Новая жизнь

Прошло несколько минут. Незнакомец заговорил снова: — Разве у госпожи Дурсль нет служанки? — Нет, сударь. — Ты у неё один? — Да, сударь. Вновь наступило молчание. Потом Гарри сказал: — Но у неё есть ещё один маленький ребенок. — Какой маленький ребенок? — Дадли. — Кто же этот Дадли? — Это сударь госпожи Дурсль. Ну, просто ее сын. — И что же он делает? — О! — воскликнул Гарольд.—У него чудесные игрушки, разные блестящие вещи, много всякой всячины. Он играет, забавляется. — Весь день? — Да, сударь. — А ты? — А я работаю. — Весь день? Мальчик поднял свои большие глаза, в которых угадывались слёзы, скрытые ночным мраком, и кротко ответил: — Да, сударь. С минуту помолчав, Гарри добавил: — Иногда, когда я закончу работу, и мне позволяют поиграть. — И как же ты играешь? — Как могу. Мне не мешают. Но у меня мало игрушек. Дадли не хочет, чтобы я играл его игрушками. У меня есть только оловянная сабелька вот такой длины. И мальчик поднял мизинец. Они дошли до деревушки. Гарри повел незнакомца по улицам. Они прошли мимо булочной, но мальчик не вспомнил о хлебе, который должен был принести. Человек перестал расспрашивать его и хранил теперь мрачное молчание. Когда, они приближались уже к постоялому двору, Гарри робко дотронулся до его руки. — Сударь. — Что, ребенок? — Вот мы уже совсем близко от дома. — И что же? — Можно мне теперь взять у вас ведро? — Зачем? — Если хозяйка увидит, что мне помогли его донести, она меня прибьёт. Человек отдал ему ведро. Минуту спустя они были у дверей харчевни. Гарри не мог удержаться, чтобы не взглянуть украдкой на большого плюшевого медвежонка, который всё ещё красовался на витрине игрушечной лавки. Затем он постучал в дверь харчевни. На пороге показалась трактирщица, держа в руке свечу: — А, это ты, бродяжка! Наконец-то! Куда это ты запропастился? По сторонам глазел, поганец! — Сударыня, — сказал, задрожав, Гарри, — вот господин, который хотел бы переночевать у нас. Угрюмое выражение на лице трактирщицы быстро сменилось любезной гримасой — это превращение свойственно кабатчикам. Она жадно разглядывала вновь прибывшего: — Это вы, сударь? — Да, сударыня, — ответил человек, притронувшись рукой к шляпе. Богатые путешественники не бывают столь вежливы. Этот жест, а также осмотр одежды и багажа путешественника, который бегло произвела хозяйка, заставили исчезнуть её любезную гримасу, и лицо её снова стало угрюмым. Она сухо произнесла: — Входите, милейший. «Милейший» вошёл, Дурсль вторично окинула его взглядом, уделив особое внимание его изрядно потёртому длинному сюртуку и слегка помятой шляпе. Потом, кивнув в его сторону головой, она сморщила нос и, подмигнув, вопросительно взглянула на мужа, продолжавшего бражничать с возчиками. Супруг ответил незаметным движением указательного пальца, одновременно оттопырив губы, что в подобном случае обозначает: «голь перекатная». Тогда трактирщица воскликнула: — Ах, любезный, мне очень жаль, но у меня нет ни одной свободной комнаты! — Поместите меня, куда вам будет угодно, — на чердак, в конюшню. Я заплачу как за отдельную комнату,— сказал путник. — Сорок су. — Сорок су? Ладно. — В добрый час. — Сорок су! — шепнул один из возчиков кабатчице.— Но ведь комната стоит только двадцать су. — А с него сорок, — ответила она тоже шёпотом. — Дешевле я не беру с бедняков. — Правильно, — кротким голосом заметил её муж, — пускать к себе такой народ — только портить добрую славу заведения. Между тем человек, положив на скамью свой узелок и палку, присел к столу, на который Гарри поспешил поставить бутылку вина и стакан. Торговец, потребовавший ведро воды для своей лошади, отправился поить. Мальчик опять уселся на свое обычное место под кухонным столом и взялся за вязание. Человек налил себе вина и, едва пригубив, с каким-то особым вниманием стал разглядывать ребенка. Мальчик был некрасив. Возможно, будь он счастливым ребенком, он был бы миловидным. Мы уже бегло набросали этот маленький печальный образ. Гарри был худенький, бледный мальчик, на вид лет шести, хотя ему шел восьмой год. Его большие глаза, окруженные синевой, казались