За закат

      Королева в изгнании... Такая ассоциация возникла у Глеба, когда он впервые увидел ссыльную одноклассницу Саши Панкратова и был ей представлен. Изящная, не рабоче-крестьянского замеса, держалась с ними открыто, просто, но говорила мало и улыбалась с тихой грустью, причину которой Глеб поклялся выяснить у Александра. Сама - красавица, но иной породы, чем эффектные столичные номенклатурные дамочки, с которыми Дубинин не раз за тридцать лет имел удовольствие встречаться. Тонкая, благородная, и имя под стать, царское - Елена... Как у царевны из сказки или мифа. Её не могла изуродовать страшная роба железнодорожницы, но всё равно Глеб ненавидел эту униформу. Пусть бы кто угодно из местных уфимских баб носил ватник и платок, но только не она! Чем-то мрачным веяло от этого серого тряпья, точно от савана... Часто Глеб представлял, как бы выглядела Лена Будягина в вечерних туалетах. Почему-то он был уверен, что раньше Лена носила чёрные шелка - не траурные, но по-заграничному элегантные. Но особенно Глеб хотел бы увидеть молодую женщину в белом.       Как бы ни проклинал молодой музыкант судьбу, столь несправедливую к дочери опального большевика-дипломата, образованной девушке с блестящим воспитанием, которая теперь таскает шпалы, едва ли не тяжелейшие её самой, а всё же был счастлив, что их жизни пересеклись в одной точке. Печальная история Лены неприятно поразила Глеба; в их с Сашей беседах имя девушки фигурировало почти всегда. Мрачный, подавленный Глеб преображался, когда Будягина приходила по субботам в гости. Улыбался, шутил за троих, радуясь, что вызывает ответную улыбку на её лице. Панкратов догадывался, что приятель испытывает к Лене нечто гораздо большее, чем просто сочувствие к её нелегкому положению, но из деликатности не комментировал. Дела сердечные - это всегда дела двоих. А Глеб и сам не спешил до поры делиться сокровенным.

***

      В один из субботних вечеров, проводив подругу до барака, который почти никак не освещался (хоть и лето, темнело поздно, но всё же), Саша и Глеб устроили традиционные холостяцкие посиделки на кухне. Это при девушке они сдерживались, не позволяя себе ничего, кроме символического, чуть губы смочить, глоточка вина; а хотелось сбить накал душевной горечи прозрачной, как слеза, крепкой русской водкой, которая позволяла худо-бедно мириться со страшной реальностью. Глеб заговорил, сжав ладони в замо́к: - Ты знаешь, дорогуша, баб у меня было без счёта, не монах я, а когда смотрю на неё, то сердце обрывается от восторга, и всё, что я могу желать, единственно возможное, что приходит в голову - разве что руку поцеловать! Такая женщина... Грош цена всей этой сраной идеологии, если кухарка призвана государством управлять, а леди шпалы таскает и забивает сваи! Сама играет на рояле, три языка иностранных знает... Ну куда там поднимать что-то тяжелее нотного сборника! Такое меня зло берёт на её начальников; трясутся, суки, за свои шкуры, чтоб только не быть уличенными в сочувствии к врагам народа... Ну а какой же из неё враг? Смешно! И какая миру польза от этих держиморд? А такая дама, такой светлый человек, должна погибать. Почему, Саша, она отказывается перейти к нам в клуб? Ведь рыба ищет, где глубже, а человек - где лучше, сам понимаешь. - Знаю, Глеб, и Ленку давно знаю, - проговорил Панкратов, доставая из кухонного шкафа блюдо с отварным мясом. - Хорошая она, но не от мира сего. Долго она жила за границей (дипломаты же!), потому к ней, видимо, вся эта грязь и гнусь сталинщины не пристаёт. Доноса она никогда не напишет и на подлость на пойдёт. А от занятий музыкой отказывается, потому что не ищет лёгких путей. Говорит, что её падение - это всё расплата за грехи отцов-большевиков. Революция ведь не в белых перчатках делалась, не могла быть бескровной. - И за это я её уважаю ещё больше. От дочери Будягина, впрочем, трудно ждать чего-то другого, там старая ленинская закалка, идейность! Но здесь другое, она святая. Мученица... А так хотелось бы избавить от всех этих мучений, взять хоть половину её проблем на себя! Но всё, что я могу, разве что проводить в темноте до барака или в комнате чего наладить. Мелочи. - Любишь?       Глеб не ответил. Саша, тем не менее, понял товарища без слов. - Сейчас я, может быть, поступлю некрасиво и расскажу тебе нечто важное. Знаешь же, что сын есть у Лены? - Ну да, конечно, но без подробностей, - нахмурился Глеб. - Не думаю, чтобы Лена оказалась замешана в чем-то непристойном. - А папашка ребенка в НКВД служит. И на судьбу матери и дитя если и сможет повлиять, то не с лучшей для нее стороны. - Твою мать!! - ударил Глеб кулаком по столу, отчего рюмки жалобно звякнули. - Только не говори, что силой взял, или мне сейчас захочется убить, неважно кого.       Саша грустно улыбнулся. - Не скажу, там другое. Она его любила, сколько мне помнится. - Ты что, знаешь его? - зрачки Глеба расширились, отчего голубые глаза его стали казаться по-восточному чёрными. - Как же не знать, нас семеро из одного круга, вместе в школу ходили, росли, - вздохнул Панкратов, вспомнив прежнюю компанию. - Мда, дела... Ты говоришь, она любила его. Ну, а он что? - обманчиво-равнодушно спросил Глеб. - А он... Помнишь, как у Пушкина: "В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань"? То-то и оно. По-своему, может, был привязан, Лене все симпатизировали, но злился, что не ровня Будягиным, и злость эта и на неё в том числе падала. А она прощала... Ну А ты, если что, не упоминай в разговоре с Леной, что знаешь. Дело-то деликатное... - Не сомневайся, дорогуша. И почему это столько горестей падает на тех, кто меньше всего подобного заслуживает?.. - Я не знаю. Ну а ты, приятель, если любишь - увези её.

