900 дней лета. Ева

Кошкина кинула в нее полотенце и Ева принялась медленными, но более осознанными, чем раньше движениями тереть влажные волосы. Лизавета Михайловна принесла к ним в комнату дымящиеся кружки с травяным чаем и, поглядев укоризненно на Каминскую, закрыла дверь спальни. — Ворчать до конца наших жизней будет, –констатировала Лера, усаживаясь на свою кровать, где с ногами отмокала Ева. С кончиков ее русых волос начали стекать холодные капли воды, и Кошкина, закатив глаза с характерным недовольным рычанием, отобрала чистое полотенце, принимаясь елозить им по всей Евиной голове, — повезло вам, недалеким, что дед ваш спит уже. Бабушка бы непременно пожаловалась ему на вас, идиотов, сегодня же, да тебя жалеет. Представляю, как у вас голова на утро болеть будет, у дураков, а я посмеюсь над вами и воды даже не принесу. Будете словно рыбы на суше… Эй! Ты вообще меня слушаешь? Пока Лерка путала ее красивые волосы, Ева задумалась о произошедшем сегодняшней ночью. У девочки очень кружилась голова, а к горлу подкатывал ком, но она держалась, чтобы не разочаровать Кошкину еще больше. Еве хотелось рыдать от того, как жалко она выглядит сейчас, ведь она собрала все стереотипы о том, как проходит первая алкогольная вечеринка у подростков. Еве было мерзко быть не в силах контролировать свои действия и эмоции; всё веселье, что пело в ее душе там, на лугу, улетучилось. Зато появилось какое-то новое чувство, незнакомое ей в реальности, но не понаслышке знакомое из всяческих фильмов и книг. Ева обрывками помнила произошедшее между ней и Сережей, но зато ясно, словно день, помнила лицо Жени Любушкина. Ева помнила, как он держал ее за руку, гладил волосы дрожащими руками и прижимал к себе ее неустойчивое тело, чтобы они не упали в сырую от росы траву. Она помнила злость, что исходила от него и Влада, но пока ее брат мутузил Колесникова, Женя обхаживал застывшую Еву, и теперь ей казалось, что, только благодаря ему, близкому другу, Ева так быстро пришла в себя и смогла побежать за Кошкиной. Евины бледные щеки вдруг вспыхнули, а вместе с ними уши с шеей, что привело Кошку в замешательство. Каминская убирает ее руки от своей головы, оставшись завернутой в полотенце Лизаветы, пахнущее, почему то, как оказалось, Жениной футболкой. — Кошка, — тихо позвала подругу Ева, от чего рыжая поперхнулась воздухом: за пять лет Ева никогда не звала ее этой кличкой. Значит что-то серьезное. Ей плохо? Вон как покраснела, точно плохо. Позвать бабушку, а то вдруг кони двинет? Но Каминская вдруг улыбнулась, и улыбка ее вышла чуть безумной, как у того мужчины в постановке «М и М», и лишь глаза, что поблескивали от ночника у изголовья кровати, доказывали, что Каминская в относительном порядке. — Чего? — А я похоже это…все же влюбилась в него. — В кого?! В Сережу, что-ли? — Кошка так и подпрыгнула на месте, как ужаленная, и уставилась на Каминскую как на умалишённую. Бабушка говорила, что люди от алкоголя могут чушь пороть, но не настолько, чтобы нести окаянный бред. — Нет, какой тут Сережа, — Ева переводит взгляд со светильника на Кошкину, и выдает, — в Женю Любушкина. — и прикрывает рот руками, не переставая при этом глупо улыбаться. Ева заваливается на бок, издавая что-то похожее на писк, только приглушенный, и громко вздыхает, закрывая краснющее лицо руками. — Чего? — Лера наблюдает, как Каминская ерзает по ее кровати и заваливается на ее подушку, не понимая, действует на подругу так алкоголь или на ее светлую голову только сейчас снизошло озарение. — «Чего-чего», заладила словно сорока. Ложись рядом, — Ева немного пугает своим взбалмошным видом, но до сего вечера Лера ни разу не видела Еву настолько…счастливой, что-ли, поэтому повинуется просьбе, с опаской укладывая голову на другую часть подушки. Ева разворачивается к ней лицом, — понимаешь, Кошка, я никогда не видела в нем ничего больше, чем копию Влада, а сегодня он показался мне таким…осторожным со мной, аккуратным, кажется. Влад меня напугал, а Женя он…ты понимаешь, Кошка, он такой…другой, словно для него была куда важнее я, чем набить Сереже лицо, — куда делась Ева, которая все время умничала и хвасталась своей начитанностью и умением грамотно строить большие предложения? Ева задыхалась, то ли от волнения, то ли от переполняющих ее эмоций, поэтому постоянно делала паузы, подбирая наиболее подходящие слова, все время повторялась в выражениях, а ее заплетающийся язык и вовсе искажал речь. Но Кошкина чувствовала, что Каминская буквально готова подпрыгнуть до самого неба от возбуждения. Она яро жестикулировала руками, чуть не заехав рыжей по лицу, и спустя время затихла, а Лера подумала, что Ева уснула. Но через минуту после того, как та замолкла, раздался тихий шепот: — Как думаешь, он любит меня? Лерка захотела ей врезать. Дать настолько смачный подзатыльник, чтобы мозги у этой городской принцессы встали на место. Какой глупый вопрос она только что задала — спросить, любит ли ее Любушкин это все равно, что спросить: «А трава зеленая?». Кошкина вздыхает, поражаясь Евиной скудности мысли и недальновидности, но, взяв себя в руки, отвечает: — Дура ты, Ева. Дура и есть! — девушка мечтала уже спихнуть с кровати эту пьянь. Помилуй, Боже. Это ж как надо было наглотаться, чтобы третий глаз открылся! Как, значит, Женьчик за этой принцесской волоком волочился не один год, так это она слепоглухонемая капитанша дальнего плавания! Интересно, если дать Еве бабкиной бражки, она признается своему «бедному и несчастному Пьеро»? — Злая ты, Кошка, — пробурчала себе под нос Ева, сонно щуря глаза, а после отвернулась от Лерки, подмяв под себя чужое одеяло, –спасибо. Было страшно, пока тебя не нашла, –Кошкина было подумала, что ей послышалось, но, похоже, признание и благодарность подруги были вполне реальными, поэтому та лишь цыкнула в ответ и укрыла себя и Еву легкой простыней с изображением какого-то мультфильма, что она смотрела в половину глаза. — Нужно сказать ему завтра. –то было последним, что сказала Ева этой ночью. Ей было плохо от количества выпитого, но она должна была сказать это вслух, чтобы не забыть на утро. Она забыла. Утром, когда Ева продрала глаза в двенадцатом часу дня, первым делом Лера спросила, что она помнит со вчерашней ночи. Она мучила подругу долго и беспощадно, ибо «Нечего пить, идиоты, когда меру не знаете. Не доросли еще.». И тому подобное Каминская слушала в течении часа, пока приходила в себя в чужой спальне. И когда Ева сказала, что не помнит ничего после того, как они распрощались с Владом и Женей и пошли к Кошкиной домой, Лера хлопнула себя по лбу ладонью, а потом за компанию добавила Еве. — Ты невыносима, Ева. Все что она сказала перед тем, как выйти из душной комнаты