Последняя зима беззаботной юности

Наши объятия - маленький дом Дружба - крыша над головой. Мы наполним души мягким теплом, Утопая в нашей любви с тобой.

      На следующее утро новых синяков и ссадин на Джисоне не наблюдалось. Хёнджин внимательно осмотрел друга, но тот был таким же целым, как и вчера — то есть, всё ещё немного помятым из-за драки, но зато хуже он выглядеть точно не стал. Это избавило Хёнджина от камня, который огромным неприятным валуном свалился на его душу: за Джисона они все всегда переживали вдвойне; остальные тоже, вроде как, выдохнули, хотя Минхо, который имел привычку волноваться за друзей в троекратном объёме, так до конца и не успокоился. И не зря, может. Словно чувствовал — в конце концов, Минхо всегда был очень близок с Джисоном и очень хорошо улавливал все перемены в нём.       Джисон переживал. Не мог найти себе места, и его взгляд постоянно метался туда-сюда, словно он боялся увидеть что-то, — или кого-то. Хёнджин, конечно, сначала не понял причину его поведения, а потом вспомнил слова Сынмина: «Его отца будут вызывать в школу».       Хёнджин, на самом деле, не знал ничего точно о единственном родителе друга, но что-то внутри подсказывало ему, что Джисон переживает не просто так. От этого становилось не по себе: вечно весёлый, шумный, улыбчивый Хан Джисон вдруг стал удивительно тихим и угрюмым, испуганным до мурашек по смуглой коже и подрагивающих рук. Хёнджин пытался расшевелить друга, рассказывая ему какие-то незатейливые истории и пересказывая содержание последнего вышедшего комикса, который он успел прочитать, когда они гостили у Феликса, но Джисон только выдавил из себя слабую улыбку и вновь погрузился в свои мысли, утыкаясь взглядом в свою тарелку, еда в которой так и осталась нетронутой. Это, естественно, заметили все, и волнение тут же вновь прошлось общей волной по оставшимся пятерым подросткам — Хёнджин словно кожей почувствовал, как взметнулись их сердца, в которых растеклись переживания за общего друга. Вопросов они лишних не задавали — знали, что Хан не расскажет, потому что если бы хотел — они бы не смогли его заткнуть. Джисон редко становился таким — только если произошло или должно было произойти что-то очень серьёзное.       Хёнджина заражала апатия других, — Джисона конкретно, — и это пугало вдвойне. Пока Джисон сидел рядом с ним и ковырял вилкой несчастный остывший рис, отвратительные мысли-червяки начинали копошиться в голове Хёнджина, который пытался думать о чём-то хорошем — но получалось, если честно, просто ужасно. Неожиданное чувство вины перед другом начало грызть его с одной стороны, — он ведь и не виноват в этой драке, вроде, но случилась-то она из-за него, — с другой — навязчивые мысли о скорой смерти прорывались сквозь созданный им самим барьер из тёплой дружбы и доброты; в сердце трепетало волнение за друга. Беспокойство разрывало его изнутри, и он метался взглядом от одного подростка к другому, пытаясь понять, что ему вообще делать. Что им делать, и что делать Джисону.       Тёплая рука неожиданно накрыла его плечо, чуть сжимая пальцами его школьную рубашку, и между ними втиснулся Феликс; его не было на первом уроке из-за того, что он проспал, но, судя по всему, ему уже обо всём рассказали, — или же он просто обо всём догадался, лишь взглянув на их поникшую компанию. С его появлением нарастающее волнение вдруг спряталось куда-то в уголок сознания, и Хёнджин почувствовал, как ему стало спокойнее; Джисон, удивлённый неожиданным появлением друга, мягко улыбнулся и стал выглядеть не таким грустным. Феликс творил удивительные вещи с окружающими его людьми: он словно был солнцем, лучи которого пробивались сквозь хмурые тёмные тучи и освещали сгущающуюся темноту. И от него веяло теплом — с ним не замерзнёшь даже в самую ужасную стужу.       — Эй, — легко пихнув Джисона в бок, шепнул Феликс, пока остальные, оживившись, стали что-то обсуждать между собой, — я думаю, всё будет хорошо. Правда.       — Карты Таро сказали? — усмехнувшись, уточнил Джисон, обвивая руками тело младшего и прижимаясь щекой к плечу, укрытому пушистым вязаным свитером.       — Они самые!       — Значит, ты прав.       Хёнджин довольно улыбнулся, смотря на тёплые объятия своих друзей; рука Феликса всё также покоилась на его плече, мягко перебирая пальцами ткань его рубашки. От его прикосновений душа тихо успокаивалась, переставала бушевать, мучаться от терзающих мыслей, которые сразу прятались, сбегали куда-то, стоило только Ли появиться рядом с Хёнджином. Феликс со своими светлыми пушистыми волосами, обрамляющими миловидное лицо с аккуратными чертами, с россыпью очаровательных веснушек по розоватым щекам и кончикам ушей, выглядывающих из-под мягких прядей, со своей нежной улыбкой и искрящимся взглядом был похож на ангела, который словно охранял покой каждого в этой разношёрстной компании; и старший с каждым разом верил в это всё больше и больше. Феликс был лучиком света — стоило ему пробиться сквозь хмурые тучи, как все тут же становились чуточку веселее и счастливее: Чан, постоянно уставший и сонный, оживлялся и, казалось, вдруг просыпался от постоянной полудрёмы, Минхо, всегда угрюмый и излишне переживающий за своих нерадивых друзей, расслаблялся и светлел, Чанбин, хмурящийся проблемам в своей голове, возвращался к своему прежнему состоянию и начинал травить бесконечные шутки, приставая к младшим, Джисон, который так и норовил нарваться на неприятности со своим взрывным характером, становился мягким, покладистым и льнул пухлой щекой к плечу солнечного друга, Сынмин, вечно скептичный и отстранённый, переставал ворчать и скромно улыбался, обнажая ряд белоснежных зубов, на которых поблёскивали брекеты, Чонин, теряющийся из-за печального вида старших, переключал внимание на всегда светившегося хёна и успокаивался. А Хёнджин чувствовал себя спасённым: словно Ли протянул ему руку, вытягивая его из глубокой пучины отвратительных мыслей, в которой Хёнджин пытался не утонуть и не захлебнуться. Казалось, один только Феликс, такой солнечный, тёплый, несмотря на бушующую зиму за окном, мог спасти семерых подростков от всех невзгод, которые свалились на неокрепшие юношеские плечи.       