Общайся у нас в телеграм-канале
Присоединяйся!

Отвёртка

Джен
PG-13
Завершён
22
автор
Размер:
3 страницы, 1 часть
Описание:
Примечания:
Публикация на других ресурсах:
Разрешено только в виде ссылки
Награды от читателей:
22 Нравится 5 Отзывы 3 В сборник Скачать

🍊

Настройки текста
Когда мы разбились, нас было четырнадцать. Глупое какое-то число. Недостаточное. Избыточное. Я перебираю страницы и не нахожу на них знакомых букв. Текст набран на древне-арамейском. Язык, на котором не печатали книг. Огромная, как круизный паром, женщина с блестящими каштановыми волосами садится напротив меня за столик. Она курит сигарету в мундштуке, похожем на рог единорога. У меня болят глаза. У меня болит тело. У меня болят отсутствующие воспоминания. Когда мы разбились, её точно не было на борту. Она смотрит на меня с жалостью. Её взгляд прожигает в моем лбу дыру. Под ее взглядом крошатся зубы. — Мой папочка так тебя и не полюбил, правда? — она выдыхает мне в лицо струю дыма. Во рту возникает фантомный привкус. У её папочки была длинная трубка. Я помню ее запах. Её форму. Нет, он не был никому никаким папочкой. Мамочкой. Он был монстром. Он был мужем её отца. Но её не было с нами на борту. Откуда она вообще меня знает? У меня на шее болтается отрезанный мизинец. Оберег на счастье. Оберег от сглаза. Инструкция к оберегу была написана на древне-шумерском. На нем не печатали книг. Она щурится и достает колоду: — Сыграем? В колоде не хватает тридцати семи карт. Потому что нас было четырнадцать. Меня там вообще не должно было быть. Я же ушел. Потом вернулся. Зачем я вернулся в это заведение? Здесь наливают или только зажигают свечи на столах? От них пахнет солью и пОтом, от них пахнет кровью. Кажется, я прокусил губу, глядя, как она мешает колоду. — Один мальчик упал за борт, и их осталось тринадцать, — сказала девушка. Из-за своих габаритов она выглядела старше, но ей было едва ли восемнадцать. Возраст согласия. Возраст затмения. Кого она затмила? Я не помню, чтобы она была с нами, но мне хочется вцепиться ей в горло и кричать от ужаса. Кажется, мне хочется просить у неё прощения. Кажется, я ни в чем не виноват. Один мальчик стал писателем. Я видел его книги. Я видел его лицо. Мне хотелось… Мне хотелось, чтобы он уложил меня на лопатки и сделал что угодно. Он уложил на стол книжку, разгладил форзац и написал автограф размашистым почерком. Кажется, я не умел читать. Его книги печатают на любом языке. — Мой папка просто свалил невовремя, — хмыкает она, снова выдохнув дым. Один мальчик сошел с ума, когда её папка невовремя свалил. Они так безнадёжно женаты, что он не помнит собственного имени. Зовет себя уменьшительно-ласкательным. Как чертова собака. — Один мальчик любил собак, но ему запретили заводить их на корабле. Откуда ты знаешь, тебя же там не было, — хочется закричать мне, но я молчу. — Один мальчик был девочкой. А может, и не был. У этой девочки вместо языка был кинжал, и всё вокруг нее становилось открытой раной. У нее и вместо пальцев были кинжалы. У нее и вместо сердца… — …была бирюзовая серёжка. Ты прослушал, да? Один мальчик боялся кошек и сшил флаг с кошкой. Красиво. Я бы стал кошкой, чтобы не помнить всей этой сумятицы. Всей этой… каракатицы? Щупальца ледяной воды заливаются мне в уши. Меня там не было. Да нет, был. Мы все там были. Её папаша вернулся, они все вернулись. Девочка-мальчик целовала меня в щеку, когда проиграла в карты своему парню. У меня болела нога и сердце. У меня не было сердца. У меня не было. Меня. — Один мальчик заговаривал птиц. В учебнике по истории описана эта история: в XVIII веке Пиратская Республика отбилась от британского флота благодаря нашествию чаек. Они кружили над кораблями, драли паруса и гадили на головы