глаза и окидывает его взглядом, отмечая, что одет тот совершенно не по погоде, да и выглядит болезненно. Его подбородок упирается в плечо, губы сжаты в плотную линию, а пальцы подрагивают, как листья на ветру. Чем дольше Ким смотрит на него, тем больше убеждается в том, что валяется тут этот одноклассник, имя которого так и получилось вспомнить, не по причине чрезмерного опьянения. Он присаживается рядом и несколько раз ладонью звонко ударяет по чужим щекам, пытаясь привести в чувство. — Мечтаешь получить переохлаждение? — цедит Тэхен и хмурится. Ощущение, что он не человеческой кожи касается, а только что закипевшего чайника. Тот скорее сгорит заживо, чем замерзнет. У мальчишки без сомнений жар: поднеси к нему спичку — и та без труда зажжется. Что с этим делать, Тэхен искренне не понимает и про себя проклинает этот день, этот клуб и Чимина, который его сюда притащил. Ким сводит брови к переносице и резким движением притягивает одноклассника за ворот тоненькой толстовки, начиная трясти за плечи. Чонгук медленно открывает глаза. Темнота уходит, но реальность не сразу складывается в единый пазл. Поначалу возвращаются размытые образы, приглушенные звуки и пожар по всему телу, а затем, как вспышка, — неизвестно откуда взявшийся Тэхен и тяжесть его рук на плечах. — Очнулась, спящая красавица, — Тэхен говорит без иронии и внимательно смотрит на Чонгука, видит, как одна за другой сменяются эмоции на его лице — от непонимания до страха. — Умеешь удивлять. Чонгуку кажется, что он потерял память и способность говорить. Голова чертовски болит, словно его кто-то огрел кувалдой по затылку, дышать тяжело и с каждым новым вдохом внутри по ощущениям что-то рвется. Тэхен молча наблюдает за этим минуту. — Сейчас вызову тебе скорую, — наконец заявляет он, намереваясь подняться и вернуться в клуб, чтобы сообщить администрации и передать им заботу в виде одноклассника, но Чонгук мертвой хваткой вцепляется в его руку. — Не надо… — хриплым голосом просит Чон, и вид у него настолько жалостливый, будто Тэхен только что предложил отвезти его в крематорий, а не скорую вызвать. — Пожалуйста, не надо никуда звонить. Я в порядке. — Наконец, смутившись, он отнимает руки. — Я не слепой и вижу, что ты не в порядке. Хочешь загнуться от бешеной температуры — пожалуйста. Но делай это не у моей машины, — шипит Тэхен, потому уговаривать никого он точно не собирается. — Прости, — одними губами шепчет Чонгук и делает попытку подняться. Но сдвигается лишь на пару сантиметров, поджимая губы, и со стороны выглядит так, будто сейчас расплачется. Ким думает, правильно ли поступает, когда разрешает в свое сердце пробраться давно забытой человеческой жалости. Если не жалеешь себя, то редко жалеешь и других. Такой закономерно жестокий принцип Тэхена долгое время устраивал, но сегодня все идет не так. Сегодня Тэхен открывает переднюю дверь машины и усаживает горе-одноклассника на сиденье. Включает печку, чтобы тот отогрелся, и достает из бардачка аптечку. Есть плюсы быть сыном фармацевтов: под боком всегда качественные лекарства. — Есть аллергии на какие-нибудь компоненты? — не глядя на Чонгука, спрашивает Тэхен и начинает перебирать шелестящие блистеры, практически не вчитываясь в названия. Чонгук, громко шмыгнув заложенным носом, молчит, потому что сам не знает. Тэхен не удерживается и закатывает глаза в театральной манере, стрельнув в его сторону взглядом «ну да, чего я ожидал». Стоило догадаться, что этого Маугли наверняка воспитывали волки и не завели ему медицинскую карточку. — У тебя есть парацетамол? Этого будет достаточно, — заверяет Чонгук, стараясь сильно не хмуриться от напряжения в теле. Но даже собственный голос звучит для него незнакомо и отдаленно. Ему неловко и до ужаса некомфортно. Он с превеликим удовольствием просто встал бы и вышел, но ватные ноги не слушаются. — В следующий раз проси сразу подорожник и малиновое варенье, — Тэхен беззлобно усмехается, поражаясь чужой наивности, и тянется рукой в карман за сиденьем, доставая