***

      Глубинная, зауральская часть России никогда не поражала жарой, но всё же было лето, и Лена вышла прогуляться в платье с обнаженными руками. Глеб зачарованно разглядывал тонкие кисти, казавшиеся ему совершенством. Хотел взять хотя бы под локоть, но не решался. Однако такой случай всё же представился. Молодые люди шли по дороге и остановились у небольшой, но глубокой лужи, которая осталась после недавнего дождя. Глеб перешагнул препятствие и протянул ладонь девушке. Елена не отвергла любезность и шагнула следом. Мужчина нащупал твёрдые уплотнения на девичьей ладони, перевернул руку к свету и нахмурился. Огромные красные мозоли, какие бывают у людей, занятых на тяжёлой физической работе без какой-либо защиты. Вспомнил, что спрашивал Панкратов у подруги: "Рукавицы хоть тебе выдают?" - Леночка... Не жалеете себя, - с горечью проговорил музыкант. - Вам предназначено ноты носить, а не железо! Почему вы отказываетесь от работы, какая больше пристала вашему образованию и воспитанию?       Лена грустно улыбнулась. - Всякая работа важна, - ответила она. - А здесь нет лишнего внимания к дочери Будягина. А сфера культуры, выступления - это всегда публичность. - К вам всегда будет внимание, и вовсе не потому, что вы дочь Будягина, - Дубинин сделал комплимент и с удовольствием отметил, как девушка порозовела. Дошли до небольшой лавочки, закрытой с одной стороны высокими кустами сирени. - Наверно, весной здесь красиво, - беззаботно сказала Лена и присела. Глеб опустился рядом, не выпуская её руки из своей, и девушка отчего-то не противилась...       Помолчали. Оба чувствовали необычность момента. Лена своим женским чутьём понимала, что нравится Дубинину, замечала, как радостно блестят его глаза, когда она разбавляет их с Сашей мужскую компанию. Её трогали постоянные небольшие знаки внимания Глеба, начиная от подобранных с большим вкусом букетов полевых цветов (других в Уфе не найти) и заканчивая мужской помощью в бараке - наладить что-то из техники. В каждом его жесте сквозила неподдельная забота и желание сделать участь ссыльной хоть чуть-чуть комфортнее. Лена давно симпатизировала другу Панкратова, но после мучительного романа с Юрием не решалась связывать свою жизнь с новым человеком, тем более, в состоянии полной неопределенности относительно своей судьбы. - ...Я должен сказать нечто важное, - проговорил Глеб, и голос его звучал хрипловато, надтреснуто, как у человека, который очень волнуется. - Я запомнил вас с первой встречи у почты, и не было после того ни одной минуты, чтобы я не думал о вас, Лена. Признаюсь, много расспрашивал о вашей жизни у Сашки, и жалею, что меня не было рядом с вами в те годы, чтобы отвести все проблемы и трудности. Я жалею, что наше знакомство произошло при таких грустных для вас обстоятельствах, но радуюсь за себя, что так или иначе наши жизни совпали в одной точке. Потому что просто сидеть на этой лавке и держать вашу руку - уже большое счастье! Я знаю, вы испытываете ко мне добрые чувства, и если можете, то позвольте и себе быть счастливой! Позвольте вам помочь в этом. Я люблю вас, Лена, - очень серьёзно сказал Глеб. Он аккуратно отпустил руку своей собеседницы и смотрел вдаль, как солнце окрашивало небо в оттенки алого и малинового. Фигура Глеба казалась расслабленной, но внутри он был напряжён, боясь ответа. Первые слова Лены приободрили его. - Я верю вам, Глеб, и с вами я была бы счастлива. Вы мне близкий человек.       