Тринадцатое вандемьера

Кипит Париж погожим утром вандемьера: Восстанье новое — в агонии Конвент. Он неугоден, его членам нет уж веры, Неотвратим бесславной гибели момент. Конвент ослаб. Спасти его найдётся ль сила? Секционеры, роялисты поднялись — Все растоптать его хотят, и ждёт могила Отважных горсточку, что биться собрались. Едва ль семь тысяч обречённых наберётся Бойцов-защитников, а вражеская рать — В ней тысяч сорок или больше… Кто ж дерётся Когда расклад таков? Едино — умирать! И было б так, сражайся насмерть только люди… Но козырь есть у обороны в рукаве! И это — пушки, заряжённые орудья, Судеб вершители в военном торжестве. В мундире синем, как всегда немногословен И хладнокровен, словно старый дуэлист, Сидит бестрепетно — чуть бледен, но спокоен — В седле глубоком офицер-артиллерист. Он худ и молод — но возглавил оборону, Стрелять готовый даже в чёрта самого. Он англичан сумел прогнать из-под Тулона — Толпе ли жалкой испугать теперь его? «Две батареи бы — рассеять эту сволочь!» — Сказал когда-то, видя черни злую власть. И ныне вновь мятеж ярится… Рёв и то́лочь… Но пушки есть, и против них слаба напасть! Бронёю грудь его защитникам Конвента. Они воспрянули, готовятся стрелять — Но, помня волю офицера, ждут момента. Приказ звучал: «Самим огня не открывать. Секционеры пусть стреляют. Предоставим Им право хода — то политика, друзья: В борьбе с французами мы руки окровавим, Но, если враг начнёт, невинны вы и я». …А ведь вчера ещё ничто не предвещало. Он в комнатушке жил в гостиничном крыле, И перед ним — побед грохочущих начало — Парижа карта расстилалась на столе. Он изучал её с бесстрастьем тамплиера. О карта славы, слаще всех игральных карт! Баррас пришёл к нему осунувшийся, серый: «Они убьют нас. Помогите, Бонапарт… Нас тысяч семь, а их по меньшей мере сорок…» — Я это знаю. Недалече пушки есть. Доставьте мне их — и, клянусь, все, кто вам дорог, Все будут живы. Не решится враг на месть. Своим спокойством поражая горделивым, Умолк, склонившийся над картою опять. «Но пушки, пушки, Бонапарт… зачем они вам?» — А пушки, гражданин, нужны, чтобы стрелять. «Стрелять в народ?!» — Народ же в вас палить согласен. Иль моя помощь вам как будто не нужна? Иль вам мятеж уже не кажется ужасен? Я воевать привык, Баррас. Мне жизнь — война. «Да-да, конечно. О мой друг, спокойны будьте: Покрыть вам славою удастся свой мундир! Лишь победим, и вы про бедность позабудьте: Воюем в Пруссии, так станьте ж командир!» — Голландцы, Пруссия — всё это несерьёзно. Иной театр, иную сцену дайте мне: Против австрийских войск в Италии мы грозно, Как Ганнибал, должны промчаться по стране! И клятву дал Баррас, прижавши руку к сердцу: «Спасёте нас — и ваша воля в том закон!» В ответ улыбка — и в обшарпанную дверцу Ступил на путь к вратам дворца Наполеон. …Сраженье было. Но сначала — повстречались Сторон обеих командиры-вожаки, Что без сомнений повести намеревались В войну гражданскую французские полки. Там — роялисты шли толпой, секционеры… Был предводителем красавец молодой. В победу верил он, как видимо, без меры И не смущался пред кровавою грядой. Конвента войском был другой проулок занят. Карто их гордо вёл, в мундире расшито́м, — И Бонапарт, блестя холодными глазами, Республиканским подпоясанный шарфом. Он был изящен и по-юношески тонок; Казалось, сабля выше сил его руки… Таил умело подрастающий орлёнок Орла матёрого лихие коготки. Друг против друга встали армии послушно — На вид не скажешь, что смертельные враги… Взглянул на юношу мятежник равнодушно, Как будто был тот вроде мальчика-слуги. «Так значит, биться вы решились? Опрометчив, Самоуверен, даже глуп месье Баррас. Вам не в обиду, но я всё-таки отмечу: Чем ваших, больше нас как минимум в шесть раз!» «Ты полагаешь, сила есть — ума не надо?» — Ответил мысленно с улыбкою Карто И молвил вслух уже: — Да, в этом вам отрада. Но победим мы — Бонапарт у нас на то. И указал он со спокойствием и верой На генерала, что немного в стороне — Не дальше выстрела, дразня секционеров, — Сидел недвижимо на вороном коне. «Буонапарте! — собеседник усмехнулся. — Мальчишка с Корсики, чья слава лишь Тулон…» — С Тулоном прав ты. В остальном же обманулся: Француз он ныне, Бонапарт Наполеон. Пусть молод он, артиллерийские орудья Его приказа ждут; готовы фитили. Искрошит вас он, хоть и вы живые люди: Кто б ни был раньше, ныне пушки — короли. Но роялист пожал плечами безразлично: «Да он ребёнок, не успевший подрасти! И, коль над пушками он властвует отлично, — Картечью что же не прикажет нас смести?» На провокацию Карто ему ответил: — Наш Бонапарт — артиллерист, но не дурак. Я мудрость старца в этом юноше заметил: Дал вам он право сделать к бойне первый шаг. Ты говоришь, что их таких хоть сто найдётся? Что он не полностью отвык от школьных парт? Начни стрелять