Рядом с Феликсом Джисон посветлел, стал таким же шумным, придурковатым, как и прежде, и все остальные тоже погрузились в привычную им беспечность и весёлость. Это было так правильно: смеяться всем вместе над глупой шуткой, наперебой рассказывать о чём-то новом, что они узнали совсем недавно, жаловаться на учёбу, которая злобно кусала пятки и не давала сладкой лени полностью завладеть их временем, строить всей компанией планы на ближайшие выходные и обсуждать последний выпуск комиксов. Феликс и правда был последней деталькой в их конструкторе, недостающим пазлом в картине, кирпичиком в их эфемерном доме, в котором жила их крепкая, самая настоящая дружба; он был тем, кого так недоставало, и теперь они чувствовали, что их семья действительно такая, какой она должна быть.       Но даже такой солнечный и светлый человек, как Феликс, не мог укрыть каждого из них от той реальности, которая ждала только чтобы обрушиться на голову снежной лавиной, сметая на своём пути все радости. Джисон обрадовался появлению близкого друга, забылся, вновь зашутил глупые шутки и закривлялся, громко смеясь на угрюмое ворчание Минхо и Сынмина, но чем ближе было окончание дня, тем меньше он улыбался и больше погружался в прежнюю обречённость. Они все переживали и переживали очень сильно, поэтому совместным решением было остаться и подождать Хана; каждый из них понимал, что это, пожалуй, не будет иметь никакого смысла, и их присутствие ничего не изменит, но, по крайней мере, они могли ненавязчиво поддержать друга: Феликс сидел рядом с Джисоном и поглаживал его плечо, Минхо позволил младшему устроить голову на своём плече и мягко перебирал растрёпанные пряди, напряжённым взглядом гипнотизируя школьный коридор, остальные беспокойно переглядывались, не смея проронить ни слова.       Они все сидели под дверью в кабинет директора и ждали.       — Идите домой, — вдруг тихо сказал Джисон, мягко отстраняясь от друзей.       — Но ты же нервничаешь, — возразил Хёнджин, пугаясь своему же дрожащему голосу.       — Не хочу, чтобы отец видел вас. Ему не понравится наше сборище.       Они не успели ничего ответить или хотя бы уйти во двор школы, чтобы продолжить томительное ожидание там — перед ними выросла высокая фигура, в которой Хёнджин, до чёртиков напуганный ситуацией, — он даже не знал, что конкретно вызывает в нём этот страх, — узнал старшего брата Джисона. Его отца нигде не было видно.       — Я вместо отца. Он не смог прийти, — монотонно произнёс молодой человек, не отрывая взгляда от Джисона, который распахнул большие глаза в удивлении. — И мне всё равно на этот ваш шабаш. Идём в кабинет.       Стоило двери в кабинет директора захлопнуться за Джисоном, как Хёнджин вместе с Чанбином вскочили со своих мест и приложились ушами к тёмному дереву, пытаясь услышать хоть что-то — но сквозь огромную тяжёлую дверь был едва слышен только тихий, угрюмый бубнёж директора. Хёнджин почти не дышал, не теряя надежды и вжимаясь щекой в твёрдую поверхность двери — ещё чуть-чуть, и он бы просочился в этот кабинет; Чанбин хмурил брови и недовольно поджимал губы, сверля взглядом дверь, которая сейчас только мешала. В коридоре царила тишина, и от одного подростка к другому красной нитью тянулось беспокойство за общего друга. Им, на самом деле, не хотелось пускать Хана в этот кабинет, который за долгое время учёбы стал для него самой посещаемой комнатой во всей школе. Джисона вызывали к директору постоянно: за драки, за грубости, которые он порой выплёвывал в лицо учителям, за побеги с уроков — и он уже, кажется, даже не боялся того грозного мужчину средних лет, который сидел за огромным столом и глядел на хулиганистого подростка грозным взглядом. Джисон привык.       Но они все знали, что до сих пор никого из родных Джисона ни разу не вызывали в школу.       — Брат лучше, чем отец? — тихо спросил Хёнджин у Минхо, который тоже подошёл к двери, сложив руки на груди и смотря обеспокоенным взглядом на двух друзей.       — Раз в десять, — кивнул старший, кладя руку на плечо Хёнджину. — Отойдите. Если узнают, что вы подслушивали — будут проблемы.       — Лучше выйдем на улицу, — устало произнёс Чан, вставая со скамейки, где до этого он ютился вместе с Чонином — самый младший во всех тревожных ситуациях старался находится как можно ближе к самому старшему. — Подождём там.       Чана послушались все без лишних возражений. Даже Чанбин, который был готов начать возмущаться после того, как Минхо одёрнул их, смиренно промолчал. Они все доверяли Чану: он был самым старшим, он был негласным лидером их компании, и в глазах кучки подростков он был тем, кто всегда знал, как надо поступить. Хёнджин, конечно, догадывался, что прямо сейчас Чан растерян, но всё равно слушал его, потому что на старшего хотелось положиться. Они вывалились общей гурьбой из школы на мороз, поникшие, испуганные и взволнованные, чувствующие нарастающую тревогу от того, что не могли ничего сделать — даже Чан глядел на них всех печальным взглядом, ничего не говоря и не выстраивая никаких планов по чудесному спасению их друга. Против взрослого мира они были бессильны.       