Грани

      Облака были серые.       Затянув небо сплошной пеленой, они скрывали солнце от посторонних глаз с самого утра, и даже злой ветер, не утихавший со вчерашнего вечера, был не в силах их разогнать. Зато он принёс запах наступившей осени — в воздухе отчётливо слышались нотки сырой земли, прелой листвы и спелых яблок. Повисла торжественная тишина, которую не смели прерывать ни птицы, ни первый осенний ливень, ни ворчливый гром — лишь волны с тихим шёпотом омывали каменистый берег.       Отличный день для похорон.       И Лан не удержался и украдкой потёр замёрзший кончик носа. По всему остальному телу, укутанному в траурные одежды, разливалось приятное тепло — лишь лицо чувствительно отзывалось на изменившуюся погоду. И Лану, впрочем, нравилось ощущать этот лёгкий контраст, и, привычно заложив руки за спину, он равнодушно окинул взглядом собравшихся на берегу гостей, слушавших проникновенную речь главы семьи: одни тихо всхлипывали, утирая слёзы широкими рукавами плащей, другие с ничего не выражающими лицами смотрели в одну точку, третьи зябко ёжились, стоя на пронизывающем ветру, и их мысли явно больше занимала предстоящая поминальная трапеза, чем напутствие императрице Ле Нюйи.       По правде говоря, И Лан тоже не особо вслушивался, но по другой причине. В отличие от присутствующих, он прекрасно знал, что собирается сказать Юн Цимин: сам ведь писал для него речь, когда убитый горем глава семьи Юн и по совместительству правитель Великой Империи Хэ, безвылазно сидел в покоях в обнимку с любимым платьем почившей супруги.       Вдовец, хоть и справившись с первой стадией горя, всё равно выглядел так, словно на берегу скоро прибавится мертвецов, что заставляло всерьёз беспокоиться о судьбе Великой Хэ. Покойница же была настолько бледной, что сливалась с белоснежным саваном и казалась кучей снега, которую какой-то шутник навалил в погребальную лодку. Тело окружали ценные дары от родственников и друзей: красивая одежда, дорогие украшения, интересные книги, милые безделушки, а также вино и закуски — в общем, всё, что могло понадобиться человеку в следующей жизни.       И Лан уважал и чтил традиции, но не мог отделаться от предательской мысли, что это ужасное расточительство.       Речь, наконец, подошла к концу. Юн Цимин дрожащими пальцами нежно коснулся лица Ле Нюйи. Гости дружно отвели взгляды, позволяя Императору попрощаться с женой без посторонних глаз — интерес к личному и интимному предосудителен, и никто из собравшихся не желал давать поводов для сомнения в собственной нравственности. И Лан пристально рассматривал свои сапоги, будто видел их впервые в жизни. Маленькое пыльное пятнышко на носке заставило его досадливо поджать губы.       Пока И Лан размышлял, будет ли грубым нарушением этикета, если он наклонится, чтобы оттереть мозолившее глаза серое пятно, Юн Цимин нашёл в себе силы отпустить жену, и его неожиданно звучный для скорбящего человека голос разнёсся по берегу, заставив некоторых из гостей вздрогнуть:       — Светлого пути императрице Ле Нюйи. Да будет она счастлива в следующих жизнях.       — Светлого пути императрице Ле Нюйи! Да будет она счастлива в следующих жизнях! — нестройным хором подхватила толпа.       Император накрыл тело супруги тонкой тканью и коротко, почти незаметно махнул рукой. Четверо слуг подбежали к лодке, приподняли её над землёй и степенно понесли к воде. Юн Цимин, а вместе с ним и остальные неторопливо двинулись за ними.       Как были, в одежде, слуги вошли в реку и продолжали идти, пока не оказались по грудь в воде. Тогда они отпустили свою ношу. Лодка с телом, покачиваясь, медленно поплыла к горизонту.       И Лан взял церемониальный лук — тяжёлый, инкрустированный золотом и драгоценными камнями, изготовленный специально для подобных событий — и особую стрелу с намотанной у навершия тряпкой. Он поднёс наконечник к факелу, который держал один из слуг. Небрежно оттянув тетиву двумя пальцами, И Лан бегло прицелился. Лук тренькнул. Стрела вонзилась в борт. Щедро просмолённая лодка тут же вспыхнула. Взметнувшееся к небу пламя скрыло покойную Императрицу за огненной завесой.       Юн Цимин стоял и смотрел, как превратившаяся в огромный факел погребальная лодка уменьшалась, отплывая всё дальше и дальше. Никто из подданных не имел права покидать церемонию раньше Императора, а потому они почтительно стояли, ожидая, пока их правителю надоест прожигать взглядом горизонт. Белые развевающиеся одежды и налобные ленты плескались на ветру.       