бутылку минералки, которая осталась с какого-то похмелья. Маленькие льдинки гремят о стекло внутри бутылки, когда Ким протягивает ее и бледно-зеленую упаковку Чонгуку. — Придется запивать тем, что есть. Горячего чая у меня нет. Выпей сразу две. Чонгук едва заметно улыбается и благодарно кивает, вынимая из блистера таблетки и запивает их холодной водой. Горло начинает неприятно саднить, но он не маленький, потерпит. По сравнению с остальным — это мелочи. На пару минут воцаряется тишина. Чонгук старается не шевелиться лишний раз, чтобы еще больше не раздражать своим присутствием. Молча ждет, когда лекарство подействует и он сможет уйти на своих двоих. Но легче не становится. Свинцовая голова по инерции тянется вниз, грудную клетку все так же терзают приступы кашля, которые Чонгук старательно прячет в рукаве толстовки, а тело по-прежнему ощущается как пластилин с иголками. — Где ты живешь? — Голос Тэхена, глубокий и немного шершавый, нарушает затянувшееся молчание. — Недалеко от школы, район Ахен 18, — отвечает Чонгук, но слова выходят скомканными от очередного приступа кашля, во время которого ему кажется, что он вот-вот выплюнет легкие себе на колени. Тэхен больше ничего не говорит. Заводит машину и выезжает со двора, отгоняя из головы все вопросы, которые начинаются на «зачем», «почему». Салон вновь заполняет тишина, которая разбавляется лишь шумом дороги. Чонгук невольно прикрывает тяжелые веки и прислоняется горящей щекой к прохладному окну, за которым начинает стучать дождь. Старается дышать глубоко и спокойно, но его все равно трясет, как осиновый лист на ветру. Тэхен бросает на него мимолетный взгляд и стягивает свою кожаную куртку. — Накинь, а то от твоей тряски скоро машина будет ходуном ходить. — Спасибо, — надорвано хрипит Чонгук и накрывается кожанкой сверху, как одеялом, защищается от внешнего мира. При других обстоятельствах его до ужаса смутил бы подобный жест, но сейчас он ничему не дает оценку, а просто принимает помощь. Его обволакивает все тот же дорогой парфюм с хвойными нотками, на которое сердце отзывается болезненным кульбитом под ребрами. Через пару минут уставшее сознание затягивается дремотой. И Чонгука вновь преследует давно забытое воспоминание из детства:polnalyubvi — Не покидай меня никогда, море
Сверкает яркое летнее солнце, отчего панель старенького хендая блестит. Зеленый лягушонок, подвешенный к зеркалу специально для Чонгука, весело раскачивается в разные стороны. В машине свежо и пахнет мандаринами, которые они все вместе старательно собирали в большую плетеную корзинку прямо с деревьев. Папа что-то говорит маме — и та заливисто смеется, но Чонгук не слушает их разговора. Он смотрит на перистые облака на фоне чистого голубого неба. Смотрит на огромное цветущее поле. Ему нравится остров Чеджу. Здесь красиво, как в сказке, которые ему читают на ночь. Не хватает только волшебных замков, принцесс и благородных рыцарей. Чонгук улыбается. Он точно нарисует все это в своем альбоме. Папа же как раз обещал купить ему новые карандаши. — Ты не заскучал, сынок? — папа поворачивает голову, лучезарно улыбаясь. В его глазах, цвета горького шоколада, искрится безграничные счастье и любовь. — Нет, — Чонгук отрицательно мотает головой. — А куда мы едем? Мама хитро щурится, а потом произносит загадочным голосом, и каждое ее слово оживает, становится особенным, видимым: — Глубокие воды, в них рыбы, киты и даже акулы не редкость. Уходят в дальний путь корабли, казалось бы, что в бесконечность. По водам тем можно добраться до стран, к которым ведет великан… — Океан! — радостно вскрикивает Чонгук и начинает хлопать в ладоши. — Мы едем к океану? Правда-правда? Мама улыбается и кивает. Она нежно, с материнским трепетом касается детских щек, поглаживает их большим пальцем. Чонгук прикрывает глаза и льнет ближе к теплой руке. Нет ничего лучше этого момента. Любовь и счастье, мама и папа. — Приехали, — озвучивает папа, глуша мотор, и Чонгук весь светится от нетерпения, жадно вглядывается в