Минхо мерил огромными шагами небольшое расстояние от одного края скамьи, на которой уместились младшие, до другого и кидал взволнованные взгляды: на каждого из их компании, на задержавшихся школьников, изредка проходивших мимо, на главные двери здания школы, откуда должен был выйти Джисон. Хёнджин сидел на краешке скамейки, прижимаясь плечом к плечу к растерянному и поникшему Чонину, и его взгляд был прикован к хмурому лицу старшего друга: Минхо всегда за всех переживал больше всех, и иногда стоило вытаскивать его из этой пучины тревог, в которые он окунался как только кто-то из его друзей попадал в передрягу. Помнится, он совсем измотал себя переживаниями, когда Хёнджин год назад свалился во время игры в футбол с классом и заработал себе трещину в руке; он тогда долго ходил с манжетой, а Ли кидал на него тревожные взгляды и вёл себя так, словно от этой трещины Хёнджин умрёт. Может, именно из-за этой ситуации младший так боялся рассказать друзьям о своей болезни: Минхо, такой холодный и отстранённый, саркастичный и грубый едва ли переживёт такую новость — смерть одного из его друзей будет означать его личную смерть.       Минхо никогда не говорил о своих тревогах, но в глазах шоколадного цвета всё можно было прочитать без труда.       Хёнджин протянул руку и зацепился пальцами за край распахнутой куртки старшего; Минхо резко остановился, опуская удивлённый взгляд на друга и вопросительно хмуря брови. Младшему хотелось что-то сказать, но он словно забыл все слова — тревога и в нём разгоралась ярким огнём, хотя её бушующий пожар внутри старшего было не переплюнуть. Хёнджин чуть потупил взгляд и, мягко коснувшись пальцами запястья Ли, взял его за руку. Холодные и покрасневшие от мороза пальцы старшего обхватили его ладонь в ответ, и Минхо подарил ему лёгкую тусклую улыбку — такую, которая словно говорила «не переживай, всё будет в порядке», будто бы в этих убеждениях нуждался именно Хёнджин.       Звучный злой голос, доносившийся со стороны входа в здание школы, мгновенно привлёк их внимание, и они все, как один, повернули головы к источнику звука — старшему брату Джисона. Он выглядел раздражённым, хотя, очевидно, он сдерживал эмоции, грубо отчитывая младшего; Джисон шёл рядом, уткнувшись взглядом в асфальт под своими потрёпанными кроссовками и смиренно слушал упрёки в свою стороны, тихо шмыгая носом.       — И почему ты такой проблемный? — злостно выплюнул старший, кидая острый взгляд на Джисона. — Правильно говорят — в семье не без урода.       Эти слова были будто ножом по сердцу для них всех: они, так сильно любившие громкого, суматошного Хана Джисона, и представить себе не могли, как можно было его ненавидеть — он был двигателем компании, ярким фейерверком, сборником шуток и концентрацией самой чистой привязанности к близким людям. Если Джисон любил — он любил всем сердцем, которое разбивалось, стоило только ему услышать такие грубые, жестокие слова. Хёнджину бы хотелось, чтобы Хан не слышал этих слов. Ему бы хотелось, чтобы слёзы обиды не текли сейчас по пухлым щекам, капая крупными каплями на шарф, когда-то одолженный у Чана.       Минхо дёрнулся в сторону братьев, но Хёнджин крепче сжал его руку, хмуря тёмные брови: стоило ли кому-то из них лезть в эту ситуацию? Он очень боялся, что одно неверное слово с их стороны может сделать в разы хуже, чем было сейчас. Старший кинул на Хёнджина взволнованный взгляд, в котором тревога бушевала суровой бурей.       — Хо, не стоит, — покачав головой, сказал Чан, глядя печальным, но уверенным взглядом в глаза Минхо. — Ты можешь сделать хуже.       — Но ведь… — попытался возразить Ли, но замолчал, почувствовав, как Хёнджин крепче сжал его руку.       — Перестань, хён, — тихо прошептал он, утыкаясь взглядом в землю, замерзшую и покрытую тонким слоем льда, который громко трескался, стоило только наступить на него. — У тебя другая семья. Не надо вмешиваться…       Хёнджин знал, что Минхо, у которого были и правда любящие родители, не поймёт проблем брошенного ребёнка, которым являлся Джисон, — и которым являлся сам Хёнджин. Может, старший стремился вникнуть в их ситуации, старался их поддержать и защитить от всех невзгод, но подросток, которому едва исполнилось восемнадцать, не сможет противостоять взрослым — и Минхо, который переживал за Хёнджина больше, чем его собственная мать, и волновался из-за Джисона сильнее, чем его собственный отец, не мог противостоять безразличию семей Хван и Хан. Для их родителей они не существовали ровно до тех пор, пока не приносили проблемы; а как только мелкая проблема начинала маячить на горизонте, они злились, бушевали и ругали своих детей на чём свет стоит за то, что те посмели напомнить о своём существовании. Хёнджин знал, что его неписанная обязанность перед своей матерью — быть невидимым для неё, и справлялся он с этой обязанностью великолепно; Джисон, у которого задача стояла та же, буянил, привлекал к себе всё внимание и стойко терпел гнев отца, который обжигал подростка словно пожар. Иногда Хёнджин восхищался Джисоном, иногда — считал его сумасшедшим дураком, порой — начинал бояться такой несокрушимости. Но всё было гораздо проще.       Джисон во всю кричал о помощи, потому что его ещё можно было спасти. А помогать Хёнджину уже было поздно — и поэтому он молчал.       Хёнджину хотелось плакать, и он чувствовал, как глаза начинает неприятно щипать из-за подступающих слёз. Было печально, больно за Джисона, за то, что он никак не мог ему помочь. Никто из них не мог.       Минхо сжал руку младшего в ответ и ласково потрепал его по волосам, которые разметал промозглый ветер — шапка, которую отдал Феликс, была наскоро запихана в карман, и кончики ушей покраснели из-за мороза. Хёнджин сморгнул подступившие слёзы и поднял взгляд на Джисона, который обеспокоенными, заплаканными глазами смотрел на него — переживал даже тогда, когда сам утопал в своей проблеме. Старший брат Хана смотрел на них всех удивлёнными глазами — такими, какие нечасто можно увидеть у холодных, отстранённых взрослых: словно он понял что-то, что так волновало души восьмерых подростков. Хёнджин столкнулся с ним взглядом и нахмурил брови, стараясь выразить всё своё осуждение, на которое, на самом деле, едва хватало сил — хотелось расплакаться, но он стойко держался. Это почему-то вызвало у старшего брата Джисона лёгкую усмешку.       — Ладно, мелкий, — выдохнул он, поворачиваясь обратно к Хану, который всё ещё обеспокоенно смотрел в сторону друзей, — я ничего не скажу отцу.       — Мне всё равно, — огрызнулся Джисон, и его взволнованный взгляд резко превратился в озлобленный и обиженный.       Старший ничего не ответил — только коротко кивнул и, развернувшись, пошёл по направлению к школьным воротам. Они все смотрели ему вслед — ждали; руки чуть дрожали от нетерпения и волнений, а ноги были готовы в любой момент сорваться с места. Почти не дышали, буравя напряжённым взглядом чужую спину. Едва не плакали, слыша, как вновь начинает всхлипывать Джисон.       И стоило только объекту их искреннего подросткового презрения скрыться за тёмными воротами, как они всей гурьбой рванули к другу. Хёнджин бежал впереди всех, а Минхо, чью руку он до сих пор сжимал крепко-крепко, громко топал тяжёлыми ботинками, направляясь прямо следом за ним. Они навалились всей толпой на Джисона, со всех сторон облепляя его своими длинными, нескладными руками. Хёнджина пробило на плач: он крепко обнял друга за шею, утыкаясь лицом в ворот его потрёпанной куртки и роняя слёзы на потускневшую от времени ткань. Джисон шмыгал носом и обнимал Хёнджина в ответ. Минхо суетился вокруг них двоих, что-то угрюмо бормоча себе под нос и пытаясь вытереть слёзы с лиц обоих друзей. Чан улыбался тёплой, согревающей улыбкой, которую Хёнджин едва мог разглядеть сквозь пелену слёз, Чанбин громко возмущался и грозился расправиться со всеми, кто посмеет обидеть его друзей, Феликс нежно гладил их по волосам, тихо-тихо мурлыкая что-то успокаивающее, Сынмин молчал, но его обеспокоенный взгляд метался по лицам Хёнджина и Джисона, а Чонин как всегда, стараясь забрать себе всю боль старших, обнимал весь этот клубок слёз, соплей и слюней и тихо вздыхал.       Они не могли защитить друг друга от жестокости реального мира, но, по крайней мере, они умели залечивать друг другу раны.

***

      Пушистый белоснежный снег тихо скрипел под подошвой заношенных стареньких ботинок — они были совсем не тёплые, лысые, а температура стремительно понижалась с каждым днём, и Хёнджин мысленно прикидывал, когда ему стоит доставать тёплые вязанные носки, чтобы не отморозить себе ноги. Крупные хлопья падали с тёмного неба, прилипая к куртке, к шапке, — последнюю Минхо всё-таки заставил надеть, — морозя покрасневшие от холода ладони, которые Хёнджин изредка подставлял падающему снегу: снежинки медленно падали на кожу и быстро таяли, оставляя от себя капельки влаги. Кожу лица стягивало от солёных высохших дорожек, оставшихся после пролитых слёз, и губы, обкусанные с десяток раз из-за сильных переживаний, покрылись маленькими ранками и чуть кровоточили — Хёнджин непроизвольно облизывал их и чувствовал на кончике языка противный металлический привкус крови. Ветра не было, и снег падал ровно, ложась на землю мягкими сугробами, которые подсвечивали жёлтые фонари, склонившие вниз слои головы.       Хёнджин чуть вздрогнул, почувствовав, как чужая тёплая ладонь скользнула к нему в карман и крепко сжала его обледеневшие пальцы, мгновенно согревая. Он повернул голову вбок, смотря удивлённым взглядом на идущего рядом Феликса, и тот улыбнулся своей широкой улыбкой, которая согрела душу старшему. Они шли вдвоём по вытоптанной среди снега дорожке, загребая носками ног сугробы и тихо хихикая себе под нос — дорога домой, которую обычно Хёнджин ненавидел, сейчас вызывала смешки и улыбку, от которой болели потрескавшиеся губы. Остальные разошлись по своим домам, а Феликс вызвался проводить Хёнджина, на деле переживая за него гораздо больше, чем казалось с первого взгляда. Хёнджин сжал чужую ладонь в ответ, притягивая Феликса ближе к себе, и сдавленно хихикнул, когда младший, споткнувшись, столкнулся с ним плечами и рассмеялся.       Было так странно чувствовать разливающееся в груди тёплое чувство счастья после холодного опустошения, вызванного страхом и болью за друга. Феликс словно забирал все негативные эмоции, выкидывал их куда подальше, а взамен дарил радость и мягкую улыбку. Словно он был ангелом-хранителем Хёнджина — и иногда старший даже всерьёз задумывался об этом.       По заснеженным дорогам до дома было идти дольше обычного: подошва скользила по льду, скрывавшемуся под мягким белоснежным покрывалом, и приходилось ступать осторожнее, чтобы не свалиться в ближайший сугроб. Хёнджин не особо беспокоился о времени: его мать не появлялась дома уже вторую ночь и, скорее всего, не появиться в третью; хотя, откровенно говоря, вряд ли бы она сильно волновалась за него, даже если бы прямо сейчас сидела в своей комнате или на кухне одна — это было совсем не в её стиле. Иногда от этого становилось до слёз обидно, но Хёнджин пытался успокаивать себя тем, что ему, по крайней мере, не ставят никаких рамок.       Рамки ставил он сам — но это уже другой вопрос.       Они подошли к небольшому дому, крыша и двор которого были завалены сугробами: Хёнджин иногда старался убирать снег, но особо смысла в этом не видел, поэтому даже неширокая тропинка была наполовину скрыта пушистым белым полотном. Былое счастье пугливо сжалось в груди, стоило только кинуть взгляд на родной дом: такой тусклый, серый, безжизненный; из окно-глаз на Хёнджина словно смотрело голодное одиночество, готовое проглотить несчастного подростка как только он перешагнёт за порог. Только начавшие заживать раны на запястьях вдруг начали надоедливо чесаться, напоминая о себе.       — Хёнджин-а, — задорно протянул Феликс, прижимаясь плечом к плечу старшего и крепче сжимая его ладонь, — а можно к тебе в гости зайти?       — Ко мне? — растерянно уточнил Хёнджин, не ожидавший этого вопроса.       — Ну, если ты и твои родители не против… Ты столько раз был у меня дома, а я у тебя — ни разу!       — Да, хорошо… Думаю, можно.       Конечно, сам Хёнджин не был против — он был готов никогда не расставаться с Феликсом: сидеть подле него и любоваться очаровательными веснушками, запускать пальцы в мягкие светлые волосы, молчать — но чувствовать полное единение их душ. Рядом с Феликсом исчезали все напасти — словно они боялись яркой улыбки младшего и его хитрого сияющего взгляда. Но дом семьи Хван точно не то место, куда мог бы вписаться такой весёлый, радостный человек, как Ли Феликс — Хёнджин, весь измученный, потухший гораздо больше подходил пустому, неживому дому. Хёнджину было боязно показывать Феликсу эту обитель одиночества и боли, которая пропитала стены и каждую вещь в этом месте — словно это настолько ужаснёт младшего, что он растеряет весь свой запал, всё своё счастье, или, может, сбежит от старшего куда подальше, чтобы больше никаким образом не коснуться этого мёртвого места.       Дом — словно могила для Хёнджина, из которой он очень хочет сбежать, но, подобно мертвецу, не может сдвинуться с места.       Но Феликс ничуть не испугался дома: он стоял в прихожей, крутя головой в разные стороны и разглядывая висевшие на стенах фотографии, старые, ещё из детства Хёнджина. Он неуклюже стащил с себя ботинки, тихо извиняясь за грязную воду, накапавшую с подошвы, и стянул с головы тёплую вязаную шапку, из-за которой его волосы теперь торчали в разные стороны, а сам он был похож на жёлтый одуванчик: летний, яркий, развесёлый. Хёнджин мягко улыбнулся ему, приглаживая пушистые волосы Феликса и откидывая прядки, которые лезли младшему в глаза, заставляя его забавно жмуриться. В прихожей словно стало теплее, и жизнь зашла в дом следом за ними.       — Пойдём в комнату, — тихо сказал Хёнджин, беря Феликса за руку и утягивая его следом за собой.       Собственная комната — единственное место в доме, где Хёнджин чувствовал себя спокойно: тут было тихо, нестрашно — словно железный бункер, защищающий от лап и острых зубов одиночества, бродящего по остальным комнатам. Здесь Феликс бы точно не наткнулся на пустые бутылки из-под алкоголя, которые любила разбрасывать мать Хёнджина, — он всегда убирался за ней, но опасение того, что он мог что-то не заметить, заставляло его во всём сомневаться, — или скуренные сигареты, которые оставлял парень его матери, иногда заглядывающий к ним в дом; и, тем более, тут Феликс точно не наткнется на старые лезвия, в маленькие трещинки которых забилась кровь — Хёнджин никогда не хранил их в своей комнате, чтобы не испортить и это место. Тут, в его комнате, царил маленький беспорядок из раскрытых учебников физики и алгебры, на страницах которых карандашом были выведены причудливые узоры, из разноцветных книг, стоящих и лежащих на подвесных полках, на кровати и небольшой тумбе, из кистей самых разных размером, из красок, из папок с листами бумаги, из старого мольберта, грозящегося развалится в любой момент. Тут были светлые стены с гирляндой, светящей тёплым светом, которую Хёнджин купил совсем недавно, пожертвовав парой обедов в школе; из дальнего угла по стене распускались нежные цветы, нарисованные масляными красками — Хёнджин нарисовал их совсем недавно и теперь прятал за широким мольбертом от матери, которая лишь изредка заглядывала в эту комнату. Тут едва ли можно было забыть о всех проблемах, но, по крайней мере, в этой комнате Хёнджин не чувствовал себя погребённым заживо. С недавних пор.       Глаза Феликса светились, когда он разглядывал комнату — совсем не подозревал, что такой оживлённой она стала из-за него: из-за него Хёнджин купил гирлянду, которая своим тёплым светом напоминала такого же тёплого, родного младшего, из-за него на стене цвёл букет цветов, которые были нарисованы под влиянием самых нежных чувств, расцветающих в груди старшего, из-за него на страницах учебников среди причудливых узоров можно было заметить маленькие портреты солнечного улыбчивого парня, из-за него Хёнджин снова начал рисовать, вспоминая о своём старом мольберте, подаренном отцом на его одиннадцатый день рождения, — ровно за месяц до того, как его родители начали процесс развода. Теперь, когда Феликс стоял посреди этой комнаты, Хёнджин чувствовал, что теперь она стала не просто оживлённей, чем остальной дом — она стала по-настоящему живой.       — Ты рисуешь? — восхищённо спросил Феликс, подходя к мольберту, на котором висел лист с незаконченной работой. — Ты не рассказывал.       — Да, я… — Хёнджин смущённо улыбнулся, наблюдая за тем, как младший рассматривает мазки кисти, — просто время убиваю, знаешь.       — Но это так красиво!       — Я рад, что тебе понравилось… Вот, смотри.       Хёнджин отодвинул мольберт в сторону, открывая взору цветы на стене — они играли красками, пестрели мягкими лепестками, и каждый мазок кисти, создающий общую картину, был наполнен чувствами. Хёнджин хотел бы расписать все стены нежными цветами, чтобы они окутывали самыми ласковыми, лёгкими чувствами, стоило бы только войти в эту комнату. Феликс светящимися глазами смотрел на распустившиеся бутоны — и это было красноречивей самых лестных комплиментов: Хёнджин чувствовал себя самым счастливым, зная, что младшему понравились цветы, посвящённые чувствам к нему. Хёнджин знал, что Феликс понимал смысл этой картины — он всегда читал скрытые знаки и чувствовал то, что другие закладывали в свои слова, текста, рисунки, жесты. Феликс понимал душу Хёнджина.       — Невероятно, — растянув розоватые губы в мягкой улыбке, заметил Феликс, проводя кончиками пальцев по объёмным мазкам краски. — У тебя талант, — он повернулся к старшему, заглядывая тому прямо в глаза. — Покажешь ещё рисунки?       