дегтярные минуты, вены, грязь

– фил, это серьёзно. не смешно, не забавно, не прикольно, это, блять, убийственная хуйня и худшая из возможных идей. голос яна скалится интонациями, и перед глазами обдолбанного фила пляшет приученная знойным песком гремучая змея. фил хочет сплести с ней языки, плоть разрезать на полоски, как лучшее мясо, как то, что можно безболезненно вплести в чешую и сбросить с первой линькою. гады тают в холодной затхлой воде. фил встряхивает волосами, ещё раз окунается в прорубь забытья и выныривает. перед глазами маячит ян. фил не думал, что когда-нибудь увидит у кого-нибудь такое отчаяние. чумное, сумасшедшее, между горящим факелом и сгорающим трупом, ненастоящее будто, искаженное всполохами огня и чувствам, которые людям неподвластны. фил чувствует, как почещины сбивают спесивую поетичность. тринадцатая метафора униженно сбегает из-под растерянно-напуганно-убитого взгляда, и филу приходится сократить кипящий между ними первородный бульон чувств до главного: за него волновались. яну смерть заплетает волосы в косички, ян её зовёт, ян её не боится. улыбается односторонне, когда чувствует её костлявый шелест, льнёт щекою к черной бархатистой ткани, преданным остаётся, как умерший щенок. смерть ценит и к яну не подходит. но ян, неблагодарный, упорно идёт к ней. когда фил приходит в себя достаточно, чтобы слышать и осязать, ему кажется, что рядом разверзается бездна. бездна испуганная, русая и дерзкая не в меру, с необъятными карманами поебанной курточки и неизменным запахом жженого сахара. бездна держит его на руках и – фил часто-часто моргает, жаля глаза о выцветшие контактные линзы – и, кажется, плачет. фил проклинает искусство, потому что это всегда первая мысль, приходящая на ум поэту в момент несчастья. вторая зачастую касается музы, но муза слишком загнана, чтобы касаться её даже мысленно. за неимением альтернатив ненависть грузным крестом ложится на собственную персону. – прости? – произносит фил почти вопросительно яну страшно думать, что тот действительно не понимает, в чём причина. филу страшно думать, что ян действительно настолько серьёзен, и тому определённо есть какие-то причины. – как ты себя чувствуешь? фил чувствует себя убитым. разбитым. избитым. неспособным на словоблудие в былой степени. разочарованным. сломанным. сломавшимся. пойманным за попыткой играть в слова и карты, собирать их в домики и стихи. фил отчётливо слышал 'не ломайся' тогда, и сейчас ему требуется отсчитать сто ударов сердца несчастного яна, прежде чем понять, что он всё-таки сломался. и сломал. ян говорил, что боится наркотиков. ян уверял, что с ними не стоит связываться. ян всегда противоречил себе, смешливо тасуя правила, но в вопросах веществ всегда был твёрд и непоколебим. фил не думает о том, как много принципов ян уже сломал ради него и о том, что ему требуется сломать последний, чтобы суметь фила простить. – почему? и филу надо бы сказать, что под ногами расстилается тартар, что небеса бросают костлявых птиц на его поимки, что гниющие язвы внутри ничем не лечатся, что произошедшее – необходимость, потому что знаешь, так больно, так страшно было, почти 'не было выбора', почти уебански-пафосное 'я не мог иначе'. мог. и выбор был. но фил привык слушаться, и болезненно захотелось бунта. но фил привык слушаться, и старшие ребята, резонируя авторитетом, предложили, и отказываться было.. филу слышится щелчок кнута, филу чудится перелом и трещины, у фила щека горит красным следом ладони. ян знает, что произошло. ян с ними всеми знаком не первый день, ян вслепую просчитывает вероятности того, кто же попадётся следующим, ян приветственно бьёт ладони, которые енное время назад закладки прятали, и ян, чёрт возьми, может пошагово расписать, где именно. фил не знает ничего. фил лезет куда-то, как новорожденное животное, фил пытается природные красноречие и красоту использовать, чтобы придать 'поискам' сакральный смысл, но почему-то не выходит, и руки, его держащие, дрожат, и глаза, его держащие, бегают безумно-бешено-сумашедше, прося прощения за удар и обещая повторить снова, и умоляя его никогда снова не