пейзажи за лобовым стеклом. — Какой же ты у нас нетерпеливый, солнышко, — мама смеется и помогает отстегнуть ремень. — Можно я пойду посмотреть? Можно? — Только не уходи далеко, — женщина кивает и треплет кудрявую макушку. Мальчик подрывается и со всех ног несется по желтому песку, поднимая за собой клубы пыли. Океан Чонгук видел только на картинках. Вживую он еще больше, еще величественнее, еще красивее. От него дух захватывает, а дыхание замирает. Он представляет, как было бы здорово иметь дом прямо на берегу. Они с родителями каждый вечер могли бы гулять по побережью и смотреть, как оранжевое солнце теряется в водной глади. В воздухе пахнет солью, над головой кричат чайки. Чонгук присаживается на корточки и пальчиками касается белой пены. Кругом раскинулись скалы, о которые разбиваются волны, так и не достигнув берега. Вдалеке видны лодки, подгоняемые течением. И всего в нескольких метрах от него проплывает небольшая цветастая рыбка. Чонгук улыбается и оборачивается, выискивая родные силуэты. Ему хочется, чтобы родители тоже увидели эту красоту. — Мама! Папа! Идите сюда! Но никто не откликается и не приходит. Мальчик хмурится и возвращается обратно к машине, и уже на половине пути до него доносятся громкие крики. — Ты опять за старое? Опять? Обещал же, что больше не будешь! — В маминых глазах застыли слезы, ее голос дребезжит от горечи и разочарования. — Кто на этот раз? Папа молчит. На маму не смотрит, отчего она еще больше начинает злиться. — Как ты мог так поступить с нами? — Ее руки трясутся, и Чонгуку становится страшно. Солнце скрылось за тучами. — Ничтожество! Ненавижу тебя! Ненавижу! — мама вырывает из рук папы телефон и вдребезги разбивает его об капот машины. Осколки летят прямо под ноги. Чонгук чувствует, как по его лицу скатываются горячие слезы. Может быть, родители ссорятся из-за него. Может быть, он сделал что-то не так. Может быть, ему не стоило уходить. — Пожалуйста, не ссорьтесь, — Чонгук подходит ближе, обнимает трясущуюся маму за талию, хочет сделать все, чтобы она успокоилась, чтобы не злилась, но его не замечают. Словно он померк на фоне личных обид. Маленький светлячок недостаточно сильно светит в непроглядной тьме. Может, в этом вся проблема? Дурной сон уходит, оставляя на щеках дорожки от слез. Чонгук просыпается с громким всхлипом. Головная боль переместилась на сердце, которое словно завязали в тугой морской узел. Много детских воспоминаний стерлись из-за рутины, в которой не было места счастью. Чонгук поворачивает голову и сталкивается с нечитаемым взглядом Тэхена. Ему, наверное, странно видеть такие припадки. — Это от температуры, — зачем-то оправдывается Чонгук, быстро вытирая тыльной стороной слезы. И не понимает, кого на самом деле хочет убедить. Тэхен никак не реагирует и просто отворачивается. Он не станет лезть к нему в душу, допытываться вопросами, ворошить то, чего ворошить не нужно и не хочется. Ему бы со своими проблемами разобраться, прежде чем копаться в чужих. Но он соврет, если скажет, что этот мальчишка не вызывает в нем никакого интереса. Навигатор механическим голосом просит повернуть налево, и машина плавно въезжает во двор. Со всех сторон давят своим видом бетонные многоэтажки, которые больше похожи не на дома, а на могильные камни. Живя в таком депрессивном районе, наверняка возникает одно единственное желание — пустить пулю в лоб. — Это мой подъезд, — Чонгук указывает на обшарпанную дверь среди других точно таких же. И когда машина окончательно останавливается, произносит на выдохе: — Спасибо тебе. Тэхен безучастно кивает и жмет на кнопку разблокировки дверей, бросая короткий взгляд на руки Чонгука. Конечно, он мог бы помочь однокласснику подняться до квартиры, потому что тот продолжает выглядеть крайне неважно, но на сегодня его лимит доброты исчерпан. А Чонгук ничего и не ждет больше. Выходит, пытаясь не запутаться в собственных ногах. Первые пару шагов асфальт кажется мягким, словно сделанным из пластилина, но Чон, поджав сухие губы, старается не обращать на это внимание. На спине еще какое-то время ощущается взгляд, который давит тяжелой свинцовой плитой. Чонгук думает, что от такого взгляда могут ломаться кости. Раздается шум мотора — и вскоре двор снова становится пуст. Чонгук останавливается перед домофоном и опускает взгляд на свои бледные руки, в которых зажата кожанка. Он забыл вернуть ее, а Тэхен не стал напоминать.***