Хёнджин вывалил перед Феликсом десяток картонных папок, в которых листок к листку были сложены наброски, эскизы, этюды и полноценные картины: на них красовались мимолётные прохожие, которых Хёнджин запомнил ненароком, разношёрстные пейзажи, от ярких, весёлых и жизнерадостных до печальных, увядающих; здесь были зарисовки вещей, окружающих старшего, и быстрые портреты друзей: спящего Чана, сосредоточенного на книге Сынмина, дурашливого Джисона, готовящего на маленькой кухоньке Минхо, улыбчивого Чанбина и задумчивого Чонина. И Феликса: с широкой улыбкой, в забавной шапке или укутанным в свой любимый плед со звёздами, с растрёпанными пушистыми волосами и мириадами веснушек, рассыпавшихся по щекам — его портретов было больше всего, и Хёнджин, ранее совсем не замечавший их количество, неожиданно смутился, когда увидел на лице младшего довольную улыбку. Феликс сидел рядом со старшим на ковре, растянувшемся по полу, разглядывал каждый портрет, что-то шептал себе под нос и тянул губы в улыбке — ему нравилось; а Хёнджину нравился такой Феликс, — окунувшийся в частичку души старшего, — и ему нестерпимо хотелось его поцеловать — хотя бы просто коснуться мягких губ бантиком своими!       — Поцеловать меня хочешь? — ехидно протянул младший, кидая искрящийся взгляд на Хёнджина.       Феликс абсолютно точно читал мысли. Хёнджин почувствовал, как его лицо залилось яркой краской, и он, замешкавшись, коротко кивнул.       — А чего стесняешься? — хмыкнул Ли, чуть наклоняя голову вбок и довольно улыбаясь — словно чертёнок, вселившийся в сущего ангела.       — Н-не знаю, — едва ли не задыхаясь от смущения, ответил Хёнджин, втягивая голову в плечи. — Вдруг ты не хочешь…       — Хочу, — твёрдо ответил Феликс, придвигаясь ближе к старшему.       Хёнджин не шевелился и большими глазами смотрел на парня: он всё никак не мог привыкнуть к такой простой и открытой натуре Феликса, какой сам никогда не обладал. Не мог привыкнуть к тому, что младший принимал его самые нежные чувства и возвращал их в двойном размере, топя Хёнджина в такой искренней, подростковой любви. Феликс, переехавший в далёком детстве из солнечной Австралии, — именно поэтому у него было такое необычное имя, которое расползалось на языке тёплотой и сладостью, — с совершенно другими устоями, мог прийти и обрушить на старшего миллионы поцелуев или украсть его из компании и вдруг неожиданно признаться в любви — просто так, потому что захотелось. Хёнджин с тех самых пор, как Феликс подслушал о его влюблённости, так и не говорил о своих чувствах прямо, предпочитая оставлять маленькие намёки, которые младший без труда разгадывал и принимал.       Но, на самом деле, Хёнджину нравились эти порывистые проявления любви Феликса, а Феликсу, очевидно, были по душе неявные, скромные признания Хёнджина. Им было хорошо вместе.       — Если будешь долго думать — я сам поцелую, — с шуточной угрозой предупредил младший, возвращая Хёнджина обратно в реальность.       Хёнджин нелепо похлопал глазами, тихо вздохнул, стараясь унять бушевавшее сердце, и наклонился к Феликсу, мягко прижимаясь своими губами к чужим и чувствуя, как младший радостно улыбается в поцелуй. Хёнджин огладил лицо парня, едва касаясь мягкой кожи, и аккуратно запустил длинные пальцы в пшеничные пушистые волосы, которые мягко щекотали лоб, щёки и кончики пальцев отросшими прядями; руки Феликса сомкнулись на талии старшего, сжимая пальцами ткань школьной рубашки. От чужого тела веяло родным теплом, обволакивающим каждую частичку взвинченной души, и даже угрюмый холодный ветер, печально завывающий за окном, не мог разрушить это тепло. Губы Феликса были мягкими, отдавали лёгкой мандариновой кислинкой и целовали со всей нежностью, которая заставляла Хёнджина забывать обо всём, что так волновало его, и всё словно становилось лучше некуда — так было всегда, когда Феликс находился рядом.       Младший мягко улыбнулся, неспешно разрывая тёплый поцелуй, и, забавно хихикнув себе под нос, прижался к Хёнджину, стискивая его в крепких объятиях. Хёнджин осторожно провёл ладонью по чужой спине, цепляясь кончиками пальцев за складки на слегка мятой школьной рубашке, и прижался щекой к светлой макушке, чувствуя, как чужое тёплое дыхание мажет по чувствительной коже шеи. В этих объятиях хотелось раствориться без остатка и больше никогда не возвращаться в отстранённую, обжигающую своим холодом печальную реальность. Феликс словно был кусочком тепла, яркого солнца вопреки холодной зиме.       Хёнджин был готов сидеть так вечно, прячась в родных нежных руках от всех проблем, которые забивали его голову время от времени.       — Я люблю тебя, — прошептал старший, утыкаясь лицом в изгиб шеи Феликса.       — Так мило, — тихо рассмеялся Ли, выводя на спине Хёнджина причудливые линии. — Я тебя тоже.       — Я имею ввиду, — вздохнул Хван, не понимая, откуда в нём проснулась такая тяга к откровениям, — я больше не представляю свою жизнь без тебя. Ты нужен мне…       Феликс молчал: не смеялся, не ворковал о том, какой Хёнджин милый, или ещё что-то. Это заставило старшего затаить дыхание: у него неожиданно появилось чувство, словно он сказал что-то лишнее. Они не обсуждали их отношения — просто проводили время вместе, целуя друг друга в губы или в щёки, обнимаясь или прижимаясь к друг другу и шепча какие-то глупости, шутки и сокровенные догадки. Они обсуждали всё на свете: своих друзей, — только в хорошем ключе, конечно же, они ведь любили их, — школу, уроки и перемены, новые выпуски комиксов и загадочные фильмы и телепередачи, которые так обожал Феликс, а, значит, обожал и Хёнджин, гороскопы и звёзды, рецепты яблочного пирога или брауни, зиму и лето, — но зиму особенно. Их любовь была негласным табу для разговоров, хотя никто из них двоих и не думал, что на эту тему можно что-то обсуждать — всё было понятно без слов. Вроде бы.       — Я понимаю, — вздохнул Феликс — в его голосе чувствовалась мягкая улыбка, и он оставил лёгкий поцелуй на виске Хёнджина, заставляя того расслабиться и вновь отпустить все пугающие своей мрачностью мысли. — Но это не очень правильно, знаешь?       — Почему? — удивлённо спросил старший, отстраняясь от Ли, чтобы заглянуть в его глаза: они были такие же большие и сияли также ярко, а их взгляд успокаивал.       — Не стоит делать своим смыслом жизни другого человека, — улыбнувшись ещё шире, ответил Феликс, отодвигаясь от Хёнджина и растягиваясь на мягком ковре. — Он может исчезнуть в любой момент.       — Вряд ли ты исчезнешь до того, как исчезну я, — печально усмехнувшись, заметил старший, едва касаясь пальцами руки младшего.       — Я не хочу думать об этом, Хёнджин.       — Я, если честно, тоже. Прости.       И этого разговора словно бы и не стало. Они перебрались с пола за рабочий стол, разложив на нём цветастые учебники и потрёпанные тетради, в которых корявым почерком были выведены решения сложных уравнений. Феликс с самым серьёзным видом чёркал ручкой на полях в тетради, делая маленькие заметки, тыкал по кнопкам калькулятора, который выдавал ужасно огромные числа, и с внимательным видом подчёркивал получившиеся ответы; Хёнджин, едва понимающий сложную и пугающую алгебру, старался поспевать за ним и довольно улыбался, когда у него получалось догадаться до решения раньше, чем у младшего — Феликс на это лишь мягко улыбался и дарил в награду нежные поцелуи в щёки, нос или губы. За окнами протяжно завывал ледяной ветер, а в маленькой комнатке, в которой впервые за долгое время было так оживленно, было тепло и уютно: запах апельсинового чая с корицей щекотал нос, на кончике языка чувствовался кислый вкус мандарин, кожура которых была собрана в небольшую горку на краешке стола, длинные пальцы были испачканы синими чернилами и пушистые волосы мягко щекотали щёки, стоило только сесть чуть ближе. Хёнджин не помнил, когда в последний раз он чувствовал себя счастливым, находясь в своём доме, но сейчас это радостное чувство заполняло его лёгкие и растекалось в груди приятным теплом.       Всё разрушилось, когда из коридора послышалось гулкое хлопанье входной двери — Хёнджин едва сдержал разочарованный, печальный вздох, вызванный неожиданным возвращением его матери. Она не любила гостей: всегда злостно ворчала, стоило только Джисону ворваться в их дом вместе с морозным ветром, чтобы поздороваться с ней и подождать иногда медлительного Хёнджина, кидала раздражённые взгляды на Минхо, который тихонечко стоил в прихожей, держа в руках пирог, который передали семье Хван его родители, — удивительно, мать Хёнджина ведь когда-то была очень близка с матерью Минхо, и всё равно она никогда не была рада видеть сына своей подруги, хотя когда-то тыкала Хёнджина за то, что тот не похож на спокойного и послушного Минхо. Сама в дом только изредка приводила своих ветреных парней, — последний из них задержался в позиции её ухажёра как-то слишком долго, и он ужасно раздражал Хёнджина, — заставляя сына прибирать дом перед их приходом. Если он спрашивал, можно ли позвать друзей — у неё непременно болела голова, и даже тихий шорох заставлял её показательно страдать и жаловаться, поэтому обычно Хёнджин если и приводил кого-то в гости, то делал это обязательно в то время, когда его мать в очередной раз где-то пропадала. На её возвращение он, откровенно говоря, не рассчитывал.       Она любила всё рушить, хотя, напившись, всё время обвиняла Хёнджина в том, что это он разрушил её жизнь.       Она распахнула дверь без стука — наверняка заметила лишнюю пару ботинок в прихожей. Феликс, не услышавший хлопка входной двери, вздрогнул от неожиданности, перевёл на неё взгляд и расплылся в самой солнечной и яркой улыбке из всего своего арсенала; Хёнджин кинул на него уставший взгляд — вряд ли даже такой солнечный человек способен был растопить ледяное сердце его матери.       — Привет, мам, — тихо поздоровался Хёнджин, смотря в её сторону, но не на неё — он глядел на её руку, которая крепко сжимала ручку двери, и пытался угадать, насколько она сердится. — Это Феликс, мой друг со школы.       — Здравствуйте, госпожа Хван! — радостно воскликнул Ли, склоняя голову. — Приятно познакомиться с вами.       — Да, здравствуй, Феликс, — ровным голосом поздоровалась она, выдавливая из себя деланно доброжелательную улыбку. От холодного её голоса, в котором не было и толики той доброты, которую она пыталась сыграть, у Хёнджина по спине пробежались мурашки; он кинул быстрый взгляд на Феликса, но тот, казалось, ничего не заметил. — Что же, не буду вам мешать. Но не засиживайтесь допоздна.       Он столкнулся с ней взглядом, и то, как она на него посмотрела, дало ему понять — «поздно» уже наступило: его мать не желала видеть Феликса здесь, пускай и не сказала этого прямо. Она всегда так делала: молчала и смотрела. Перед другими играла милую и добрую женщину, хорошую мать, открывая свою настоящую сущность только наедине с сыном — Джисон даже как-то сказал, что, если бы у него была мать, он бы очень хотел, чтобы она была как мать Хёнджина; старший тогда не стал рушить сокровенные мечты друга. Иногда Хёнджину казалось, что она ненавидит его самой искренней ненавистью, иногда — что она порой забывает о его существовании, потому что ей нет до него дела, но он не помнил, когда ему казалось, что она по-настоящему любит его — может быть, потому что она никогда его и не любила, а те улыбки, которые она дарила Хёнджину в детстве, были лишь вынужденной игрой. Осознавать это было неприятно и больно, но со временем он научился никак не реагировать на все её выпады и колкие слова.       Порой Хёнджин думал о том, что, возможно, он разучился чувствовать что-то хорошее. До появления Феликса, конечно же.       