Тени святых

По миру, по всем берегам Истиноморя бродили легенды. Тихим шепотом они летали над крутыми склонами гор, терялись где-то в треске ночного костра. В них верили. Ими жили. Поверьями, переливчатыми балладами бардов о том, что Заклинательница Солнца когда-нибудь появится. Что она воссияет над опустошенными полями Равки, рассеивая, уничтожая Каньон, сотканный из лоскутков тьмы, страха и воплей волькр. Что она воплотит в себе надежду на спасение наций, далеких от разделенного государства, что станет новой святой, новой звездой в потрепанных книжках сырых библиотек храма. Алина любила эти истории. Любила, когда Ана Куя становилась не такой раздражающей старухой, какой она была, и уделяла крохи внимания детям, рассаживая тех в комнатке, походящей на склад, рассказывала истории. Учила их. Алина прятала лохматые, ломкие, белые пряди в пучок, облокачивалась на Мала и слушала. Упивалась этими небылицами. Они были не просто надеждой, мечтой скорее. Такие складные, такие красивые, такие, чтобы дать человеку растрепанный кончик ниточки, соломинки, чтобы он перестал плакать, чтобы строил планы на завтра. Эти поверья были почти утопичными. Спасительница, воплощение Солнца, новая Санкта. Алина скрывала улыбку в худощавых руках, прищуривая глаза, когда ее неизменный спутник пихал ее в плечо, потому что девочка мешала слушать своим смехом. Истории-то были не смешные. А Старкову веселило. Она убегала на луг, падая под пасмурным небом, играя солнечными зайчиками на своих пальцах. Небылицы. Просто чушь. Не будет восхождения, не будет пира в ее честь, не будет знамен, искрящихся золотым. И Каньон останется. Ну или нет. Она пока не знает. Алина переворачивается, катается по лугу, по сухой траве, срывая василек. Санкта-Алина звучит некрасиво. И неправильно. Плохо. Не для нее. Ни для кого вообще. Стать святым — проклятье, что раскрывалось еще при жизни, добивая людей. Поистине выдающихся людей. Она знает, она видела. Как падала на колени Елизавета, после облаченная в розовые стебли, как слеп Андрей, запертый в кованное трусами железо. Как Илья, ее создатель и убийца, ее благодетель и мучитель, был утоплен вслед за дочерью. Страх, присмыкающийся, ползучий, вязкий, не щадил никого: ни отказников, ни гришей. Ни целителей, ни солдат. Святых убивали. Их боялись, отвергали. А после на коленях им — сотканным в иконах, сокрытым в сырости храмов — молились, разбирая на кости. Из жизни в жизнь, из отрезка ленты времени, вьющейся, непредсказуемой, в новый, Алина жила. Сначала было рождение. В Кеттердаме, во Фьерде, иногда и в стенах Ледового двора, в Новом Земе, в Равке. Иногда ее любили, иногда нет; ее растили, ее бросали; с ней дружили, ее ненавидили; она была бедной, богатой, красивой и не очень, с глазами искрящихся в луне лесов, с веснушками, с бледной и смуглой кожей. Волосы у нее всегда были белые. Седые, говорил кто-то, всегда был этот кто-то, где бы она ни родилась. Но она знала, это не серость старости и опустошения, то было серебро, чистый свет, не искаженный небом и облаками. Она путешествовала, по Истиноморю, с пиратами, она взбиралась на горы Шухана, танцевала в клубах Керчии, иногда возвращалась к родителям, если помнила, кто они вообще в этот раз. Алина привстает, облокачиваясь на иссохшую землю Керамзина, смотрит, как Мал бежит к ней, жалуясь, что она его бросила. Ох, знал бы он, скольких людей она на самом деле бросила. Потому что ей так-то плевать на Каньон. Это было не ее проблемой. Что бы там не говорили глупые, инфантильные сказки каких-то монахов, верящих в чудо новой звезды, ей плевать на Каньон. Ей лишь чуточку интересно, правда ли что Дарклинг, нынешний генерал Второй