Лодка уже пропала из виду, а Юн Цимин продолжал стоять на месте, нервно сминая в пальцах широкий рукав мантии и подслеповато щурясь вдаль. Никто не смел выдать своё нетерпение ни вздохом, ни случайным шорохом ткани, ни малейшим движением.       У И Лана уже начали затекать ноги, когда Император всё-таки отвернулся от реки, посмотрел собравшихся и благодарно кивнул им, выражая признательность. Гости склонили головы в ответном жесте. Юн Цимин двинулся по направлению ко дворцу. За ним, согласно этикету, шла его родная дочь, потом — И Лан вместе со своим названным братом, Су Жэньмэем, после них — остальные родственники, друзья и знакомые. Теперь, когда официальная часть закончилась, они негромко перешёптывались. И Лан по привычке прислушивался — слухи и сплетни могут быть как полезными, так и опасными, и лишь беспросветные идиоты не считают их стоящими внимания.       — Думаешь, он справится? Уверен, Ань найдут возможность этим воспользоваться...       — Сейчас они наши главные конкуренты... Ань Бэй хитёр, от него точно ничего хорошего жать не стоит, да и Ань Циу хороша: редко встретишь такую холодную расчётливую женщину... Если они объявят сбор Совета на своей территории, Юн потеряют преимущество… Юн Цимину стоит поторопиться. Надеюсь, скорбь не затмила его разум, и он ещё помнит о своих обязанностях.       — У него есть Су Жэньмэй и И Лан. С ними Великая Хэ в надёжных руках.       И Лан улыбнулся краешком губ.       — Они талантливы, не спорю, однако никто из них не является наследником. Они не могут вести дела от имени Императора.       Улыбка погасла.       — А Юн Линси? Она его единственная дочь.       — Юн Цимин не готовил её как наследницу, и все это знают. Её никто даже слушать не станет!       — Тогда остаётся надеяться только на благоразумие Юн Цимина. И всё-таки жалко… Ле Нюйи была очень достойной женщиной.       — Ей повезло. Они с Императором любили друг друга… А вот моя племянница…       Незавидная судьба чужих племянниц И Лана мало волновала, и он, потеряв интерес к этому разговору, сосредоточился на соседнем.       — Слышал? Старуха Цинь организовала смотрины, но Цинь Хэйли со скандалом разогнала всех женихов, даже не взглянув на них. Вот потеха!       — А у главы семьи есть характер!       — Характер — это, конечно, хорошо, но ей бы голову на плечах иметь. Думаете, эти выходки помогут ей удержать Циньхэ? Да после смерти её отца все дворяне в глаза ей улыбаются, а сами спят и видят как бы наречь область своим именем!       — У неё хватит решимости казнить неверных.       — И скольких она сможет казнить, пока остальные не поднимут бунт? Если начнётся междоусобица, Ань Бэй использует это в свою пользу. Да и Чан Сюэ…       — Чан Сюэ? Он только и может, что игнорировать собрания Совета. Время императоров Чан давно прошло. Вот в былые времена…       И Лан был слишком молод, чтобы предаваться ностальгии по прошлому вместе со стариками, и потому он вновь переключил внимание. Ни о чём сверхъестественном в толпе не общались: гости, прибывшие из разных уголков империи, в основном обменивались последними новостями, предавались воспоминаниям или поминали покойную Императрицу исключительно добрыми словами, что, надо сказать, было большой редкостью: мало кто имел столь безупречную репутацию при жизни (даже И Лан не мог припомнить о Ле Нюйи ничего, достойного осуждения, — а ведь за ним закрепилась слава злопамятного человека!)       Когда траурная процессия вошла во дворец и добралась до приёмного обеденного зала, Юн Цимин остановился и, повернувшись к следовавшим за ним людям, произнёс положенное традицией приглашение:       — Прошу вас разделить с нами скромную трапезу в память об императрице Ле Нюйи и облегчить нашу скорбь.       Толпа молча поклонилась, принимая приглашение. Двери распахнулись, явив внутреннее убранство зала. Вдоль стен тянулись вереницей низкие столики с мягкими подушками в качестве сидений. Напротив входа, во главе, возвышалась поминальная табличка, вокруг которой стояли блюда с подношениями: любимыми фруктами и сладостями Императрицы.       Тут же подскочили слуги, помогая хозяевам и гостям занять нужные места. И Лан, нацепив на лицо лёгкую вежливую полуулыбку, зорко следил за каждым, готовый к любому непредвиденному обстоятельству. Господину Во кажется, что слуга вёл себя непочтительно? Ах, просим прощения, конечно, мы его заменим. Госпожа Чжоу жалуется на духоту? Сейчас кто-нибудь откроет окно. Господин Цай возмущён, что его посадили так далеко от императорской семьи? В таком случае, И Лан будет рад уступить своё место, прямо напротив самого Императора… Нет, господин Цай уже передумал?..       