Выжечь из сердца

Беглые тени свечей дрожат и бегают по высоким стенам. Из окон на пол спускается приятная неполная темнота. Во всем огромном здании Винокурни тихо так, будто никого и нет, но присутствие ощущается в каждой теплой тени, в каждом массивном обжитом кресле. Дилюк сидит в большой комнате — бывшей комнате отца. Его взгляду представлена сотня, наверное, картин и фоторамок, рисунков, в том числе даже детских. Не каждый из них подписан, но несложно угадать, какой из них принадлежит чьей руке. Он узнал бы твердость, но в то же время ловкость и изящество Кэйи в любом его творении, даже если бы совершенно не имел наводки. В комнате прохладно, и тепло первого этажа, накопленное за весь день работы, медленно уходит из здания. В коридорах воет ветер и шумят незакрытые по рассеянности обитателя окна, и под дверь просачивается ледяной сквозняк. Но это никак не портит итак мрачного настроения Рагнвиндра, а просто навевает легкую томящую тоску. Он пришел в эту комнату, чтобы почувствовать снова Кэйю, но все, что сейчас мог сказать, — это то, что он виноват. Ужасно виноват. И вины своей он искупить не может. Это просто невероятно, да и, кажется обычно, что и не нужно. Достаточно только знать, что между ними стена, которую они оба — да, Дилюк знает, как, наверное, и Кэйа, что не только он один виноват во всем, что произошло и происходит, строили вместе, очень горячо и необдуманно, но в то же время навсегда. И от этого не больно. Больно было тогда, раньше, когда случилось многое и сразу, когда и сердце, и голова находились в ужаснейшем смятении. От этого просто холодно. Смешно. Грустно, что смешно. Хотя разве с ним бывает не холодно?.. Разве его не окружает толстый лед, кажущийся таким невинным и легко поддающимся из-за своей прозрачности, но в то же время полностью уже его одолевший? Разве возможно отнять руку от этого льда, если уже притронулся, хоть и больно до судорог в распухшей ладони? Дилюк хочет видеть сквозь этот лед. Он хочет знать, как его сломать. Как кольнуть его, чтобы пошла, пусть и неглубокая, но первая трещина? Может, стоит попробовать его растопить горячими поцелуями и объятиями, и пускай болят ребра и замерзают губы, пускай в голове разбегаются дорожки огня от лба, крепко прижатого ко льду? Но, чувствует скованное сердце, этого недостаточно. Больно. Ладонь крепко сжимает подлокотник кресла, и мужчина, проиграв, отворачивается от рисунка, на котором грубо начиркано детской рукой нечто с красными паклями. Как глупо. Он ничуть не лучше этого ребенка, которого видит и чувствует в каждом сантиметре этой комнаты. Он чувствует его даже в этом кресле, и от этого хочется что-то сделать. Предупредить. Как вообще все это ничтожно глупо, все! Ведь в мире столько людей! Почему именно Кэйа, человек, итак принесший в его жизнь столько радости и волнений, столько открытий, вдохновения и даже самопознания, подаривший ему столь глубокое и убежденное разочарование, горе, боль и слезы, почему именно он до сих пор волнует его душу так? Так, что иногда, кажется, алым пламенем затмевает взор при его появлении — и это даже не от ярости, давно припавшей и уже неведомой. Так, что он не может отпустить стакана, когда его мысли заходят вдруг глубоко и не туда, иначе все тело ослабнет и повалится на пол в душащих судорогах. Так, что он не может вспомнить хоть минуты покоя и равновесия, кроме как обретенного — смешно ли! — гнусными мыслями о его незабываемых глазах, лице и теле. Его тело!.. Как Рагнвиндр жалеет, что он упускал его! Как жалеет, что был застенчив и глуп, не желал идти на поводу у чего-то неправильного, рождающегося в воспаленном полудетском сознании. Ведь этого теперь не исправить!.. Тяжелый вздох сам вырывается из груди. Алые глаза поднимаются на стену вновь, оглядывая ее целиком затуманенным взором, не видя и не желая больше видеть. Как бы он мечтал уничтожить Кэйу… Уничтожить, сжечь, чтобы тот кричал от боли и удовольствия. Уничтожить, подарив покой и растопив лед вокруг его безжизненного прекрасного тела, затушив его чудесный взор носком ботинка, не прощаясь и не смея прощаться. Это было бы так просто! И так страшно, невозможно, безумно. Да, он, похоже, безумен. Всегда был безумен. Но ведь безумцы неспособны видеть свою болезнь? Что ж, значит, он другой. Но он больше не может терпеть своего безумия, по ночам съедающего каждую клеточку мозга, а днем грызущего его тело, делая его все жальче и слабее. Как он рад, что он безумен, впервые рад! Как он рад, что смог найти ответ, пусть и не на самый главный вопрос, но на лишь малым менее значимый. Он может теперь ответить, что ему делать, как ему жить. Он твердо знает ответ и не боится, как застенчивый ученик за партой, корящий себя позже, дать его во всеуслышание. Он готов слышать этот ответ и принимает его с улыбкой, с горящими глазами и приоткрывшимися белоснежными сжатыми зубами. Он уничтожит себя. Пусть это будет больно. Не ему — он сам никогда не боялся физической боли. Пусть это будет больно тому, кто, как и он сам, виновник его гибели уже столько лет. Пусть будет больно Кэйе. О, ему будет очень больно! Он скорчится и задавится от этой боли! И он будет с ней жить. Как же он чертовски слаб… По-детски слаб, ей богу. По-детски… Дилюк сжимает челюсти до боли и хруста и поднимается из глубокого красного кресла. Его рука задевает стакан, и то падает на пол, жалобно брякнув. Как же это не имеет значения! Расширив свои глаза и смотря безумно, Рагнвиндр приближается к стене. Его взор уставлен на рисунок — на тот самый, на котором изображены два псевдочеловека с алыми паклями и маленький человек с синими. Красивый рисунок. Его чертовки жаль, но ничего не поделаешь. Веки мужчины подергиваются, а зубы принимают страшный оскал. Дилюк прижимает палец к разрисованной бумаге, прямо к лицу синеволосого, и она загорается так легко, будто на это не надо никакого усилия. Горло сжимает в спазме, и Рагнвиндр издает задавленный полустон-полухрип, глаза застилаются слезами боли и несчастья. Он уже не видит и не чувствует разрастающегося пламени. Он видит только одно. Какой же ты чертовски красивый. Какой же ты чертовски глупый и слабый. Как же ужасно ты меня погубил. Народ, живущий вблизи стен Мондштата, выходящих на Вольфендом, медленно собирается перед воротами, некоторые умудряются попасть на гигантскую стену. Они любопытно созерцают громадный пожар. Его уже не остановить, и их бездействие никак не губит ситуацию. В толпе шелестят разные толки и вопросы: «Неужели там никого не было?», «Что же будет теперь с вином — все ведь сгорело?». Стража лениво отталкивает людей, лица которых озаряются далеким пламенем. На это неинтересно смотреть.