disfigured wings on the hands ;;

♡// беспричинная нежная дрожь, дикой кошкой разрастается неимоверно быстро, вгрызаясь в застывшие внутренности, выкручивающиеся, словно в мясорубке, сбивающегося с привычного ритма дыхания, и минхо кажется, что единственно мешковатая кофта согревает сейчас одичалое сердце, бьющееся неспокойной канарейкой, без конца клюющей фарфоровые стенки изнутри. минхо, наверное, впервые не знает, куда себя деть: руки кажутся до смешного неповоротливыми, и ему только и остаётся, что заламывать между собой сдавленные сомнением, иссохшие под потрескавшейся персиковой кожей костяшки, а стол оказывается единственной опорой перед сокрушающим натиском беспричинно вкрадчивой улыбки парня в голубоватой рубашке. он смотрит ему в глаза, слепо надеясь отыскать ответ там. зря. где-то внутри разгорается запах истлевающих флэшбэков, ворохом сухих листьев, пропитанных мягкими, полузабытыми воспоминаниями. минхо помнит, как они шутливо дарили друг другу весенние цветы, пахнущие золотистой пыльцой и кусочками детской наивности, прятались в крепости мягких подушек и лежали в щекочущей бледную кожу траве, теряя голову и пальцы между сетчатых и невинных прикосновений, а на губах сладкий клюквенный сок, что мама кима готовила к полудню. минхо так хочется попробовать вкус клюквы на его губах. ли рассказывал ему про всякое: про героев фильма, что смотрел он почти до раннего утра, про спутанные как волосы парня напротив бесконечные созвездия, а ещё про то, что привлекло тогда мальчишку с вьющимися пшеничными волосами и ярко-красными ботиночками, оставив в граненой палитре детской души грязные разводы, растекающиеся загнивающим чувством – под толстым, замыленным стеклом яркие бабочки, с вышитыми, растерявшимися лепестками цветов и летней лёгкостью крыльями. они все были настолько красивые, что взгляд самостоятельно терялся, хватаясь за каждую, но только они были все на тонких иглах. ♡// жизнь до склизкой, просачивающейся через клыкастую улыбку тривиальности, собственноручно рвала между ними расстояние, расталкивая на разные страницы забытой книги, расставляла на безучастные, шаблонные позиции, заставляя привыкнуть к ним и поверить в их источающуюся рыхлым песком правильность. а потом решила проверить на прочность. ♡// сынмин вновь появляется в его жизни. он врывается, разваливаясь на воздушных одеялах рвущих изнуренную глотку чувств ли, оставаясь в последнем глотке алкоголя, где минхо пытается растопить брошенный на него растрепавшейся взгляд кима. он застревает в голове, приевшейся к усталым мыслям заученной песней с глупыми словами и надоедающим мотивом, сыгранном на костлявых струнах; отпечатывается на руках разъедающими, метающимися о клетку безысходности души горящими чернилами. наверное… наверное, из них двоих только минхо сошёл с ума тогда, в приторно-свободном детстве, упираясь головой в мягкую подушку травы, минхо думал о том, что, когда они подрастут, ли возьмёт по-прежнему маленькую ладошку кима и уедет в другой город с запылённый неизвестностью на тонких улочках и на лицах людей, будет жить с ним в съёмной квартире с непоклееными обоями и одиноким цветком на окошечке, будет пить газировку, любуясь сгорающему абрикосовому закату на щеках. но сейчас всё по-другому, и они уже не держат синиц в худощавых руках. он видит сынмина с маленькой девушкой, у которой фиолетовым глиттером на подчёркнутых глазах размазаны мокрые звёзды, а под оранжевой курткой – воздушное платье. минхо хочется упасть на избитые колени в связывающим руки проигрыше. но он всё понимает. понимает, что в безудержном море времени одичалые чувства стираются об острые камни, пока у него вспыхивают, заставляя в разгорающемся пламени топить ненужную красочную пыль трепетных чувств. понимает и то, что вместо робкого взгляда на глазах расцветает вальяжный взор, вместо детского смеха приторная искушенным влечением улыбка, а вместо лёгких поглаживаний – поцелуй, вжимающийся в его в губы и бетонную стену, томным отпечатком. минхо без него дышит иголками, с ним в принципе тоже... он ранит своей улыбкой, будто спрашивая "каково влюбиться в меня", а на кончике языка сгорает непридуманный ответ вперемешку с собственной жалость — настоящая эстетика боли. мазохист внутри с кривой улыбкой проглатывает жалобную, мимолетную радость, больше напоминающую бессвязные галлюцинации. я расплачиваюсь за чувства болью, ты рассказываешь про свою любовь и это не обо мне… сынмин как таблетка на языке подменяет сознание, дурманит, кусая губы минхо, от чего тому лишь хочется вцепиться до съедающей жадности зубами, ведь чужими руками кажутся все кроме его. истошный эйфория задыхается внутри, вторит себе в немом бормотании, цепляясь за бархатный взгляд, но обмануть можно кого угодно кроме себя. минхо кажется понимает, что чувствуют те бабочки под толстым стеклом.