стены.

      шуичи никогда не любил, когда ему лгали. да навряд ли есть кто-то, действительно любящий эти грязные, фальшивые речи, что не сулят ничего хорошего, поэтому каждый раз, когда кокичи врал ему прямо в глаза, он неловко улыбался и уводил взгляд, не желая больше вестись на эту провокацию, хотя и где-то далеко за всей злостью на такие проделки таилась непреодолимая тоска. эти глупые «привет, шумай» и «доброй ночи» въедались в память вместе с яркой улыбкой и легкой прохладой маленьких рук. разговоры с омой всегда оказывались такими странными, спонтанными, ужасно неоднозначными, что после каждого оставалась десятка немых вопросов без намека на хоть какой-либо ответ. хотелось узнать больше. копнуть глубже. разузнать хоть что-нибудь об этом неприступном мальчишке, но пока попытки были тщетны.

***

      — зачем ты вообще сделал это?       ответа нет. кокичи хихикает с до жути красочной улыбкой, словно эта простая забота была самым приятным событием в его жизни, а ныне забинтованный палец стал главным (возможно единственным) трофеем. сайхара тяжело вздыхает и пытается разглядеть в этих сливовых глазах что-то, что так умело скрывал ома, сохраняя глубоко внутри, словно стыдясь. и, кажется, сквозь толщу фальша находится что-то теплое и искреннее.       — эй, ты чего так уставился? волнуешься, что-ли? — неверяще усмехается юноша.       — да, а это странно? — тишина. неподдельное изумление на лице «злобного лидера» такое забавное, а совсем легкий, еле различимый румянец на щеках выглядит весьма очаровательно. шуичи улыбается этому со всей теплотой, а кокичи находится в ступоре совсем недолго: почти тут же вскакивает из-за стола и ведет за собой этого довольного детектива играть в аркады, будто пытаясь замять произошедшее. ладошка становится куда теплее, а мимолетные переглядывания кажутся самой веселой вещью на свете. всякие стены можно сломать — сайхара удостоверился.