life after

      Письмо Джорджа всё ещё лежало на смятой простыне — лист пергамента, исписанный знакомым кривоватым почерком с неизменными кляксами в самых неожиданных местах, — когда Роннет наконец заставила себя подняться с кровати. Лучи солнца уже вовсю заливали комнату, играя бликами на пыльных стёклах витрины внизу, но в душе девушки по-прежнему царил тот серый предрассветный туман, который она наблюдала всего пару часов назад.       Она подошла к небольшому зеркалу в потёртой деревянной раме, висевшему на стене, и всмотрелась в своё отражение. На неё смотрела девушка, которую она с трудом узнавала. Рыжие волосы, всегда бывшие предметом её гордости — такая же яркая копна, как у всех Уизли, — сейчас висели тусклыми спутанными прядями, кое-где выбившимися из небрежного ночного пучка. Лицо осунулось, скулы обозначились резче, чем следовало бы, а под глазами залегли тёмные тени — следствие бесконечных ночей, разбитых на короткие, тревожные отрезки между кошмарами. Кожа казалась бледной, почти прозрачной, особенно на фоне веснушек, которые обычно придавали ей живой, задорный вид. Сейчас эти веснушки выглядели россыпью тёмных крапинок на мраморе.       Она напоминала себе призрак той Роннет Уизли, что когда-то громко смеялась в гостиной Гриффиндора, забросив ноги на подлокотник кресла, уплетала пироги матери на кухне Норы, вытирая жирные пальцы прямо о скатерть под неодобрительным взглядом Молли, и... смотрела на Германа Грейнджера иначе, чем на всех остальных.       Герман.       Она произнесла это имя про себя, и оно отозвалось где-то в груди тупой, ноющей болью, словно старый шрам, который не заживает до конца. Она тут же поморщилась, будто от резкого света, и мотнула головой, отгоняя мысли. Тот самый вечер в конце августа всплыл в памяти с пугающей отчётливостью, хотя она изо всех сил пыталась затолкать его в самый дальний угол сознания, завалить другими воспоминаниями, закопать поглубже.       Но память была неумолима.

***

      В саду Норы пахло яблоками — поздний сорт, который Молли всегда собирала в начале осени, — и скошенной травой, уже влажной от вечерней росы. Где-то вдалеке стрекотали кузнечики, и этот мирный, довоенный звук казался почти неприличным после всего, что они пережили. Они сидели на старой деревянной скамье, которую Артур всё никак не мог починить, хотя обещал ещё на прошлое Рождество. Дерево жалобно скрипело при каждом движении.       Роннет сидела, подобрав ноги под себя, и машинально теребила край мантии. Герман расположился рядом, на расстоянии вытянутой руки, и молчал. Они молчали уже долго, но это молчание не было неловким — скорее, оно было наполненным. Слишком много всего накопилось за эти годы войны, чтобы можно было просто взять и высказать это словами.       Герман, как ей показалось, изменился. Не внешне — хотя и внешне тоже: черты лица стали резче, челюсть твёрже, в карих глазах появилась та глубина, которую даёт только опыт потерь. Но главное изменилось в нём внутренне. Исчезла та лёгкая, чуть занудная настойчивость, с которой он когда-то поправлял её в спорах. Появилась спокойная уверенность человека, который видел смерть и не сломался.       — Ронни, — его голос прозвучал в вечерней тишине неожиданно хрипло, словно он долго готовился к этому разговору и всё равно не был уверен, что хочет его начинать. — Я должен тебе кое-что сказать.       Она повернула голову и встретилась с его глазами. В них было что-то такое, от чего у неё перехватило дыхание — тёплая, пугающая в своей силе нежность, смешанная со страхом. Герман никогда не смотрел на неё так. Ни разу за все годы их дружбы. Словно она была не просто Ронни, подружка Гарри и младшая сестра его друзей, а единственным человеком во всём мире, ради которого стоило просыпаться по утрам.       — Я знаю, что сейчас неподходящее время, — продолжил он, зачем-то принимаясь теребить край мантии — жест, оставшийся у него с детства, когда он волновался перед экзаменами. — Мы все ещё не пришли в себя после всего этого. Фред только приходит в себя, Гарри мечется между стажировкой и желанием похоронить себя в работе, Джинни пытается делать вид, что всё нормально... Но я не могу больше молчать. Я люблю тебя, Ронни. Не как друга. Не как сестру Гарри. Я люблю тебя так, что это сводит меня с ума.       Она замерла. Внутри всё перевернулось, сердце забилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Эти слова она мечтала услышать от него столько лет, что сбилась со счёта. С того самого момента, как он впервые появился в их купе в Хогвартс-экспрессе, застенчивый, взъерошенный, с книгой в руках. Сколько раз она ловила себя на мысли, что смотрит на него слишком долго, слишком пристально? Сколько раз одёргивала себя, напоминая, что он — друг, что они просто друзья, что нельзя портить то, что есть?       А потом он поцеловал её.       Это было не похоже ни на что в её жизни. Не на те неловкие поцелуи на четвёртом курсе, которыми она обменивалась с другими мальчишками, чтобы доказать себе, что она тоже может. Герман целовал её так, будто она была чем-то хрупким и бесценным. Его губы — тёплые, чуть шершавые — касались её губ с такой бережностью, что у неё закружилась голова. Его рука, всё ещё немного дрожащая, легла ей на щеку, и Роннет на одно мгновение позволила себе поверить. Поверить, что всё будет хорошо. Что они смогут быть вместе. Что война не сломала её настолько, чтобы она не могла любить.       Но в следующую секунду перед глазами вспыхнули совсем другие картинки: Фред, распластанный на полу среди обломков, с лицом белее мела и неестественно вывернутой рукой. Доли смерти, устланная телами. Лица погибших — Тонкс, Люпин, Колин Криви, — которые она видела в морге, куда пришла опознавать тех, кого знала. Их последние крики, которые до сих пор звучали в ушах. Кровь, въевшаяся под ногти, которую она оттирала несколько дней.       Её затрясло. Мелкая, противная дрожь пробежала по всему телу, и она отстранилась так резко, что Герман едва не потерял равновесие и не свалился со скамьи.       — Нет, — выдохнула она, не узнавая собственный голос — сиплый, срывающийся, словно не её. — Нет, Герман, мы не можем.       Он замер. На его лице отразилась такая растерянность и боль, что ей захотелось провалиться сквозь землю, прямо в эту сырую траву, под корни яблонь.       — Что? — переспросил он тихо. — Почему? Ронни, я не понимаю... Я думал... Ты ведь тоже... Я же видел, как ты на меня смотришь...       — Потому что... — она лихорадочно искала слова, которые не ранили бы его слишком сильно, но не находила. Все слова казались фальшивыми, недостаточными. — Потому что я ничего не понимаю. Я не понимаю, кто я теперь, что со мной будет. Я просыпаюсь по ночам с криком, Герман. Я вижу их лица. Я слышу их голоса. Я не могу... не могу тащить тебя в этот кошмар. Ты заслуживаешь кого-то целого, не сломанного. Давай останемся друзьями. Мне просто нужно время. Время, чтобы прийти в себя, чтобы понять, как жить дальше.       Он молчал долго, очень долго. В кустах стрекотал кузнечик, где-то в доме хлопнула дверь, и до них донёсся приглушённый голос Молли, зовущей кого-то к ужину. Герман смотрел куда-то в сторону, на тёмный силуэт Норы, и его лицо было непроницаемо.       А потом он кивнул. Кивнул так, словно ожидал этого ответа, словно готовился к нему все те годы, что знал её.       — Хорошо, — тихо сказал Герман. — Друзья так друзья.       Он поднялся со скамьи — дерево жалобно скрипнуло, провожая его, — и пошёл к дому, не оборачиваясь. Только на мгновение, уже у самой двери, его фигура замерла в свете, падающем из окна, но он так и не повернулся. Шагнул внутрь и исчез.       А Роннет осталась сидеть на скамье, вцепившись пальцами в холодное дерево, и чувствовала, как по щекам текут слёзы — горячие, солёные, бесконечные. Она плакала беззвучно, размазывая слёзы по лицу, и понимала, что только что совершила самую большую глупость в своей жизни.