Спустя бессчётное количество просьб, жалоб и претензий, гости в конце концов расселись. И Лан перевёл дух и, не теряя благожелательного выражения лица, последним занял отведённый ему столик. Сев и расправив складки на одежде, в воцарившейся на миг тишине ровным, хорошо поставленным голосом объявил:       — Император пригласил вас в этот зал в память о мудрой, добродетельной и благонравной императрице Ле Нюйи, Свету Юнхэ, чья почтительность, вежливость и скромность являются великим примером всем будущим императрицам. Пока же её душа окончательно не покинула наш бренный мир, дадим ей в последний раз насладиться пиршеством в её честь.       Согласно традициям, первым должно потчевать умершего — и эта обязанность ложилась на плечи близким членам семьи. Юн Цимин выступил вперёд. Опустившись на колени — лишь перед мёртвыми правителю было не зазорно преклонить колена, — он взял в ладони наполненную вином чашу, поданную слугой, и широким жестом пролил её содержимое перед поминальной табличкой. Вино заструилось по полу, затекая в щели между досками и наполняя зал своим ароматом. Император низко поклонился и уступил место своей дочери. Юн Линси точь-в-точь повторила действия отца.       Последнее подношение Императрице совершил Су Жэньмэй. Когда названный брат вернулся за стол, И Лан двумя руками высоко поднял свою чашу, краем глаза отмечая, что остальные гости последовали его примеру. Глядя строго на табличку, он торжественно произнёс:       — Эту чашу вина мы посвящаем тебе, Свет Юнхэ, императрица Ле Нюйи! — и одним глотком осушил чашу, скрыв лицо за рукавом мантии.       Все необходимые ритуалы были соблюдены, и слуги, как по сигналу, внесли в зал блюда. Через полчаса торжественно-траурная атмосфера постепенно начала сходить на нет. Тосты в честь Ле Нюйи сначала сменились на «долгих лет Императору» и «за процветание Великой Империи Хэ», а потом и вовсе скатились в пошлости вроде «за любовь», «за счастье» и «за прекрасных женщин и благородных мужей».       Император почти не ел, зато пил за двоих — правда, в отличие от гостей, с каждой чашей он становился всё мрачнее и мрачнее. Су Жэньмэй без особого аппетита ковырялся в салате, а Юн Линси, не выдержав балагана, в который превратились поминки, вообще покинула зал.       И Лан же неспешно обедал, не забывая приглядывать за гостями, дабы в случае необходимости напомнить им о благопристойности. К вину он почти не притрагивался: сегодняшнее мероприятие было от и до спланировано и организовано им, а это значило, что ему его и заканчивать: провожать гостей, проследить за уборкой зала, отнести поминальную табличку в семейную усыпальницу Юн — он просто не мог позволить себе хмельную голову.       Несмотря на то, что и И Лан, и Су Жэньмэй — оба считались приёмными сыновьями Юн Цимина, отношения с покойной Императрицей у них были разные: если Су Жэньмэй попал в семью неразумным двухлетним ребёнком и о своих настоящих родителях не помнил ровным счётом ничего, то И Лану к этому времени уже исполнилось шесть, и Ле Нюйи не смогла вытеснить из его сердца образ родной матери, а потому он воспринимал её исключительно как воспитательницу и наставницу и в общении с ней соблюдал необходимую дистанцию. Впрочем, она и сама не настаивала на сближении: ей вполне хватало заботы о Су Жэньмэе и собственной дочери.       Император же, наоборот, долгое время уделял больше внимания И Лану: давал книги по истории, рассказывал об основах политики и управления, обучал боевым искусствам, играл с ним шашки, разучивал мелодии для циня… Начиная с тринадцати лет, И Лан уже помогал Юн Цимину в государственных делах, сначала просто присутствуя на советах и выполняя мелкие поручения, а позже на равных с министрами принимая участие в обсуждениях по актуальным вопросам и беря под свою ответственность решение некритических политических задач.       И Лан называл Юн Цимина отцом, но в этом всё же было куда больше глубокого уважения и почтительности, чем сыновьей любви.       Окончательно превратить поминки в праздник жизни не давало отсутствие музыки, но гостей, за один день прикончивших месячный запас вина, это не остановило. Кто-то затянул известную песню, другие подхватили. Видя, как нахмурился Император, И Лан уже собирался указать на недопустимость подобного поведения — если гостей не осадить, они не постесняются перейти к частушкам, — но тут раздался истошный крик:       — Лекаря, скорее позовите лекаря! Госпожа… госпоже плохо!       