Дверь закрылась, и в комнате повисла гнетущая тишина — больше не осталось того тепла и уюта, в груди не растекалось счастье, а ледяной ветер словно задувал в оконные щели, заставляя кожу покрываться мурашками. Феликс долго молчал, разглядывая свою тетрадь, в которой красовалось нерешённое уравнение с многочисленными пометками, и Хёнджин пытался понять, о чём думал младший. Ли пару раз чёркнул ручкой по клеткам, вырисовывая кривоватые цифры, и, закрыв тетрадь, уткнулся взглядом в поверхность стола. Хёнджин словно кожей чувствовал то напряжение, которое появилось в комнате, стоило только его матери заглянуть сюда.       — Сколько времени? — тихо уточнил Феликс, складывая ручку в пенал.       Было бы странно, если бы Феликс не догадался — он ведь отлично улавливал даже самые тонкие намёки и читал скрытые смыслы в словах людей.       — Почти девять вечера, — шёпотом ответил Хёнджин, чувствуя, как глаза начинает щипать от подступающих слёз — больше всего на свете он не хотел, чтобы младший понял, что ему здесь не рады.       — Думаю, мне пора.       Хёнджин коротко кивнул, не решаясь сказать хоть что-то: казалось, стоит ему открыть рот, и из его глаз потекут слёзы — он не хотел, чтобы Феликс видел их. Он гипнотизировал взглядом свою тетрадь, в которой цифры расплывались и смешивались в одно большое тёмно-синее пятно, и ждал, пока младший соберёт свои вещи. Они едва слышно вышли из комнаты, миновав кухню, на которой хлопотала его мать, — он-то знал, что она лишь создает видимость какой-то деятельности, — и оказались в прихожей; Феликс принялся натягивать на ноги ботинки, а Хёнджин грустно смотрел на оставшуюся от их обуви грязную лужицу, предвещая, как его мать будет ругаться из-за того, что они затоптали пол, как будто его мыла она, а её сын. Младший обмотал вокруг шеи тёплый пушистый шарф и надел на макушку шапку, которая забавно сдвигалась ему на глаза и закрывала вместе с шарфом почти всё лицо, оставляя торчать только веснушчатый нос; Хёнджин печально склонил голову, разглядывая ботинки Ли, и почувствовал, как пара непрошенных слезинок всё-таки скатилась вниз по щекам, капая на пол.       — Прости, — тихо всхлипнул Хёнджин, тут же утирая солёные дорожки и глубоко вздыхая, чтобы успокоиться.       — Всё в порядке, Джинни. Не расстраивайся, — мягко попросил его Феликс, перехватывая его руки и растягивая губы в нежной улыбке. — Мне правда уже пора, завтра ведь утром в школу. Но, если хочешь, мы можем потом после уроков пойти ко мне.       — Хорошо, — согласился Хёнджин, отвечая младшему слабой улыбкой.       Феликс оставил мягкий поцелуй на его едва дрожащих пальцах и, в последний раз одарив этот дом своей солнечной улыбкой, ушёл, оставляя после себя лёгкий запах корицы и тепло в груди. Хёнджин неспешно закрыл дверь за парнем, вытер вновь выступившие слёзы и тихо вздохнул: прямо сейчас ему хотелось влезть в свою куртку, убежать отсюда следом за Феликсом и больше никогда не возвращаться в этот дом. Тут он не чувствовал безопасности, не чувствовал тепла и любви, сюда не хотелось возвращаться — зато рядом с Феликсом он чувствовал, словно никакие горести мира неспособны задеть его и оставить раны на хрупкой душе, рядом с Феликсом в груди растекалось счастье и хотелось бесконечно улыбаться, так долго, чтобы от улыбки болели щёки, от Феликса не хотелось уходить, а если уходить всё же приходилось — к нему непременно хотелось вернуться. Его домом было не это здание, выстроенное кирпичик к кирпичику и способное укрыть от декабрьских морозов, но не способное укрыть от душевного холода — его домом был Феликс, который мог согреть одной своей улыбкой и защитить от всех-всех проблем.       Хёнджин развернулся, чтобы уйти в комнату, и заметил мать, которая стояла в проходе на кухню и строгим недовольным взглядом рассматривала сына. Желание сбежать усилилось, но парень не сдвинулся с места, ожидая момента, когда его перестанут отчитывать, и он сможет быстро уйти в свою комнату, чтобы не показываться оттуда до самого утра.       — Странных друзей ты себе выбираешь, — заметила она, скрещивая руки на груди.       — Феликс не странный, — злостно выплюнул Хёнджин, сжимая ладони в кулаки: она могла говорить всё что угодно в его сторону, но не в сторону того, кого он любил всем сердцем. — Ты даже ничего о нём не знаешь.       — И знать не хочу, — обрубила она так, словно Феликс и правда был каким-то ужасным, отвратительным чудовищем, которое покушалось на его нерадивого сына. Но в её словах не было цели защитить — она лишь пыталась уколоть, да побольнее. — Сколько раз я говорила тебе не тащить в дом всех, кого не попадя? Ты живёшь здесь не один, Хёнджин, не будь эгоистом, — она горестно вздохнула, словно и правда была жертвой обстоятельств. Хёнджин уже привык. — Я прихожу уставшая после работы, я не хочу думать о том, как я выгляжу перед твоими друзьями, понимаешь? Вы бываете такими шумными, а у меня по вечерам и без того всё время болит голова.       — Извини.       — Иди в свою комнату.       Холод словно окутывал со всех сторон, даже несмотря на то, что Хёнджин лежал, зарывшись в тёплое одеяло. Из глаз непрерывно текли слёзы, в груди больно тянуло, словно там вместо сердца зияла огромная кровавая дыра, и лёгкие сдавливало непомерно сильно, так, что дышать становилось почти невозможно. Он слышал, как хлопнула входная дверь, и из прихожей послышался весёлый мужской голос и игривое хихиканье матери, от которого становилось противно до тошноты — все её болезни исчезали, стоило только появиться её очередному ухажёру, и она забывала о существовании сына в общем и целом. К нему не постучались — единственный плюс был в том, что ему не придётся оправдываться перед каким-то почти незнакомым хамоватым мужчиной из-за того, что его глаза были красными от рыданий, и давить из себя приветливую улыбку; он это ненавидел, как ненавидел всё, что было связано с его холодной, отстраненной матерью. Хёнджин зарылся лицом в подушку, срываясь на тихий плач, не давая ему унестись куда-то за пределы этой комнаты.       Иногда ему становилось легче от осознания того, что скоро это закончится. Что скоро закончится всё.