***

      — Прекрати, — приказала она своему отражению в зеркале, и голос прозвучал резче, чем она ожидала. — Хватит об этом думать. Это было. Прошло. Надо жить дальше.       Она отошла от зеркала и принялась заправлять кровать резкими, нервными движениями, словно пыталась выместить на бедных простынях всю ту боль, что копилась внутри. Взбивая подушку, она заметила стопку писем, перевязанную бечёвкой, так и лежащую на тумбочке. Письма от Германа. Шесть штук. Аккуратные конверты с её именем, выведенным его ровным, чуть старомодным почерком. Все до единого нераспечатанные.       Она знала, что там — тёплые, дружеские послания, в которых он наверняка рассказывает о Хогвартсе, о Джинни, о профессорах. Возможно, в каждом письме есть постскриптум с пожеланиями ей здоровья и счастья. «Просто дружески, конечно».       Роннет схватила стопку и сунула в ящик тумбочки, захлопнув его с такой силой, что задребезжало стекло в окне. На мгновение ей показалось, что она слышит, как внутри что-то разбилось — может быть, маленькая фарфоровая безделушка, подаренная когда-то бабушкой. Но проверять не стала.       Спустившись вниз, в магазин, она попыталась погрузиться в привычную рутину. «Волшебные вредилки Уизли» встретили её привычным запахом пороха, сладковатых конфет и едва уловимой ноткой чего-то жжёного — Фред с Джорджем так и не смогли добиться полной безопасности своих экспериментальных товаров, да и не особенно стремились.       Верити, круглолицая девушка с тёмными кудряшками, уже расставляла на полках новую партию прыгающих конфет. Она что-то напевала себе под нос и двигалась с той лёгкостью, которая бывает только у людей, не отягощённых тяжёлыми мыслями. Сандра, высокая и худая, с вечно сосредоточенным выражением лица, перебирала ингредиенты для взрывных зелий за прилавком, то и дело сверяясь с какими-то записями.       А Найджел сидел в углу за высокой конторкой, пересчитывая кассу и что-то помечая в толстой тетради. Найджелу было примерно столько же, сколько и ей — может, на год-два постарше, — но выглядел он вечно насупленным хорьком из-за привычки хмурить светлые брови и поджимать тонкие губы. Русые волосы вечно падали ему на глаза, и он то и дело откидывал их резким движением головы. Джордж как-то сказал, что Найджел — дальний родственник одного из их поставщиков, и взять его пришлось, чтобы не обижать нужных людей. Но, как бы ни ворчал Найджел, дела свои он знал отменно. И взяли его точно не из-за родства с кем-то.       — О, явилась, наша временная хозяйка, — хмыкнул Найджел, даже не поднимая головы от медных монет, которые он раскладывал по столбикам. В его голосе всегда звучала лёгкая насмешка, но Роннет давно поняла, что это просто маска. — Джордж, между прочим, просил проверить заказ для Министерства. Девять-девять-ноль-один. Сказал, лично проследить. Я жду уже который день. Если мы его просрочим, Министерство, конечно, не развалится, но репутация у магазина пострадает. А учитывая, сколько сил близнецы вложили в это место...       — Я помню, — перебила его Роннет, хотя на самом деле совсем забыла. — Верити, после обеда займёмся. И не называй меня «временной хозяйкой», Найджел.       — Как скажете, мисс Уизли, — протянул Найджел с таким видом, будто делал ей огромное одолжение, но в его глазах мелькнула усмешка. — Только заказ я всё равно завтра утром первым делом проверю, чтобы ты случайно не забыла. И с поставками зелий для розжига проблема — вчера пришла только половина, а мы должны отгружать оптовикам в пятницу. Я тебе накладную оставил на тумбе у входа.       