На стройке много мусора. Стены исписаны корявым разноцветным граффити и непонятными сатанистскими знаками. В воздухе висит запах многолетней пыли, которая толстым слоем покрывает каждую поверхность. Местечко мрачное. Но две фигуры все равно продолжают двигаться внутрь здания. Персик шаркает обувью по старому бетонному покрытию, даже не стараясь переставлять ноги. Одна его рука сжимает бутылку недопитого коньяка, а другая плотно сжата в кулак, который ему хочется разбить в кровь об чужое лицо. Его шатает из стороны в сторону, как маятник на часах. Внутри плещется злоба, которая вот-вот начнет сочиться через кожу. А на смену ей наверняка придет еще какое-то более мерзкое и тяжелое чувство. — Сука! Ненавижу эту мразь! — крик Персика эхом разносится по всей стройке, отскакивает от стен и возвращается обратно в голову, словно шальная пуля. Бутылка выскальзывает из непослушных рук и разбивается вдребезги. Парень вдруг улыбается. У него всплывает картинка, как он сжимает осколки в ладонях, образуя из них кровавое месиво, а потом отправляет фотографию всего этого Миен с подписью «это ты, сука, виновата». Может, тогда в сердце ледяной королевы появится для него место или хотя бы жалость. Хотя кого он обманывает. В ее сердце нет для него места. — Стоит ли эта шлюха того, чтобы так по ней убиваться? — будто услышав чужие мысли, Эш появляется откуда-то из-за спины с сигаретой. И по специфическому запаху становится понятно, что она явно не никотиновая. Он проходит вперед, пока разбитое стекло безразлично хрустит под его армейскими берцами. — Сколько ты уже за ней бегаешь? — Два с половиной года, — бросает Персик и отводит взгляд в сторону. Два с половиной года он ведет себя как дурак, пытаясь добиться расположения той, которой на него плевать. Он пробовал быть смешным, милым, заботливым, строгим, отстраненным, наглым, но на все получал короткое «нет». Его интерес к красивой и недоступной девушке перерос в настоящую одержимость. Он обжигается о ее равнодушие, но отпустить все равно не может. А появление Кима, которому удалось за один вечер получить то, о чем Персик мог только мечтать в грязных фантазиях, ударило под дых. Эш присаживается на корточки, опираясь на стену. — А вот поскакать на члене англичанина она согласилась быстро, — Эш хмыкает, делая очередную глубокую затяжку. Его и без того темные глаза с каждой секундой чернеют сильнее, теряя естественность. Кажется, что вот-вот из них польется черная масса или полезут чудовища. — Не кажется ли тебе, мой рыжеволосый Ромео, что стоит показать полукровке его место? И улыбка, которая расцветает на губах парней, точно не предвещает ничего хорошего.***
Тэхен слишком много думает о событиях последних пару дней, пока ждет Чимина в тату-салоне. Думает об отце и его любовнице. Думает о матери, которая делает вид, что этого не замечает. Даже думает о школе и о том, как ему пережить ближайшие семь месяцев и не сойти с ума. — Господин Пак выбрал сложный дизайн, — женский голос непрошенно врывается в мысли, заставляя Тэхена поднять голову. Молодая девушка-администратор с длинными черными волосами и забавной челкой, которая закрывает лишь половину лба, смотрит на него сверху вниз и протягивает стаканчик с кофе. — Пока есть время, не хотите тоже сделать что-то? У нас освободился один мастер, к которому обычно записываются за два месяца. Он готов вас принять, если пожелаете. Тэхен соглашается только потому, что надеется переключиться. Мыслительная жвачка, которая раздувается все больше и больше от скуки, надоела. Раз залить алкоголем нельзя, подойдут другие способы. К татуировкам Тэхен никогда