почти тусклыми от постоянных слез. Уголки рта были опущены с тем выражением привычного страданья, которое бывает у приговоренных к смерти и у безнадежно больных. Руки его, как предугадала мать, «потрескались от мороза». При свете, падавшем на Гарри и подчеркивавшем его ужасающую худобу, отчетливо были видны торчащие кости. Его постоянно знобило, и от этого у него образовалась привычка плотно сдвигать колени. Его одежда представляла собой лохмотья, которые летом вызывали сострадание, а зимой внушали ужас. Егл прикрывала дырявая холстина; ни лоскутка шерсти! Там и сям просвечивало голое тело, на котором можно было разглядеть синие или черные пятна — следы прикосновения хозяйской длани. Тонкие детские ножки покраснели от холода. В глубоких впадинах над ключицами было что-то до слез трогательное. Весь облик этого ребенка, его походка, его движения, звук его голоса, прерывистая речь, его взгляд, его молчание, малейший жест — все выражало и обличало одно: страх. Гарри был весь проникнут страхом, он как бы окутывал его. Страх вынуждал его прижимать к груди локти, прятать под себя ноги, стараться занимать как можно меньше места, еле дышать; страх сделался, если можно так выразиться, привычкой его тела, способной лишь усиливаться. В глубине его зрачков таился ужас. Этот страх был так велик, что, хотя Гарольд вернулся домой совершенно мокрый, он не посмел приблизиться к очагу, чтобы обсушиться, а тихонько принялся за работу. Взгляд восьмилетнего ребенка был всегда так печален, а порой так мрачен, что в иные минуты казалось, что он недалек от слабоумия или от помешательства. Мы уже упоминали, что он не знал, что такое молитва, никогда не переступал церковного порога. «Разве у меня есть для этого время?» — говорила его хозяйка. Человек в черном рединготе не спускал чёрных глаз с мальчика. Вдруг трактирщица воскликнула: — Постой! А хлеб где? Стоило хозяйке повысить голос, и Гарри, как всегда, быстро вылез из-под стола. Он совершенно забыл о хлебе. Он прибег к обычной уловке запуганных детей. Он солгал. — Сударыня! Булочная была уже заперта. — Надо было постучаться. — Я стучался, сударыня. — Ну и что же? — Мне не отперли. — Завтра я проверю, правду ли ты говоришь, — сказала Петунья, — и если соврал, то ты у меня запляшешь. А покамест дай сюда пятнадцать су. Мальчик сунул руку в карман фартука и помертвел. Монетки там не было. — Ну! — крикнула трактирщица. — Оглох ты, что ли? Гарри вывернул карман. Пусто. Куда могла деться денежка? Несчастный малютка не находил слов. Он окаменел. — Ты, значит, потерял деньги, потерял целых пятнадцать су? — прохрипела женщина. — А может, ты вздумал их украсть? С этими словами она протянула руку к плетке, висевшей на гвозде возле очага. Это грозное движение вернуло Гарри силы. — Простите! Простите! Я больше не буду! — закричал он. Дурсль сняла плеть. В это время человек в черном рединготе, незаметно для окружающих, пошарил в жилетном кармане. Впрочем, остальные посетители пили, играли в кости и ни на что не обращали внимания. Мальчик в смертельном страхе забился в угол за очагом, стараясь сжаться в комочек и как-нибудь спрятать свое жалкое полуобнаженное тельце. Трактирщица занесла руку. — Виноват, сударыня, — вмешался неизвестный, — я только что видел, как что-то упало из кармана этого малютки и покатилось по полу. Не эти ли деньги? Он наклонился, делая вид, будто что-то ищет на полу. — Так и есть, вот она, — сказал он, выпрямляясь, и протянул серебряную монетку. — Она самая! — воскликнула тетка. Отнюдь не «она самая», а монета в двадцать су, но для трактирщицы это было выгодно. Она положила деньги в карман и удовольствовалась тем, что, злобно взглянув на ребенка, сказала: «Чтоб это было в последний раз!» Мальчик опять забрался в свою «нору», как называла это место Петунья, и его большие глаза, устремленные на незнакомца, мало-помалу приобретали совершенно несвойственное им выражение. Пока это было лишь наивное удивление, но к нему примешивалась уже какая-то безотчетная доверчивость. — Ну как, будете ужинать? -спросила трактирщица у приезжего. Он ничего не ответил. Казалось, он