заключённый

— Правда или действие? — Отъебись. Дазай провёл сорок пять дней в тюрьме наедине с Достоевским. Можно было бы подумать, что всё не так плохо, но две недели назад их поселили в одну камеру — сказали, что от них много мороки и шума, поэтому легче следить, если оба одновременно будут в поле зрения. Не то чтобы Дазай ненавидел Достоевского, но то чтобы он был слишком назойливым. И проницательным. — Ты не хочешь, чтобы я отъебался, — Дазай закатил глаза, продолжая молчать. Ничем хорошим это точно не кончится, Фёдор никогда ничего не предлагает просто так. Он явно планирует что-то узнать, и если Осаму согласится, то проиграет тотчас, потому что Достоевский был мастером пудрить мозги. — Ну так? Что выберешь? — Фёдор встал со своей кровати, садясь рядом с Дазаем. Тот всегда сидел в углу камеры на полу, облокотившись о стену. Осаму мазнул взглядом по появившемуся рядом Достоевскому. Он ведь не отстанет, пока не получит своё, и хоть на стену лезь, а деться некуда. — Правда, — Дазай не знал, что может быть хуже в данной ситуации: выбрать правду или действие. В итоге сошёлся на том, что так Достоевский хотя бы не сделает ничего калечащего. — Интересный выбор, Дазай-кун, — он сделал вид, что задумывается. На самом деле уже давно всё решил, и это знали оба из них, но без разыгрывания спектакля Достоевский не был бы самим собой. — Когда ты в последний раз любил? Осаму подозревал, что он спросит об этом, и Фёдор был последним человеком, с которым хотелось бы вообще говорить на эту тему, но отступать слишком поздно. — Четыре года назад, — он всё ещё не смотрит в сторону Достоевского, но знает, какое выражение лица на нём вырисовалось: мерзкая широкая улыбка, контрастирующая со стеклянным взглядом. — Дазай-кун, мы играем не в ложь или действие. Ты выбрал правду, а сказал почему-то не её, — Фёдор наигранно сделал грустное лицо, Дазай не видел — знал. — Если ты знаешь правду, то почему, блять, спрашиваешь? — он нашёл в себе силы повернуться в бок. Его начинало колотить изнутри, рядом с Достоевским он всегда казался слабее и уязвимее, словно тот чувствовал, на что давить. — Ну, ты же, вроде, не глупый. Конечно, чтобы услышать это от тебя, — Фёдор сжал запястье Осаму, привстав с пола, чтобы оказаться ближе к его лицу. Пальцы Достоевского всегда напоминали Дазаю паучьи лапы: такие же тонкие, длинные и блядски противные. — Не услышишь, — всё ещё хотелось сохранить оставшиеся крупицы гордости, которые Достоевский так тщательно выламывал и с ювелирной точностью растаптывал каждый раз, чтобы точно не осталось ничего, кроме осколков. Он почувствовал паучьи лапы у себя на челюсти. Его голову развернули без его желания, но он и не сопротивлялся, хотя взгляд до сих пор не оторвал от противоположной стены. Осаму знал, что когда-нибудь сломается, но надеялся, что этот момент наступит не скоро. — Посмотри на меня, — нет, какие там паучьи лапы, Достоевский — ебаный дементор, потому что от него идёт склизкий, пробирающийся под кожу холод, и одновременно с этим Дазай ощущает, что все его внутренности выковыривают по очереди, обсмакивая и опустошая. Чем дольше они так сидят, тем больше Осаму походит на куклу: такой же полый и безвольный. Хуже уже не будет — он думал так перед тем, как перевёл взгляд на Достоевского. Значит, это люди чувствуют, когда твою душу выворачивают наизнанку и рвут на клочья? У Дазая не осталось сил, чтобы что-то произнести вслух. Да и незачем — Достоевский всегда знает наперёд. — Ты такой смешной, — он всё ещё держит лицо Осаму и, кажется, не собирается отпускать, — Во имя Господа, вы все такие смешные, — Фёдор глухо смеётся. Это больше смахивает на нечеловеческое клокотанье, да и сам Достоевский на человека-то особо не тянет. Он приближается к уху Осаму, и тот готов поклясться, что выполнил бы что угодно, лишь бы Достоевского отодрали от него и сделали так, чтобы он никогда не появлялся в его поле зрения. — Я знаю про тебя всё. Дазая воротит. Ещё слово и его вывернет прямо тут. Язык Достоевского прошёлся по скуле, обжигающе. Осаму попытался дёрнуться, но тот и не думал ослабить хватку — наверное, на челюсти останутся синяки. Может, Фёдор и не дементор вовсе? Змей, окатывающий огнём, который доходит до всех внутренностей и выжигает клеймо у него на груди и рёбрах. На сердце. — Ты же этого хотел? — Фёдор цепляет пальцем бинт на шее. — Убери, блять, руку, — сдавленным шёпотом, единственное, на что хватило сил. Дазая унизили и раскатали по полу. У Достоевского глаза отдают фиолетовым, как рентгеновские лучи, и просвечивают так же. — Ты это представлял в своих влажных снах? Или может мне раздеться для правдоподобности? Могу и трахать начать. — Завали хлебало, — надрывно. Это оказалось больнее, чем Осаму представлял. Он знал, что Достоевский — демон, кровожадный и безжалостный, с которым каждое мгновение надо быть начеку, он знал это, и всё равно продал ему свою душу. Достоевский манил в свои сети, завязывал верёвочки на каждой конечности и управлял, как марионеткой. Дазай изначально понимал, что все действия Фёдора имеют одну цель — сделать больно, нащупать слабое место и вставить туда нож, но всё равно погряз в пучине. Позволил делать с ним всё, что тот только пожелает. — Как скажешь, — губы Достоевского легли на его. На лице Фёдора лишь насмешка, и Дазай понимал, что виноват сам. Его трясёт от отвращения к себе, но заставить Достоевского отпрянуть — выше его сил. Он обмяк в его руках, позволяя ломать так долго, как он только захочет. Шея, ключицы, предплечья, тазовые кости — Фёдор был везде, помечая собой всё тело без остатка. Осаму задумался: действительно, это ли не то, чего он хотел? Близость, касания. Но нет же, Дазай как открытая книга перед Достоевским, и он уверен, что тот видит, как самого Осаму воротит от своих же чувств. Как он пытается их зарыть так глубоко, чтобы никто не достал, но Достоевский откопал. Откопал, чтобы начать мучить. Внезапно Дазай почувствовал пустоту: наигравшись, Фёдор отпустил. Спрятал свои сети, делая вид, что похож на человека. Места, которых он касался, жгли, словно там открылись язвы до костей, а во рту всё ещё была не его слюна. Дазай прижался к стене, обессилено откинув голову. Хотелось начать тереть кожу до мяса, только чтобы не осталось ни одного миллиметра, помнящего руки Достоевского. — Ты проиграл, Осаму. Да, Дазай проиграл, потому что у него был лишь один шанс одержать победу, и он его упустил, влюбившись.