же — и увидеть доведётся, На что способен этот юный Бонапарт. Но роялист, видать, ничуть не впечатлился, Не стал мотать слова противника на ус И лишь бахвальству этой речи удивился: Не сможет пушками французов бить француз. Быть может, так… Да только взор Наполеона Таил усмешку под бесстрастием лица. Не верил — знал он: пушкари при обороне Сражаться будут с кем угодно до конца. Они разъехались. И взглядом проводили Враги-собратья вдохновителей чужих. А те — спокойны, уже словно победили… Париж пред битвою в молчании затих. Но ожиданье затянулось — и в Конвенте От напряженья стали мужество терять, И мысли начали о роковом моменте Кровавым молотом в сознанье ударять. Смертельный ужас Бонапарту молодому Вонзиться в сердце не способен одному. Стрелой проносятся слова, подобны грому, Что связки ружей тут доставили ему. И все примолкли в замешательстве мгновенном; От генерала не услышав ничего, Вновь зашумели, взор встречая дерзновенный: "Кому оружье?" — вопрошают у него. Сквозь суматоху чутко слышит юный воин, Как приближается мятежный авангард. — Оно Конвенту, коль Конвент его достоин, — Шум перекрыв, спокойно молвит Бонапарт. И чудным образом бесстрашье офицера Потоком хлещет в обречённые сердца: «Подайте ружья нам! Мы драться будем смело! Пускай умрём, но не отступим до конца!» Пресёк ты панику, не дав нанесть урона, С орлиным клёкотом раскинувши крыла, Одной лишь фразой! Бонапарт, кому корона Лучше тебя уже в тот миг бы подошла?! И не страшит тебя, что краток мир подлунный… Летишь ты к битве, ты опять уже в седле… Твой разум холоден и строен, Цезарь юный, Ты счастлив: знаешь, чего хочешь на земле! За вечность каждая минута ожиданья. Валят не люди — океанская волна, Но захлебнуться их в крови, не в ликованье Заставит пушечно-ружейная стена. Стрельбу нестройную ведут секционеры Немало долгих и томительных минут — Но за стеной, чтоб приказанье офицера Не нарушать, терпя геройски, ждут и ждут. Но вот уж явно переполнилася чаша: Убит один, в крови другой — настал момент! «Мы отомстим, мы одолеем, братья наши!» — И громом залпа оглашается Конвент. Дав шпоры лошади, встревоженный без меры, Во двор ворвался Бонапарт, невзвидя свет. — Кто начал битву? — он вскричал. «Секционеры! Секционеры!» — сердце радовал ответ. — Великолепно, с полной силой можем драться! — Воскликнул он, слегка привставши на коне. — Французов руки братской кровью обагрятся Не по моей — по нападающих вине! И, успокоенный, понёсся он к орудьям, Под град свинцовый направляя конский бег. На пушки смерть текла, пусть ею были люди, — А он циничный был, но храбрый человек. Домчался вовремя: восстанье озверело Толпой на жерла безрассудно так и прёт И, веря: залп не прозвучит — уж оголтело Палит из ружей, завывает и ревёт. «Кажись, веселье и до нас уже доходит!» — Артиллеристы говорят со всех сторон. — Подпустим ближе, — проверяя, как выходит Из ножен сабля, терпелив Наполеон. Всё ближе катится волна к артиллеристам… Прядёт ушами, бьёт копытом чёрный конь, И пули вражьи налетают с тонким свистом. И Бонапарт тогда командует: — Огонь! Басистым рыканьем ответствуют орудья: Пред ними пули — мошкара, а плоть же — прах! И не одну на месте том, где были люди, Рождают просеку кровавую в рядах. Убита лошадь. Бонапарт же, невредимый, Упав с ней вместе, подымается опять И, саблю выхватив, в аду огня и дыма Кричит азартно и ликующе: — Стрелять! И видит войско волонтёров, оглянувшись; Скрестились взоры с уважением на нём. «Ты командир, — читает он, не обманувшись. — Хоть повели идти на дьявола — пойдём!» И звонким голосом, охвачен вдохновеньем, Клинок изогнутый не выпустив из рук, Приказ даёт он барабанщику в волненье: — Сигнал к атаке! За победою, мой друг! «Сигнал к атаке! — барабанщик седогривый Глядит на юношу в мундире пред собой: В пыли и копоти, растрёпанный, драчливый… — Ну что ж, сынок, там будет жарко. С богом — в бой!» И под сухое рокотанье барабана, Под грохот пушечных тяжёлых кулаков Весь батальон — бойцы испытанные, в ранах — Громит мятежников ударами штыков. Секционерам не дадут теперь и шанса: Потоки крови их на улице дымят, И в цель орудия по воле Корсиканца Двумя шеренгами размеренно гремят. «Их тысяч сорок…» — ужасался он… Всего-то! Мой друг Баррас, вы так ребячески глупы! Какой резон бояться с пушками чего-то, Коль нет ни пушки у бушующей толпы? …Подавлен бунт. Отбита смерть. Конвент ликует, Конвент ревёт в победном жизни торжестве, И по заслугам Бонапарта именует В слезах Баррас, открыв широкий путь молве. Молчит в ответ Наполеон невозмутимый, И юный профиль, как у римлянина, строг. Улыбка светится лукавая незримо: Он не Конвенту — он себе сейчас помог! Его солдаты пыл австрийцу поумерят: Не всё ж надменному чинить свой произвол. Пройдут Италию они, презрев потери, А за победами — признанье и… престол!