глубоко задумался. — Кто он, этот человек? — процедила она сквозь зубы. — Уверена, что за ужин ему заплатить нечем. Хоть бы за ночлег расплатился. Все-таки мне повезло, что ему не пришло в голову красть деньги, валявшиеся на полу. Тут дверь отворилась, и вошёл Дадли. Это был крупный светловолосый мальчик лет десяти. Дадли Дурсль был толстым и судя по всему ненавидел физические упражнения. Мальчик был тепло одет. Одежда приноровлена была к зиме, не теряя вместе с тем лёгкости. Кроме того, он был здесь повелителем. В его одежде, в его веселости, в том шуме, который он производил, чувствовалось сознание своей верховной власти. Когда он вошёл, трактирщица сказала ворчливо, но с обожанием: — А, вот, наконец, и ты пожаловал! Притянув к себе на колени, мать пригладила ему волосы, поправила одежду и, потрепав с материнской нежностью, отпустила. — Хорош, ничего не скажешь! — воскликнула она. Мальчик уселся в углу, возле очага. Он принялся тормошить игрушки, укладывая то туда то сюда.Время от времени Гарри поднимал глаза от вязанья и печально глядел на них. Дадли не замечал Гарольда. Он был для него чем-то вроде собачонки. Этим двум мальчикам вместе не было и двадцати лет, но они уже олицетворяли собой человеческое общество: с одной стороны — зависть, с другой — пренебрежение. Солдатик у Дадли был полинявший, старый, поломанный, но Гарри он казался восхитительным — ведь у него за всю жизнь не было солдатика, настоящего солдатика, — это выражение понятно всем детям. Вдруг тетка Дурсль, продолжавшая ходить взад и вперед по комнате, заметила, что Гарри отвлекается и, вместо того чтобы работать, глядит на играющего ребенка. — А вот я тебя и поймала! — крикнула она. — Так-то ты работаешь? Погоди, вот возьму плетку, она тебя заставит работать! Незнакомец, не вставая со стула, повернулся к трактирщице. — Сударыня, — промолвил он, выглядя немного мрачно , — что тут такого, пусть поиграет! Со стороны любого посетителя, съевшего кусок жаркого, выпившего за ужином две бутылки вина и не производящего впечатления бедняка, подобное желание равносильно было бы приказу. Но чтобы человек, обладающий такой шляпой, позволил себе высказать какое бы то ни было пожелание, чтобы человек, у которого был подобный сюртук, смел бы выражать свою волю, — этого трактирщица допустить не могла. Она резко возразила: — Мальчишка должен работать, раз он ест мой хлеб. Я кормлю его не для того, чтобы он бездельничал. — А что же это он делает? — спросил незнакомец завораживающем голосом, странно противоречившим его нищенской одежде и широким плечам носильщика. Трактирщица снизошла до ответа: — Носки вяжет, если вам угодно знать. Носочки для моего сынули. Прежние, можно сказать, все износились, и ребенок скоро останется совсем босым. Человек взглянул на жалкие, красные ножки Гарри и продолжал: — А когда же он окончит эту пару? — Он будет над ней корпеть, по крайней мере, дня три, а то и четыре, этакий лентяй! — И сколько могут стоить эти носки, когда они будут готовы? Трактирщица окинула его презрительным взглядом: — Не меньше тридцати су. — А уступили бы вы их за пять франков? — снова спросил человек. — Чёрт возьми! — грубо засмеявшись, вскричал возчик, слышавший этот разговор. – Пять франков? Тьфу ты, пропасть! Я думаю! Целых пять монет! Тут Вернон решил, что пора вмешаться в разговор. — Хорошо, сударь, ежели такова ваша прихоть, то вам отдадут эту пару чулок за пять франков. Мы не умеем ни в чём отказывать путешественникам. — Но денежки на стол! — резко и решительно заявила его супруга. — Я покупаю эти носки, — ответил незнакомец, а затем, вытаскивая из кармана пятифранковую монету, добавил: — И плачу за них. Потом он повернулся к Гарри. — Теперь твоя работа принадлежит мне. Иди играй, ребенок. Возчик, был так потрясён видом пятифранковой монеты, что бросил пить вино и подбежал взглянуть на неё. — И вправду, гляди-ка! — воскликнул он. — Настоящий серебряный пятифранковик! Не фальшивый! Вернон подошёл и молча положил деньги в жилетный карман. Супруге возразить было нечего. Она кусала себе губы, и лицо её исказилось злобой.