Роннет вздохнула. С Найджелом было трудно, но он никогда не ошибался в цифрах и сроках. Если он говорил, что что-то нужно сделать — значит, действительно нужно.       День тянулся бесконечно долго. Роннет механически выполняла свои обязанности: помогала покупателям выбрать товары (молодая ведьма долго не могла решить, какие хлопушки лучше подойдут для дня рождения, и Роннет пришлось проявить чудеса терпения), проверяла накладные, пару раз даже заставила себя улыбнуться, когда того требовала вежливость. Но мысли её были далеко. Она то и дело ловила себя на том, что смотрит на дверь, ожидая... чего? Что Герман вдруг войдёт сюда? Что материализуется из воздуха на пороге, как он умел, когда дело касалось чего-то важного? Он в Хогвартсе, за сотни миль отсюда, напоминала она себе. И даже если бы он захотел приехать, у него учёба. Последний курс. Важный год.       Ближе к вечеру, когда солнце уже клонилось к закату и золотистый свет заливал Косую аллею мягким сиянием, в магазине появилась неожиданная посетительница. Роннет узнала её по ярко-рыжим волосам, таким же, как у неё самой, ещё до того, как та полностью вошла.       — Джинни? — удивлённо моргнула она, отрываясь от раскладывания каталогов. — Ты же должна быть в школе.       Джинни Уизли, младшая сестра, выглядела серьёзной и даже немного суровой — совсем не той девчонкой, которая ещё недавно носилась по полю для квиддича с криками «Гриффиндор — чемпион!». Она заметно вытянулась за эти месяцы, черты лица стали острее, а в карих глазах появилась та же глубина, что и у Германа.       Джинни окинула взглядом магазин, задержалась на Найджеле, который тут же сделал вид, что ужасно занят пересчётом каких-то бумажек, хотя Роннет готова была поклясться, что секунду назад он смотрел на них, и подошла к сестре. Обняла её быстро, но крепко, как умеют обнимать только в семье Уизли.       —Привет. Ты что здесь забыла?       — У нас уикенд в Хогсмиде, — коротко объяснила она, отстраняясь. — Я отпросилась. Сказала, что к маме, но сначала к тебе. Нам надо поговорить.       — О чём? — насторожилась Роннет, чувствуя подвох.       — Не здесь, — Джинни взяла сестру под локоть и вывела на улицу. Они остановились у витрины, подальше от любопытных ушей. Роннет краем глаза заметила, как Найджел, прилипнув взглядом к стеклу, смотрит на них, но стоило ей обернуться, как он поспешно вышел из-за кассы и исчез в подсобке, делая вид, что ему там срочно понадобилось.       Джинни прислонилась спиной к стене и сложила руки на груди, в точности как Молли, когда готовилась к серьёзному разговору.       — Мама сказала, что ты почти не появляешься в Норе, — начала Джинни без предисловий. — Что ты не отвечаешь на письма. И что она волнуется. Сильно волнуется, Ронни. Ты же знаешь маму — она начинает придумывать всякие ужасы. Что ты заболела чем-то смертельным, что с тобой что-то случилось, что ты голодаешь в этой комнатёнке над магазином.       — Я занята, — пожала плечами Роннет, отводя взгляд. — Магазин, сама видишь. Джордж оставил всё на меня. Заказы, поставки, этот вечно недовольный Найджел. А тут ещё учёбой надо заниматься, если я вообще решу куда-то поступать.       — Дело не в магазине, — Джинни прищурилась, и в этом прищуре читалась вся та проницательность, которая делала её отличным охотником на квиддичном поле. — Дело в Германе.       Роннет вздрогнула, словно от удара током. Сердце пропустило удар, а потом забилось часто-часто, где-то в горле.       — А что с ним? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Получилось плохо.       — Не прикидывайся, — отрезала Джинни беззлобно, но твёрдо. — Он места себе не находит с начала учебного года. Думает, никто не замечает, но я вижу. Я, может, и младше, но не слепая. Он всё время смотрит на дверь Большого зала во время завтрака, ждёт сову. А когда приносят почту, он так и впивается глазами в каждую птицу. А вчера я случайно зашла в пустой класс, где он обычно занимается, и увидела, как он перечитывает какие-то старые письма. Твои письма, Ронни. Те, что ты писала ему ещё до всего этого, во время войны. Он их хранит, понимаешь? Перечитывает.       Роннет прикусила губу до боли. Перед глазами снова поплыло.       — Мы просто друзья, — глухо сказала она, глядя куда-то в сторону строящейся больницы. — Я ему ясно дала понять. —ей резко захотелось закурить. Вредная привычка, возникшая недавно, отозвалась почесыванием гортани.       — Врёшь, — спокойно констатировала Джинни, и в этом спокойствии было что-то пугающее. — Врёшь и сама себе не веришь. Я видела, как он на тебя смотрит тем летом. И как ты на него. Это невозможно подделать, Ронни. На такие вещи у меня нюх. Что случилось? Рассказывай.       Роннет молчала, кусая губы так сильно, что почувствовала железный вкус крови. Рассказать? Выложить всё этой девчонке, которая хоть и младше на несколько лет, но в жизни понимает порой больше, чем все они вместе взятые? Джинни всегда умела слушать. И всегда умела говорить правду в глаза, какой бы горькой она ни была.       — Ничего, — наконец выдавила Роннет. Голос сорвался на хрип, и она откашлялась. — Просто... я не готова, Джин. Я сама не знаю, чего хочу. Я не могу сейчас об этом думать. У меня в голове такой кавардак, что я боюсь сойти с ума. По ночам мне снятся кошмары, я просыпаюсь в холодном поту и боюсь снова заснуть. Я не могу есть, не могу сосредоточиться. А тут ещё он со своей любовью. Я не выдержу, если подпущу его близко, а потом что-то пойдёт не так. Я не переживу, если потеряю его ещё раз. Даже как друга.       Джинни долго смотрела на неё, и в этом взгляде читалось что-то странное — смесь жалости, понимания и лёгкого раздражения. Потом она вздохнула — глубоко, как делают взрослые, когда устали от глупости младших.       — Знаешь, — начала она тихо, но внятно, — Герман, может, и согласился на твою дурацкую дружбу, потому что он порядочный человек и уважает твой выбор. Но он тебя любит. И не перестанет любить только потому, что ты испугалась. Я в этом уверена. Такие вещи просто так не проходят. Но если ты будешь тянуть слишком долго, прятаться от него и от себя, ты можешь его потерять. Даже дружбу, Ронни. Потому что смотреть на человека, которого любишь, и знать, что он тебя не хочет — это больно. Очень больно. И однажды он может просто устать.       — Ты ничего не понимаешь, — вырвалось у Роннет с горечью. В горле стоял ком, и каждое слово давалось с трудом.       — Понимаю, — тихо ответила Джинни, и в её глазах мелькнуло что-то такое, от чего Роннет стало стыдно. — Я тоже была на войне. Мы все через это прошли. Но я не позволила этому сломать меня. И тебе не позволю. Ты сильная, Ронни. Сильнее, чем думаешь. Просто перестань себя жалеть и начни жить. А если тебе нужен кто-то рядом, чтобы жить — так он есть. И ждёт. Подумай. Правда подумай.       Она шагнула вперёд и чмокнула сестру в щёку — быстрый, тёплый поцелуй, пахнущий шоколадом и почему-то Хогвартсом.       — Я пришлю записку через камин, как доберусь до Норы, — бросила она на прощание и исчезла в толпе прохожих, оставив Роннет стоять у витрины с бешено колотящимся сердцем.