особо не тяготел: учитывая, как быстро ему все надоедает, рисунок на теле рисковал быть сведенным. Хотя один раз он с друзьями в пьяном угаре ввалился в тату-салон и в потоке веселья вместе с остальными присматривался к эскизам, но в итоге они лишь подурачились и сделали машинкой пару кривых штрихов на предплечья одного парнишки из тусовки. Сейчас перед ним каталог с кожаной обложкой, профессиональные черно-белые и цветные работы, которые больше похожи на картины современного искусства: по-своему красивые, но с чересчур абстрактным смыслом. — Ничего не приглянулось, — подмечает мастер, когда Тэхен по второму кругу начал шелестеть страницами. — Я работаю с рисунками в основном. Но если хочется ванильную фразочку на попе, то могу устроить. В каталоге представлен не весь спектр моих возможностей, только самые удачные. — Латынь знаешь? — спрашивает Тэхен, закрывая каталог. — Не довелось выучить, — парень по-доброму улыбается. — Есть фраза одна банальная «пока живу, надеюсь». — Перед глазами возникает образ яркой неоновой вывески из клуба, который почему-то остро врезался в память. — Так вот, я хочу ее видоизменить. Листок дай. Мастер пожимает плечами и протягивает блокнот с ручкой. Тэхен пишет четыре слова, которые взбрели ему на ум. — Vivo, sed non spero, — с корявым произношением проговаривает мастер, всматриваясь в надпись, и задумчиво трет подбородок. — Что это значит? — Живу, но не надеюсь. — Депрессивно. Если еще добавим латинскую стилистику букв, то вообще будет мрачно, — с воодушевлением отмечает мастер. — Где будем бить? Тэхен, подумав с секунду, указательным и средним пальцами тыкает себе в грудь. — Не рекомендую бить первое тату на груди. — мастер скептично складывает руки на груди. — Очень больно. — Плевать, — небрежно отмахивается Тэхен, начиная расстегивать пуговицы на рубашке. Поверх включенного радио слышится звонкий голос Чимина, который шутит и кокетничает с своим мастером. В этом весь Пак — флиртовать со всем мужским полом. Ким ложится на кушетку и утыкается взглядом в белоснежный потолок, пока его татуировщик подготавливает инструменты. Свободной рукой тянется в карман и, достав пачку, без спроса закуривает, выдыхая дым прямо в этот чересчур идеальный потолок. Время близится к полуночи, и от мысли, что ему утром нужно в школу, становится смешно. Он, взрослый парень, вынужден сидеть в классе со школотой и слушать предметы, которые уже закрыты в его аттестате на отлично. Пускай они с одноклассниками примерно одного возраста, уровень у них разный. Кажется, что он старше всех этих сопляков минимум на целую жизнь. Все это не иначе как театр абсурда, проплаченный родителями от копейки и до копейки. Но мысли о семье постепенно уступают место этому зачуханному мальчишке с большущими глазами. Тэхен вспоминает дорожки от слез на его розовых от жара щеках и тихие всхлипы, которые тот пытался скрыть в ткани толстовки. Впервые за долгое время, в той его ледышке, которую люди называют сердцем, стало на градус теплее. — Если станет пиздец как невыносимо терпеть, можешь кричать, как девчонка, осуждать не будем, — натягивая на лицо медицинскую маску, озвучивает мастер и сбрызгивает грудь Тэхена мыльным раствором. После чего в его руках появляется одноразовый станок и начинается стандартная процедура подготовки кожи к нанесению тату. Тэхен мысленно усмехается, цепляясь за сказанную ему фразу. Наверняка коренной кореец, который дальше Пусана мира не видел, посчитает такое простое общение невежливым и не поленится написать об этом длинный пост в какао, чтобы вся общественность знала. Киму же, наоборот, от традиционного лицемерия, что льется из каждого угла, будь то кафе или просто случайный разговор на улице, противно. Чувство, что с ног до головы обливают липким медом. Одно дело вежливость, и совершенно другое — натянутые улыбки и притворство. И то, что в этом салоне непринужденное общение, для него больше плюс. Кожу начинает щипать от антисептика. Но в полной мере слова о том, что бить татуировку на