Беги

Беги. Все, что твердит Паше его сознание — беги. Беги со всех ног, даже если падаешь, спотыкаешься, все равно беги. И Паша всегда бежал. Бежал от себя, бежал от людей, бежал от проблем, бежал от трудностей. И всегда убежать получалось. Всегда ему помогали его длинные ноги. Всегда. Только не сейчас. Под ногами хрустят ветки, шелестит облетевшая листва, какой-то мусор, оставшийся еще с восемьдесят шестого года. Интересно, почему этот мусор все еще здесь? Он ведь, вроде как, давно должен был разложиться. Хотя, это сейчас не так уж и важно. Там, позади, он оставил своих друзей, погибших от рук Костенко. Настю, которую застрелили на глазах ее парня. Лучшего друга Леху, который отдал свою жизнь, чтобы спасти Пашу, Гошу, который переборол себя, так же стараясь спасти своих друзей, ценой своей жизни и Аню, которая так ему нравилась. Он оставил позади себя все, что стало ему так важно. Он остался один. Паша бежал, слыша выстрелы за спиной, крики «стоять!». Ноги уже давно забились, парень спотыкался, падал, вставал и продолжал бежать, плотнее прижимая к себе сумку с прибором. Непонятное разрушенное здание, позднее оказавшееся бассейном, скользкий пол, лестница и… тупик. Дальше некуда, дальше — обрыв и полет на дно бассейна, в котором давно нет воды. — Ну все, конец тебе, парень, — запыхаясь от бега и подъема по лестнице, произносит мужчина, глядя на светловолосого, достав из-за пазухи ножик. — Ножик бросил, — резко и даже как-то холодно отвечает на это Вершинин, крепче сжимая рукоятку прибора, держа тот над обрывом. Через мгновение в руках Паши оказывается холодное оружие. На приборе загорается табло с надписью «перемещение возможно», а после парень летит вниз, а за ним Костенко. Приземление оказывается весьма неприятным: Вершинин ударяется об воду, но все же всплывает наверх, хватая ртом воздух и стараясь как можно быстрее выбраться из воды. И снова Паша в восемьдесят шестом. И снова все по-новой. — Я должен был показать вам, что все серьезно, а вы не поняли. Или поняли, но как-то не так. Вообщем, так вышло, — бросает Костенко, отводя взгляд от парня. Он не хотел на него смотреть. И не хотел оправдываться перед ним. Кто Вершинин вообще такой, чтобы сам Сергей Александрович Костенко, бывший капитан КГБ СССР, оправдывался перед ним? Парень стискивает челюсть, поворачивая голову в сторону мужчины. — Так вышло? — вдох, — ты четырех друзей моих убил, мразь, ты о людях говоришь, — чуть ли не прорычал, как злой кот, Паша резко поднимается со своего место, желая прижать мужчину к стенке. Но не выходит, его сажают на место. Дорога до дома Костенко была в сопровождении, на удивление, вполне себе милой беседой, пусть и короткой. Паше все еще казалось странным, что мужчина, который буквально пять минут назад был его заклятым врагом, твердит ему о том, что цель у них теперь одна. В Вершинине все еще бушевала злость на Сергея. Он ни за что не простит ему смерть своих друзей. Ни за что. Квартира мужчины была вполне себе обычной: старенький диванчик с клетчатым пледом, накинутым сверху, плакат Высоцкого на стене, красный торшер, привлекающий к себе внимание. Темные шторы в горошек пастельных тонов, небольшой столик, четыре стареньких стульчика. Все это сопровождалось тиканьем часов. Эта атмосфера как-то, даже умиротворяла, заставляя на мгновение забыть, что вообще, собственно, происходит на данную минуту. — Проходи, можешь посушить на батарее носки, ботинки, — странно, что это было произнесено твоим врагом. Более странным было то, что эта фраза заставила Вершина улыбнуться и пустить по телу какое-то странное тепло. Вроде обычная фраза, но почему-то было слишком приятно. И было крайне неожиданно услышать ее от Костенко. — А сейчас ты кто? — Паша бросает взгляд в сторону кухни, прекрасно понимая, что лица Костенко он не увидит. Лишь его спину. И то только ее часть. В квартире наступает тишина. Сергей на пару секунд зависает от резкого вопроса, заданного прямо в лоб. — Частное охранное предприятие, — коротко бросает Сергей, — в Харькове. — Бандит? — вновь прилетает вопрос от Вершина. Все ведь, сука, он знает. Все понимает. Это заставляет мужчину как-то странно ухмыльнуться, а после появиться перед парнем с ответом на заданный минутой ранее вопрос. — Да. Благодаря тебе, — мужчина сталкивается взглядами со светловолосым. И видит в них тень… вины? Павел сразу отводит взгляд, не желая встречаться с парой зеленых. На мгновение, и вправду Вершинин чувствует вину. Он ведь и вправду сломал мужчине жизнь. Он. Ни кто-то другой, а именно он. Это заставляет что-то неприятно кольнуть в области сердца. — А что так смотришь? — слишком неожиданно даже для самого себя спрашивает Паша. — Ничего, — коротко бросает Костенко, уходя в противоположный угол комнаты с тарелкой в руках. Паша замолчал, лишь слушая Сергея, а тот, в свою очередь, нарезал колбасу, изредка поворачиваясь к парню. И все как-то было слишком спокойно. Все выглядело со стороны так, словно это обычный разговор двух старых друзей. Вслед за историей о распаде союза должна была бы последовать история про дико выросшие цены на самые необходимые вещи, про курс доллара, про недавно услышанные от кого-то сплетни. Все могло бы быть и вправду так. И, возможно, где-то в другой реальности, в которую тебя не сможет перенести даже машина времени, все действительно так и есть, а на деле же, скоро покой этих двух нарушит Костенко из восемьдесят шестого, а после эти двое побегут спасать станцию от взрыва ценой жизни одного из них. Но это будет потом. И от этого Паша убежать не сможет. Так предначертано в его судьбе. А от судьбы, как правило, не убежишь, как бы ты не старался. Судьба слишком коварная вещь, порой никого не щадящая.