Обрадованный, Глеб продолжил: - Одно ваше слово, Лена, и вы забудете свои рельсы как страшный сон. Не для вас это, да и в бараке стукач на стукаче и стукачом погоняет. Уедем, вы сме́ните фамилию, а сына я уже считаю своим. Будягиной Елены не будет, а к Дубининой у властей интереса нет. - Но я не хочу стать причиной вашего возможного несчастья. Не те времена нынче, со мной встанете под дамоклов меч, - дочь казненного революционера покачала головой. - Надрываться на укладке шпал - вот настоящее несчастье! Несчастье - видеть вас в душном бараке, только что проволокой не обмотанном! Мы все под Богом ходим, но сколько нам отведено, давайте проведем как можно лучше. Поймите, Лена, вы не в ответе за свою фамилию, и имеете право на лучшую участь. Вы прекрасный человек, и я не могу позволить вам хоронить себя на железной дороге, когда можно играть на рояле и переводить. - По традиции, девушка в таких случаях отвечает, что должна подумать, - за шуткой Будягина пыталась скрыть смущение. Глеб не поддержал её настрой: - Боюсь, что времени на раздумья нет. Доходят слухи о новых арестах... Нам с вами времени могут и не дать, счёт может идти даже не на дни, а на часы. Вы симпатизируете мне, но полюбите, возможно, позже, а если нет - я не вправе неволить. Но себе не прощу, если не сберегу ту, кого люблю. Сделаю всё, что в моих силах. - Я смогла, - совсем тихо произнесла Лена, и Глеб вопросительно посмотрел на неё. - Я смогла полюбить вас, потому и беспокоюсь. - С ума сойдём каждый от собственного благородства, - рассмеялся Глеб и снова сделался серьёзным, положил ладонь на открытое место повыше локтя Лены, несколько раз провёл вверх-вниз, пробуя кожу на ощупь. Теперь напряжённой стала Будягина. Глеб притянул девушку к себе и крепко обнял, та покорно спрятала лицо на его плече. - Теперь самое время перейти на "ты", - сказал Глеб, чтобы рассеять повисшую между ними неловкость. - Да, надо бы, - глуховато отозвалась Лена, не поднимая глаз. - Нужно идти. Уже поздно.       В самом деле, солнце почти село, стало очень свежо, как всегда вечером. Глеб, уже не смущаясь, вёл Лену под локоть. Женщин у барака не виднелось (обычно они сидели на скамейке за разговорами или какой-нибудь нехитрой мелкой работенкой).       Замерли у дверей. - Не хочется тебя отпускать сейчас, - тихо сказал Глеб, наклоняясь и целуя Лену. Быстро коснулся губами уголка её губ и отстранился, лишь руки его лежали на плечах девушки, холодноватых от ночной свежести (от куртки Глеба Лена долго отказывалась, уверяя, что нисколько не замёрзла). - Приходи завтра, - так же тихо ответила Лена. - Буду одна, там и решим. Можете прийти с Сашей, - и скрылась в темноте барака, проведя напоследок кончиками пальцев по щеке Глеба. Он тут же прижал руку к щеке, стараясь удержать мимолётное, как взмах крыла бабочки, ощущение её пальцев, а затем медленно поднёс руку к губам, виновато, но счастливо улыбаясь...