груди больно, доходят лишь тогда, когда игла впервые проникает под кожу. Тэхен стискивает зубы, сдерживая всю нецензурную лексику, которая теплится на языке. Мозг действительно переключается, словно кто-то поставил другую кассету, и не может сконцентрироваться ни на чем, кроме боли. Но через пару десятков минут Тэхен привыкает и даже постепенно расслабляет напряженные мышцы рук и ног. Мастер отвлекает его какой-то незамысловатой беседой, рассказывая забавные истории про своих клиентов, и время проходит на удивление быстро. — Ну что, оценивай, — наконец татуировщик подносит зеркало, и Тэхен видит на раскрасневшейся коже груди надпись, которая выглядит так, словно ее перенесли с какого-то древнего священного писания. Ким даже жалеет, что не набил татуировку раньше. Оказывается, в этом есть что-то сакральное. — Рискую стать теперь твоим постоянным клиентом, — довольно хмыкает Тэхен. — Стоило бы меня предупредить о таких последствиях заранее. Мастер смеется и отмахивается рукой, принимаясь заклеивать тату защитной пленкой. Потом Тэхен слушает огромный список рекомендаций по уходу и раз десять обещает недоверчивому татуировщику их соблюдать. После еще целый час приходится ждать Чимина. В машину они садятся только ближе к трем часам ночи. Чимин много трещит о том, как ему понравился мастер и новая татуировка, но уставший Тэхен воспринимает его голос как помехи и не слушает. Дорога до его многоэтажки ощущается не иначе как полет до Луны. Наверное, на излишней раздражимости сказывается недосып. Тэхен все время, пока едет по пустынной ночной дороге, мечтает оказаться в своей кровати и послушать тишину. Помнится, кто-то рассказывал ему о энергетических вампирах, так вот пьяный Пак стопроцентно к ним относится. В трезвом уме с его обществом крайне тяжело справляться. Чимина сегодня слишком много. Он очень громко разговаривает и чересчур тактилен. Но как бы Тэхен ни горел желанием поскорее оказаться дома, он все же провожает покачивающегося, как детская неваляшка, друга до самой квартиры. — Не зайдешь на чай? — Чимин прислоняется к своей двери спиной и стреляет в Тэхена лисьим взглядом, в котором читается конкретный намек. — Или, может, посмотрим нетфликс? — В следующий раз, — Тэхен не меняется в лице. — Ну дай хоть поцелую на прощание. — Пак вытягивает губы трубочкой и привстает на носочки. Тэхен прикрывает его рот ладонью, не позволяя прикоснуться, и свободной рукой вводит код от квартиры. Входная дверь с пиликаньем открывается, и Ким одним движением разворачивает поплывшего от своих фантазий друга и мягко толкает его внутрь, бросая напоследок короткое «увидимся». До дома добирается быстро. Ставит машину в гараж и думает о том, что, скорее всего, нужно будет гнать ее в сервис, чтобы посмотрели, что да как. В прихожей горит свет, а на кухонном столе стоит поднос с не дождавшимся ужином. Все оставлено таким образом, чтобы показать неблагодарному сыну, что его возвращения якобы ждали. Тэхен качает головой, не находя слов на этот цирк, и поднимается на второй этаж в свою комнату. В его спальне по-привычному темно и пахнет недавно постиранным бельем. На ламинат падает бледный отблеск луны, перемешанного со светом уличного фонаря. Ким стягивает рубашку и брюки, немного жалея о том, что принять душ сегодня уже не получится. Он падает на кровать звездочкой, набирая в легкие приятный свежий запах, и поворачивает голову к большому панорамному окну, где сквозь ветви многолетних елей, виднеются огни ночного Сеула.***