Песня резко оборвалась (И Лан, не терпевший незавершённых дел, мысленно допел последний куплет). Гости столпились вокруг одного из столиков. На своих местах остались лишь Император да Су Жэньмэй. Зал наполнился обеспокоенно-боязливым шепотком: вино повысило впечатлительность собравшихся, и теперь они упоённо искали в случившемся дурные знаки.       Когда И Лан наконец-то смог протиснуться сквозь толпу, возле госпожи Чжоу, жаловавшейся на духоту в начале торжества, уже сидела служанка дворцового лекаря Бо Мина, сосредоточенно измеряя женщине пульс. Сам лекарь редко вылезал из своего кабинета, предпочитая отправлять по поручениям Сюань Ли — И Лан часто видел, как она отправлялась за травами, готовила лекарства, сверяясь с рецептами, разносила снадобья больным.       — Что случилось? — он опустился рядом. Сюань Ли долгое время провела рядом с лекарем и потому неплохо разбиралась в медицине. И Лану несколько раз приходилось быть свидетелем её работы, и он знал, что может доверять её суждениям.       — Ничего серьёзного. Госпожа просто переутомилась. К тому же, ей не стояло налегать на вино. Ей просто нужен отдых. С кем она прибыла? Пусть отнесут её в гостевые покои, а я на всякий случай сделаю для неё укрепляющий отвар.       И Лан поискал глазами мужа госпожи Чжоу, пытаясь припомнить, как он выглядел. Однако мужчина обнаружил себя сам, взволнованно поинтересовавшись:       — Что с моей супругой? Это серьёзно? Она поправится?       Гости притихли, ожидая ответа. И Лан без спешки выпрямился и повернулся к господину Чжоу, не забывая наметить на лице располагающую улыбку — так, чтобы не выглядеть надменным, но не показаться насмешливым.       — Не беспокойтесь. С госпожой всё будет в порядке. Помогите ей добраться до покоев. Слуга покажет вам дорогу.       — Д-да, конечно, хорошо.       Господин Чжоу бережно поднял супругу на руки и в сопровождении одной из служанок покинул зал. Сюань Ли, коротко поклонившись, ушла вслед за ними. Прочие гости рассаживаться не спешили, и И Лан понял, что настал отличный момент для завершения поминок.       Кажется, они искали знаки свыше?       — Думаю, — после беглого обдумывания сообщил он, — этим происшествием Императрица хотела дать нам понять, что уже устала от пиршества и готова отправиться на покой. Уважим же её волю. — И Лан церемонно поклонился табличке.       — Уважим же её волю! — повторили гости и его слова, и его движение.       И последний штрих — глубокий поклон хозяину дома, чьей милостью они собрались здесь.       — Благодарим Императора, что позволил нам сопроводить Императрицу в последний путь!       Торопиться ни в коем случае нельзя: поднять голову можно только с разрешения, а потому они все застыли в одной позе, ожидая слов Юн Цимина.       — Встаньте, — его тон был столь спокойным и обычным, словно это не он пил, не закусывая. И Лан посмотрел на Императора — от правителя Великой Империи Хэ веяло пугающим величием и достоинством главы государства. Казалось, что ни один из собравшихся в этом зале не был достоин даже дышать одним воздухом с Юн Цимином.       Больше всего на свете И Лан не любил неожиданностей: их невозможно контролировать. Они ломали самые хитроумные планы, сводили на нет любую тщательную подготовку и вели к совершенно непредсказуемым исходам.       Но шестое чувство подсказывало, что именно неожиданность сейчас и произойдёт.       Со всем, конечно, можно справиться. Главное — не растеряться в первые секунды, сохранить спокойствие, думать и действовать быстро. И Лан понял это на собственном опыте и теперь к каждой стоящей перед ним задаче подходил с педантичной скрупулёзностью — но уберечься от всего невозможно, и время от времени непредвиденные ситуации всё же возникали.       Как, например, сейчас.       — Дорогие главы семей, друзья, моя семья, — Император окинул взглядом замерших в ожидании людей, — вы прибыли со всех уголков империи, чтобы почтить память дражайшей супруги Ле Нюйи. Благодарим вас. Но любое торжество рано или поздно заканчивается, и приходит пора возвращаться домой. Мы не смеем вас задерживать — отправляйтесь в свои города. Отправляйтесь и разнесите нашу волю. Мы, Император Великой Империи Хэ из семьи Юн, объявляем, что по прошествии недельного траура состоится Фестиваль полной луны и день Фестиваля станет днём ежегодного дворянского Совета!       И Лану ничего не оставалось, кроме как поклониться, принимая волю Императора, и стиснуть зубы, чтобы ни одна недостойная мысль не смогла слететь с языка.