повторять. – почему? – повторяет яну жаль, что он позволяет увидеть себя напуганным. яну жаль, что фил позволяет увидеть себя жалким и оступившимся, и он не знает, ценит это или презирает. фил чувствует себя так, будто дозу тогда залил не в вену, а прямиком в крылья, яном созданные, пустив по ним зеленоватый яд. фил никогда не просил ему доверять и доверие оправдывать не собирался, фил слишком своеволен, фил жонглирует ножами и едким 'чувства людей – это их проблемы'. фил оступается, ломает запястья, и всё зависшее в воздухе пустынными змеями впивается в его обнаженные руки. филу стыдно. филу жаль. ян просит 'подожди меня, пожалуйста' и приносит таблетки с водой. ян осуждает, однозначно и безусловно осуждает, по кромке иглы ходит, презрение излучает, как радиацию. филу тяжело понять, почему такой ретивый ян так покорно делает то, что должны делать близкие. фил неслышно произносит эту фразу ещё, перекатывая на языке, как мятный леденец. и ещё. и ещё. фил начинает понимать, и яну очень неприятно оттого, каким именно путём они к этому пришли. – ты.. – начинается фил и долго всматривается, не может осмелиться, решает, что не заслужил это вслух произносить, – спасибо. ян кивает. – мне жаль. ян кивает. тыльной стороной ладони прикрывает глаза, побелевшие губы сжимает в тонкую полоску. мечется. минувшая опасность дала изнеможденным парням время; время возродило бесконечно-хлесткие мысли, мысли повлекли за собой чувства, чувства затянулись в бесконечности того, что зовётся противоречиями. яну тяжело, и фил добивает: – прости. фил чувствует, как лежащая на волосах ладонь быстро перемещается на шею. ян даже на него не смотрит, сосредоточенно считает биение маленькой (фил уверен – испуганной) венки. ян убеждается, что всё в порядке (давится, пробуя это произнести), проверяет накинутую на фила тёплую кофту, воду, забирает таблетки (филу этот жест резко жжется, филу этот жест хуже сотни пощечин) и зовёт кого-то. фил только сейчас понимает, что вечеринка продолжается, и только сейчас не понимает, что ян здесь делает. чья-то комната душит чьим-то запахом, окружает чьими-то вещами, заливает чью-то воду из чьих-то стаканов. фил недостаточно трезв, чтобы бояться, но почти делает это. – ян, прости. фил звучит и выглядит жалко. ян обречённо ловит всполохи благородства даже в этом, неловко переиначивает факты, пытается оправдать. ян думает о цене любопытства в граммах, о библейских стихах, об ошибках, о сторчавшейся матери и о том, достаточно ли тепло филу. – ян? пульс режет пальцы привычным ритмом, филу только и нужно сейчас, что спокойный сон. яну бы рядом быть, но его имя брошено жребием, искажено иссушеными интонациями, осмеяно и взывает к побегу. – ян..? фил чувствует, как из проколотой вены выливается вся-вся кровь, на безмерное мгновение оставляя его совсем пустым, чувствует, как понемногу, гадкими маленькими толчками заливается обратно, тёмная, будто дёготь и чернила, тёмная, как заслуженное чувство вины и сгнивший белый цвет. фил просит прощения, и совершенно очевидной мольбой в нём сквозит просьба остаться. ян отчётливо слышит её, чётко понимает, что фил не в состоянии ни встать, ни пойти следом, ни удержать. ян поднимается, душит фила долгим взглядом и уходит. – постарайся уснуть. – напоследок камешком-выстрелом-шипением фил понимает – заслужил. фил пытается подняться, пойти следом, по следу провести пальцами, что угодно сделать, только бы в чёрном-чёрном не утонуть. не утонуть. не выходит. фил не может встать, но тратит на это баснословные дёгтярные минуты. через какое-то время приходит осознание – ян уже ушёл, едва ли за ним сохранялись следы, по которым фил был бы способен идти. фил не чувствует себя брошенным, он чувствует себя наихудшим, он знает, что таковым и является. он рад тому, что ян не слышит его скрипучих стенаний, полных отвратительной саможалости и обдолбанного раскаяния. фил рад, что ян ушёл. ян прижимается спиной к двери, каждый всхлип фила на коже своей выжигает нотным рядом, дышит тяжело-тяжело, будто только пытается научиться. снаружи гремит музыка. ян прижимается спиной к двери и думает о том, почему не смог уйти.