Чонгук пробыл без малого две недели на больничном. Все это время он усердно пытался вылечить горло и нос, вместо чая каждые три часа пил противовирусные пакетики, ложками ел малиновое варенье и накопил целую горку корочек от лимона на тумбочке. Конечно, полностью постельного режима не вышло: приходилось ходить, закутавшись, как капуста, в магазин и аптеку. Повезло, что все время, пока Чонгук болел, у До завал на работе, и он практически не появлялся дома, а когда приходил, заливал в себя бутылку и заваливался спать. В его маленькое убежище никто не рвался. В понедельник, третьего ноября, он был более-менее здоров и даже чувствовал себя бодро. Дальнейшие пропуски учебы грозили обернуться еще одним походом к директору, поэтому Чонгук, сходив еще в субботу за справкой в больницу, сегодня собирается в школу. Он достает из комода черную зимнюю куртку и пару раз с силой встряхивает, как запылившийся ковер. Накидывает ее поверх постиранной толстовки, а на голову натягивает шапку, мысленно проклиная дурацкий помпончик на ней, но другого варианта нет, а заново заболеть не хочется. По привычке смотрит в старое зеркало с глубокими трещинами по бокам. Люди скажут, что смотреть в такое — плохая примета. А Чонгук в приметы не верит. Стоит выйти из подъезда и пройти пару шагов по улице, как на ресницы падают крупные тяжелые снежинки. Утро стало совсем морозным и мрачным, освещенным только блеском снега и светом фонарей, которые теперь работают на несколько часов дольше. С деревьев слетели последние листья, ветки обнажились. В окнах соседних домов виднеются мелькающие силуэты: кто-то завтракает, кто-то собирается на работу. Чонгук невольно останавливается, когда замечает маленького мальчика в окне второго этажа. Он стоит, закрыв глаза руками, а на голове у него праздничный колпачок. Позади появляется женщина с тортом и, видимо, что-то говорит ребенку, потому что тот, радостно подпрыгнув, поворачивается к ней. Чонгук не видит его лица, но уверен, что улыбается он так же ярко, как и его мама, когда задувает праздничные свечи. Чонгук морщится от мысли, что скоро и его день рождения. Больше всего он ненавидит три дня в году: день смерти отца, день рождения чудовища До и свой. Семнадцатое ноября, то есть день его рождения, не ассоциируется ни с чем, кроме чувства тотального одиночества и ничтожества. Последние десять лет празднует он бутылкой спрайта и пачкой эклеров, если есть деньги. Мама давно его даже просто не поздравляет. Для нее нет отличий октября от ноября, осени от весны, дня рождения сына от любого другого дня. Чонгук закусывает губу и со злостью пинает рядом лежащий сугроб, который брызгами взлетает в воздух. Но пыл мальчишки это ничуть не остужает, обида не вылетает следом из груди, вцепившись клещом где-то в самой глубине. Чонгук прячет уже продрогшие руки в карман куртки и, громко шмыгнув носом, уходит со двора в сторону остановки. До школы доезжает в битком набитом автобусе, где одно стоячее место приходится на троих несчастных. Оставив вещи в раздевалке, Чонгук поднимается в класс. Одноклассники, как обычно, переговариваются небольшими группами, не замечая его появления. Он, ни с кем не здороваясь, проходит к своей парте и открывает рюкзак. Первое, что бросается в глаза — аккуратно сложенная кожанка, которую он планирует сегодня вернуть. Чонгук смотрит на первый ряд, где по его памяти сидел Тэхен в последний раз, но та парта пустует. Окинув всех присутствующих взглядом, Кима он не замечает. Конечно, Чонгук в любом случае не стал бы при всех возвращать куртку, это вызвало бы много вопросов и поставило бы Тэхена в неудобное положение. — Эй, Чон! — Чонгук переводит взгляд на подошедшего к нему Джина. — Мне нужно будет передать твою справку классной. Ты ее принес? Чонгук быстро кивает и, скользнув рукой в карман рюкзака, протягивает бумажку старосте. Тот коротко улыбается в знак благодарности и возвращается к своей компании, но вдруг останавливается, бросая вполоборота: — Чуть не забыл, завтра тебя просили сходить к Горгоне. Насколько я понял, это касательно аттестации, которую ты не написал. У Чонгука сердце падает в пятки, а лицо бледнеет так, словно его только что обескровили. Неужели завуч Ли поднимет вопрос об его отчислении из-за того, что он не написал контрольную? Она говорила, что это очень важная работа, которая влияет на итоговую оценку, поэтому такой вариант кажется самым логичным. — Да расслабься, — отмахиваясь, проговаривает Джин, видимо заметив его напуганный до чертиков вид. — Не ты один не