армии, наследник тьмы? Может ли быть, что он такой же, как она? И просто несет в себе скверну сквозь жизни. Что, может, он чуточку более ответственный, более любящий свою страну, что рвется ей помогать? Ответ однако она не искала. Она хотела жить отказницей, потому и согласилась на глупую затею мальчика, от которого веяло чем-то родным, сладким, вкусом далекого-далекого, ее первой жизнью, когда еще она встретилась с Багрой — женщиной, что упрямо смотрела вперед, ворчала, но ласково целовала темноволосый сверток у себя на руках. Но проблемой ее нынешней жизни стало то, что она была Алиной Старковой. И что ей нужно было идти воевать, что ее по дурости распределили в этот скиф, что Мал — отголосок того окутанного мутной дымкой времени прошлого. Дарклинг ведет себя надменно, уверенно. Он бы провел ее — при другом исходе, ненаходящем свое место в звездах — своим жалостливым рассказом, темными глазами, легкими, дрожащими от предвкушения прикосновениями. Его проклятье было в том, что он не умирал. Не хотел, правда что, но и не умирал. А она — вереница бесчисленных имен — продолжала проходить через смерть и возвращаться. Алина сидит на кровати в этом дворце, в прихоти короля, и смеется. Она хохочет в голос, играя светом, решая на этот раз повеселиться. Все равно это не закончится. Пока жива тьма — жив свет. В глазах Багры все тот же упрямый огонь, и шепот тьмы, родной, мягкий, приятный. Алина обнимает ненавистную всем учительницу, расслабляясь от хрупкого звона скверны, что раздается изнутри. Илья — одержимый безумец, пылящаяся икона и забытый гриш — создал их двоих. Родилась Багра, и где-то в другом конце страны закричала младенцем она. Тьма не может существовать без света, и наоборот. Древняя отстраняется, в горле застывают слова-воспоминания, першит сожаление, потому что Алина никого спасать не будет. Только себя, свою скуку, и может, совсем чуть-чуть, Дарклинга. Вместе им весело. Морозного оленя она разламывает щелчком пальцев, обращая того в пыль прямо перед глазами Александра. Усилитель ей не нужен. Алина обхватывает мягко, словно светом солнечным, его шею, приближаясь. Его губы сухие, до странного нежные. А еще она закрывает глаза, чувствуя искры и связь где-то внутри. Александр пахнет тенью, ночью и еловыми ветками под хлопьями снега. Он на вкус как нечто невероятное, как ее личный усилитель, как глоток свежего воздуха после затхлой жары. На пол летят корабли, летят армии. Они все ничто перед танцем света и тьмы, что ждали друг друга веками. Карта драгоценной Равки смещается, никому не нужная. Александр улыбается, танцуя поглощенными мраком демонами в глубине глаз. Алина щурится, смеется, будто не замечает, будто не она сама подбирает им ноты. Им хорошо. Они не принадлежат друг другу ровно настолько, насколько и нуждаются. Она играется, захочет, через каких-то пятьдесят лет все исправит — что такое полвека перед глубинной вечностью. Отпрыск Ланцовых пытается как-то им противостоять, но все знают: это бесполезно. Он падет. Падут все, сотрутся в пыль. Александру — Императору теперь — весело. Он поставил на колени не страну — континент. Наслаждается властью, одаривая Алину всем, чем она захочет, будь то изумруд, морское чудовище, летающий корабль или жар-птица в клетке. Алине нравится, Алина плавится под чувственными прикосновениями, под ярким солнцем, Алина гладит мягко Мала по щеке, обещая тому свободу, Алина зовет к себе в покои девушек-гришей, обсуждая сплетни. Алина живет. Ну как, проматывает очередную жизнь. И смеется, заливисто, громко, как и в детстве, над глупыми небылицами, уже пыльными под стопками других толмутов. Не бывать ей Санктой. Алина — это Сол Императрица.