офицерам. Республика смогла подтянуть свой флот и потребовала независимости. Мы не дожили до того дня. Мы все разбились в этом бою. Мы разбились о скалы, потому что погас маяк. — Один мальчик любил другого мальчика. И у него была подкова на счастье. Как думаешь, он был счастлив? — она щурится, глядя на меня в упор. Её губы обведены жирной помадой непонятного оттенка, что-то между розовым и телесным, что-то вроде экрю и пурпура одновременно, так не бывает, не бывает пиратов в шелках, шелковых пиратов. Пиратов не бывает. У нее осиная талия и огромные, необъятные бедра. Таких, как она, называют плюс-сайз, но она несет себя сквозь волны эфира так уверенно, что её не называют никак. Она может перейти море пешком и даже не оглянуться. На древне-еврейском её бы звали Геуллат. — Один мальчик любил взрывы и платья, — говорит она, переворачивая карты. На ней платье, похожее на взрыв. Если бы атомная электростанция взорвалась, она бы пришла и стояла посреди эпицентра, одеваясь в его смертное сияние. На мне кожа, и она кажется черной в свете свечей и в ярости её глаз. Один мальчик был тихим и внимательным, и я слишком хорошо помню его лицо, он никогда со мной не спорил. Конечно, он первым поддержал бунт против меня. Не то чтобы я был когда-то капитаном. Не то чтобы капитан кого-то спас. Всех спасли птицы. Все умерли из-за птиц. Они кружили в небе такой плотной стеной, что свет маяка невозможно было разглядеть. Мы разбились о скальные уступы, мы могли бы рухнуть в пропасть, но пропасти не было под нами, только камень-камень-камень, когда она поднялась на дыбы, как бешеный единорог, и впечаталась брюхом в их стену. — Один мальчик хотел поставить пьесу. У него даже марионетка была. У него не было половины зубов, и девочка-мальчик со смехом рассказывала мне на ухо, как они искали для него апельсины. Ненавижу апельсины. Ненавижу слова, которые кидаются врассыпную, как тараканы. Клинок, лезвие, выпад — понятно и просто. — Ты всё еще дерешься? — спрашивает она таким тоном, словно ей интересно. — Нет, только тренирую, — отвечаю светским тоном. У меня болят руки, но я все ещё достаточно владею языком, чтобы доступно объяснять. Один мальчик хорошо готовил, и мы ели именинные торты каждый грёбаный день. Не было такого. Но могло бы быть. Один мальчик был врачом и лечил нас от депрессии грибами. Грибным соком. Чем-то подозрительным. Я пил его литрами и забыл свою любовь. Забыл, что у меня болит сердце и мизинец застрял в горле. — Ты думаешь, кто виноват? — говорит она так, словно язык для нее неродной. Её не было с нами. Я бы запомнил. Она целует меня, и у её поцелуя вкус корабельной смолы. Её волосы на ощупь как канаты. Ее грудь как капитанская каюта, в которой нестерпимо воняет сексом и пряностями. Её бедра как пушки. Мы стреляем. Чайки бросаются врассыпную. — Ревендж, — выдыхаю я ей в рот, и она улыбается лукаво, облизывая мои губы. — Блядь, чувак, ну только сдохнуть-то тебе и не хватало для полного счастья, — раздается у меня над ухом. В голове звонит поминальный колокол. Отдача от пушечного выстрела. Волны плещут о борта. Я вспоминаю имена. Эдвард поднимает меня на ноги и тащит вниз. Внизу летописец летопишет, улыбаясь мне сочувственно. Мой рот дергается в ответной улыбке, усиливая боль. Джим держит меня за руку, пока Роач зашивает огромную рваную рану где-то у меня на башке. В ушах заело визг чаек и проклятия британцев. Гребаный капитан гребаного корабля-торта приносит мне влажный компресс на лоб. Я вспоминаю, что мы еще живы.
По желанию автора, комментировать могут только зарегистрированные пользователи.
Права на все произведения, опубликованные на сайте, принадлежат авторам произведений. Администрация не несет ответственности за содержание работ.