написал, Тэхен тоже завтра должен подойти. Скорее всего, назначат день, когда вы вместе напишите. — Хорошо, я понял, — Чонгук слабо улыбается и садится на стул. Облегчения от того, что они будут писать работу вдвоем, не случается. Тэхен на первых двух уроках так и не появляется, и Чонгук начинает думать, что тот совсем не придет. Он утыкается носом в каракули, которые рисовал от скуки на полях своей тетради по истории, и не сразу замечает, как Ким входит в класс. Компания парней, которая скучковалась у первой парты, встречает его громкими приветствиями и рукопожатиями, девчонки же настолько широко улыбаются, что становится заметно их не до конца прокрашенные губы. Тэхен обменивается парочкой банальных фраз и проходит к своему месту, так и не посмотрев в сторону третьего ряда, где сидел маленький черный комочек Чон Чонгук.***
За весь день так и не выпало шанса передать куртку. Тэхен уходил сразу после звонка в неизвестном направлении и возвращался за пару секунд до начала нового урока. После окончания учебного дня Чонгук вместе со всеми спускается по лестнице в раздевалку в тот момент, когда завуч Ли перехватывает его и любезно напоминает, что из положенной в наказание недели он убрал второй и третий этажи только один раз. В расстроенных чувствах Чон дожидается, когда все разойдутся, а потом, вооружившись ведром и шваброй, отправляется убираться. В школе без учеников непривычно тихо. Дети не бегают по коридорам, старшеклассники не смеются, и все вокруг будто бы погружено в коматоз до утра. Единственные намеки на жизнь — приглушенные звуки телевизора, которые технички смотрят у себя в подсобке, и завывающий ветер на улице. Чонгук устало вытирает лоб и ставит ведро в шкафчик. Уборка после восьми уроков — почти что худшее наказание, которое только можно было бы придумать. Видеть, как все радостные идут домой, и знать, что тебе предстоит неизвестно насколько задержаться, сильно убивает настроение. Все то время, пока Чонгук драил полы и протирал парты, он думал о том, что сказать Тэхену. В тот день его мятое «спасибо» точно не отразило всей благодарности, которую он на самом деле испытывает. Если бы не Тэхен, Чонгук рисковал не то что попасть в больницу, он мог просто умереть. От этой страшной мысли органы связываются в узел, и Чон впервые осознает, по какой тонкой грани ходил. Нет, одного «спасибо» недостаточно. Накинув на плечо рюкзак, Чонгук выходит из кабинета, попутно разминая затекшую шею. Кожу на руках неприятно щиплет от чистящего средства, которое попало в мелкие ранки у ногтевой пластины. Он бросает короткий взгляд в противоположную сторону коридора и неожиданно для себя замечает Тэхена, который, пройдя несколько метров, скрывается в одном из классов. Чонгук понимает, что лучше возможности передать куртку без лишних глаз не будет, поэтому быстрым шагом направляется за ним. Дойдя до нужной двери, он заглядывает внутрь кабинета и первым делом замечает Наби, которая сидит на парте в каком-то очевидном предвкушении. Ее руки ласкают чужую шею, проходясь по медовой коже, как по клавишам рояля, а глаза сверкают от желания. Тэхен что-то тихо говорит и поддается вперед, целуя ее розовые губы. Он страстно вжимается своим телом в хрупкое девчачье и проводит носом по шее. Чонгук отшатывается от двери, когда пальцы Тэхена касаются пуговиц на рубашке Наби. Почему-то увиденное кажется чем-то неправильным и грязным. Чон чувствует себя глупым маленьким ребенком, который случайно заглянул во взрослый журнал и увидел то, чего не должен был. По спине растекается липкое и неприятное ощущение. Чонгук, закусив губу, оставляет куртку висеть на дверной ручки и тихо уходит, не желая быть ненужным свидетелем. Слова благодарности, которые он зачем-то так долго подбирал, тают, как непрошенный снег в июле. Тэхен выходит через пару минут со следами помады на щеках и раскрасневшимися от поцелуев губами. Он замечает одиноко висящую куртку и оглядывается по сторонам в поисках того, кто ее оставил, но школьный коридор уже пуст.