***

      Это случилось почти сразу, едва только Глеб, убедившись, что никого из соседок Лены в воскресный день не осталось в бараке, присел на топчан рядом с девушкой и притянул ту к себе, намереваясь нежно поцеловать и не смея даже помыслить о чем-то большем. И уж тем более мужчине не могло прийти в голову, что настаивать на этом самом большем будет она, Лена. Глеб Дубинин, здоровый тридцатилетний человек, который всё же испытывал к девушке отнюдь не только платоническое благоговение, сразу смутился и стал отказываться. Он мягко, но настойчиво убеждал Лену, что не стоит начинать их новую жизнь так - в страшном сером бараке, на жёстких досках топчана, опасливо оглядываясь на дверь: не заскрипит ли? Успеют ли? Лена, однако, была непривычно тверда. Вчера, вернувшись с прогулки, она сказала себе: сейчас или никогда! Только перейдя здесь и сейчас эту точку невозврата, она будет готова начать строить будущее с человеком, которому верит. А иначе так и застынет в нерешительности, каждое утро надеясь: вдруг тучи пройдут стороной, и не стоит срываться с насиженного места? Как могла, Лена объяснила свою позицию Глебу, и тот согласился с доводами. Лишь прижал любимую к себе и прошептал: "Я запомню эти минуты".       ...Лена Будягина, молодая мать, отнюдь не была невинной, но только теперь поняла, каково это - быть с тем, кто не берёт властно, по-хозяйски, а напротив, старается как можно больше отдать, и сама себе казалась неопытной школьницей. А Глеб Дубинин, когда-то слывший дамским угодником, казалось, смущался даже больше, чем она, даже боялся лишний раз дотронуться до возлюбленной. Любовь Глеба казалась Лене настоящим подарком небес после неприятной истории с Шароком. О Юрии, впрочем, хотелось думать меньше всего. Но, может быть, стоило пережить ту неудачу, чтобы сейчас оценить настоящее счастье...       На часы никто не глядел. Но Лена, привыкшая быть бесконечно осторожной, выскользнула из объятий Глеба и стала натягивать платье. Глеб, как всегда, старался помочь даже в такой малости, как поправить воротник, и Лена улыбалась. Когда оба были одеты и ничто в комнате на свидетельствовало о недавних любовных утехах, Глеб заговорил, не выпуская ладони Лены из своих рук: - Одно из двух, Лена. Или уходить сейчас, пока никого нет, или ночью, когда все уснут. Лучше, конечно, сейчас, пока никто не видит; дорога каждая минута. Не дать им опомниться, когда последний раз видели! И вещей - самый минимум, чтобы не привлекать внимание. Мало ли, покататься решили! - Ну что же, я готова сейчас. Придется тебе, Глебушка, справлять мне новый гардероб, - рассмеялась девушка, прикидывая на ходу, что́ стоит обязательно забрать с собой. - Хотя и старый невелик. - Мне подождать тебя, пока соберёшь? Или хочешь одна побыть, мало ли... Попрощаться?       Лена задумалась. Есть женщины, которые к ней добры, но показываться на глаза сейчас никому нельзя, тут Глеб прав. А к этому месту она не настолько прикипела душой, чтобы ностальгировать и тратить время. - Пять минут, - только и сказала она. - Подожди меня у входа.       Когда Глеб послушно вышел на крыльцо и зажёг папиросу, Лена быстро побросала в заплечную сумку кое-какие дорогие сердцу мелочи и присела "на дорожку". Воспитанная в атеистической семье, Лена нашла глазами красный угол, где немолодая соседка держала небольшую потемневшую старинную икону. Только бы всё получилось! Последний раз окинув взглядом своё невеселое пристанище, ссыльная вышла, взяла Глеба под руку. - Идём, - решительно сказала она. - Только не оборачивайся, чтоб не пришлось возвращаться. - Идём. Попрощаемся с Сашкой, чтоб со спокойной душой уехать из Уфы.       Шли за бараками вдоль леса, где никого нельзя было встретить, кроме случайных грибников. По дороге не разговаривали, оба думали об одном: "Только бы получилось! Чтобы заночевать пришлось не в Уфе!"

***

      ...Когда Панкратов увидел друзей, то всё понял. Они с Глебом полночи проговорили, и сейчас Саша надеялся, что всё у близких ему людей получится. Пожал руку Глебу, похлопал по плечу. Приобнял Лену, с улыбкой покосился на приятеля - не ревнуй, мол. Присели, от чая не отказались. - Рад за вас обоих, - сказал Саша. - Вовремя соскочили, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, - постучал по сосновой столешнице. - Ленка, хорошо, что недолго думала, с Дубининым не пропадёшь! Тут или пан, или пропал. - Я напишу, когда обоснуемся на новом месте, - ответил Глеб и поправился: - Мы напишем. - Кто его знает, будет ли безопасно ли светить новый адрес... Но пока, может, Лена и права, не стоит лишнего страху нагонять больше, чем есть. В любом случае, надеюсь, что ещё услышу новости из Калинина. Городок спокойный, тихо-мирно. То, что надо! Сколько у нас в запасе есть времени? - Саша выразительно глянул на часы. - Минут десять. - Ну что же, долгие проводы - лишние слёзы, - и Панкратов первым поднялся, собираясь проводить будущую чету Дубининых.       Дошли до поворота. Саша порывался было остаться с друзьями до самого прихода поезда, но Глеб настоял, что лучше и безопаснее будет не показываться втроём: "Да и сам говорил, что долгие проводы - лишние слёзы!" Обняв напоследок Глеба, затем - Лену, которую задержал в объятиях чуть дольше, Саша развернулся и пошёл обратно. Обернувшись, увидел, как Глеб притянул к себе Лену за плечи и ещё раз порадовался за подругу. Панкратов не завидовал чужому счастью, но надеялся, что и в его жизни тоже оно случится.       ...Солнце медленно катилось на запад.