***

      Вечером, когда магазин закрылся, а Верити, Сандра и Найджел разошлись по домам, Роннет поднялась в свою комнату. Найджел, уже натягивая кожаную куртку, на секунду задержался у двери.       — Заказ, Роннет, — напомнил он, глядя на неё в упор своими светлыми глазами. — Девять-девять-ноль-один. Завтра с утра. Я приду пораньше и помогу, если надо. Не хочу, чтобы Джордж потом думал, что мы тут совсем безрукие.       — Спасибо, Найджел, — устало ответила Роннет, и он, кивнув, вышел на улицу, оставив её одну.       Она долго сидела на подоконнике, поджав ноги и обхватив колени руками. За окном Косая аллея постепенно затихала — последние покупатели расходились по домам, владельцы лавок закрывали ставни, зажигались магические фонари, разливающие мягкий золотистый свет. А вдали, в конце Лютого переулка, сияло огнями строящееся здание новой больницы Святого Мунго. Огромное, белое, с массивными колоннами, оно возвышалось над окрестностями, словно маяк. Символ новой жизни, исцеления, надежды. Роннет смотрела на него и думала о том, что ей самой такое исцеление не помешало бы. Только где найти целителя для души? Потом она слезла с подоконника, подошла к тумбочке, открыла ящик и достала стопку писем. Дрожащими пальцами развязала бечёвку, взяла верхний конверт и долго держала его в руках, рассматривая знакомый почерк. Аккуратные, чуть наклонённые буквы. Ни одной помарки. Герман всегда был педантом даже в мелочах. Наконец она решилась. Вскрыла конверт — край бумаги противно хрустнул, — развернула пергамент и вдохнула знакомый запах. Старой бумаги, чернил и почему-то чуть-чуть озёрной свежести — наверное, писал где-то у Чёрного озера. Почерк Германа был таким знакомым, таким родным, что у неё защипало в глазах. «Дорогая Ронни! Надеюсь, это письмо застанет тебя в добром здравии. У нас тут всё по-старому: Джинни терроризирует слизеринцев на квиддичном поле (она уже забила три гола на последней тренировке и ходит страшно гордая), профессор МакГонагалл пытается восстановить порядок в школе, хотя, честно говоря, после всего, что было, этот порядок уже никогда не будет прежним. А я... я просто учусь. Знаешь, странно возвращаться в Хогвартс после всего, что случилось. Слишком много воспоминаний. Каждый уголок, каждая лестница — всё напоминает о том, что мы пережили. Но Джинни говорит, что это нормально — помнить. Наверное, она права. Как твои дела в магазине? Надеюсь, Найджел не слишком тебя достаёт. Я помню, как ты жаловалась на него ещё летом — как он ворчит, когда ты приходишь позже открытия, и как проверяет каждую мелочь. Надеюсь, ты не задушила его до сих пор — Джордж бы расстроился, искать нового ворчуна на его место. Скучаю по нашим разговорам. Помнишь, как мы могли болтать до утра в гостиной, пока Гарри не начинал храпеть в кресле, а Джинни не уходила спать, потому что у неё на следующее утро была тренировка? Мы говорили обо всём на свете — о магии, о книгах, о жизни, о войне. Мне этого не хватает, Ронни. Не хватает твоего смеха, твоих дурацких шуток, твоего умения находить светлое даже в самые тёмные времена. Береги себя. И отвечай на письма, а то Джинни грозится приехать в Лондон и лично тебя простимулировать. А ты же знаешь Джинни — если она что-то решила, её уже не остановить.

Всегда твой друг,

Герман.

P.S. Я знаю, что ты не вскрываешь мои письма. Джинни сказала, что ты не отвечаешь ни на одно, и я догадался. Но надеюсь, это прочитаешь. Если не сейчас, то когда-нибудь. Я подожду».       Роннет зажмурилась, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Горячие, солёные, они капали на пергамент, расплываясь тёмными пятнами на бумаге. Он знал. Он всё это время знал, что она даже не читает их. И всё равно писал. Каждую неделю, аккуратно, исправно, словно это был ритуал, который он не мог прервать.       Она прижала письмо к груди и долго сидела так, в темноте, слушая, как за окном шумит вечерняя Косая аллея. Где-то вдали залаяла собака, прокричала сова, хлопнула дверь — обычные звуки вечерней магической улицы. А в комнате было тихо, только слёзы капали на пергамент.       Потом, не вытирая мокрого лица, она взяла чистый лист пергамента, перо, макнула в чернила и замерла. «Дорогой Герман...»       Перо зависло над бумагой. Что писать дальше? Что она чувствует? Что скучает? Что думает о нём каждый день? Что боится? Что любит?       Любит. Это слово обожгло её изнутри. Да, любит. И это было самое страшное. Потому что любовь — это ответственность. Это риск. Это возможность потерять. А она уже столько потеряла, что больше не выдержит.       Роннет отложила перо, не дописав ни строчки, и свернулась калачиком на кровати, глядя в потолок на ту самую трещину, которую близнецы так и не заделали. В тусклом свете уличных фонарей она казалась глубокой чёрной расщелиной, готовой поглотить её целиком.