Проклятый Неверленд

[22.03.2019, 19:28. Форт Кира] За три месяца все пришло в норму. Обе опергруппы: и Питера, и Рева, пережили еще несколько заданий, которые перестали так сильно их коробить. Питер начал привыкать к тому, что демоны — не совсем люди, и в большинстве случаев спасти их было нельзя; перестал бояться схваток и теряться во время боя; перестал быть обузой для своей опергруппы. Единственное, что он так и не смог сделать — начать убивать самостоятельно. Однако никто и не собирался его в этом упрекать — Питер помогал достаточно, чтобы выбить себе право не пачкать руки, или же, как говорил Ларс, подтрунивая над другом — оставаться убийственным девственником. Неприятный разговор перед Рождеством также совсем забылся и не имел никаких последствий ни для кого из Уорренов — они оба просто сделали вид, что ничего не было, и вели себя так же, как и всегда, так что беспокоиться было не о чем. Возможно, то, что тогда наговорил Рев, было простой ошибкой, о которой он не подумал, и сказал на эмоциях то, чего на самом деле не имел в виду. В любом случае, больше он не делал ничего подозрительного или пугающего, и времени прошло достаточно, чтобы Питер перестал переживать за брата. Более того, он снова мог спать без таблеток, которые дал ему Ларс, хотя и далеко их не убирал — просто на всякий случай. Никто не мог знать, когда подвернется следующее дело, которое лишит его сна на недели. Полностью расслабляться в Департаменте было нельзя, и тем более думать, что все самое страшное было уже позади. Тем не менее, к такому образу жизни Уоррены привыкли. Познакомились с кучей ребят из общежития, старшими агентами, сблизились с Юэном, приспособились к распорядку дня, тренировкам, своему проклятию, Коди. Они провели в Департаменте всего полгода, но освоились в нем примерно так же, как и Мерцы, которые жили тут с самого рождения. За ежедневной рутиной, состоящей из миссий, учебы и тренировок, они совершенно не заметили, как наступил день рождения Рева. По правилам Департамента всех агентов, в том числе и проклятых, выпускали из плена серых стен и высоких елей в ближайший город на день рождения или по заранее согласованному прошению, чтобы хоть иногда они могли почувствовать себя нормальными людьми. Тем самым ближайшим городом был Форт Кира, и естественно он был построен Департаментом для людей Департамента, поэтому там было безопасно и для обычных людей, и для проклятых, за которыми постоянно велось ненавязчивое наблюдение. Форт Кира не был закрыт от внешнего мира — как минимум, чтобы не вызывать подозрений у местных, у которых под носом вдруг вырос маленький городок. Некоторые переезжали сюда жить, чтобы просто сбежать от суеты Вашингтона и Балтимора, кто-то развивал свой маленький бизнес в более безопасных условиях. Так и вышло, что примерно половина населения не была в курсе существования демонов и крупной правительственной организации в нескольких километрах от них; остальная же половина усердно работала над тем, чтобы эта информация никуда не просочилась. А также щедро снабжала Департамент всем необходимым и гостеприимно встречала агентов в их выходные, создавая иллюзию нормальности. У Рева и Энни разница между днями рождения была всего несколько дней, но Энни свое двенадцатилетие встретила на задании и вернулась после него без сил и желания куда-либо идти. В день рождения Рева им повезло больше — и Уорренов и Мерцев освободили даже от тренировок, поэтому старшие решили отвезти обоих именинников в Форт Кира, чтобы всем вместе сходить в кино — естественно на ужастик, другие варианты Рев и Энни даже не рассматривали. Родители не водили Уорренов по кинотеатрам в детстве, и если Питер был уже достаточно взрослым, чтобы сбегать туда тайком с Брайсом, Рев такого удовольствия познать не успел. Так что для него этот поход обещал быть особенным. Наверное, еще никогда Питер не видел, чтобы глаза Рева светились от счастья — мальчик действительно редко радовался чему-то настолько искренне и по-детски. Чаще всего его было сложно чем-то удивить, и все предыдущие его дни рождения проходили достаточно скучно — максимум бабушка могла дать денег Питеру на торт, чтобы они съели его у себя в комнате в тайне от родителей. Пару раз даже удавалось накопить ему на подарки, и так на одиннадцатилетие Питер отремонтировал старый дедушкин фотоаппарат. Но даже он не удивил Рева так же сильно, как яркий кинотеатр, толпа радостных людей и головокружительный запах карамельного попкорна. — Что будешь? — пока Тимми ушел за билетами, Питеру было поручено обеспечить их снеками на целый сеанс, но Рев, казалось, не слышал вопроса, настолько он был заворожен всем тем калейдоскопом звуков, запахов и картинок, которые мелькали перед ним. Такое количество информации перегрузило его мозг до предела. — Эй, ты меня слышишь? — Чего? — наконец вышел из транса Рев и обратил внимание на меню кинобара только для того, чтобы впасть в новый. — О боже… — Выбирай, что захочешь. — А я не знаю, чего я хочу, — схватился за голову мальчик. Если бы выбор был лишь между сладким и соленым попкорном, он еще мог бы с ним справиться, но четыре вида попкорна, целый холодильник напитков и стенд с чипсами и орешками совершенно вывели его из равновесия. Даже с тех пор, как они переехали в Департамент и могли больше ни в чем себе не отказывать, настолько большого выбора у него не было. — А ты что думаешь? — Ну, я думаю, можно взять сырный, ты же его вроде любишь. И какие-нибудь конфеты с газировкой… Согласен? Рев, ты куда опять пропал? Ау? Рев вновь переключил внимание и действительно не слышал, как брат его звал. Его глаза, уши, все его существо было приковано к другой части кинотеатра, где он заметил нечто, что отвлекло его от такого глупого и бесполезного выбора между вкусами газировки, которые все в итоге были одинаково приторно сладкими. Ему перестало быть важно кино, не интересовал Питер и даже собственный день рождения. Кулаки мальчика сжались до такой степени, что ногти больно впились в ладони, но Реву было все равно. Он смотрел, пристально смотрел туда, откуда доносились еще не забытые им звуки детского плача и родительского крика, нарушавшие общую веселую атмосферу кинотеатра. Это была самая обычная сцена, которых тысячи происходили по всей стране ежечасно: капризный ребенок, который хотел то, что ему нельзя, и его уставшая от истерик мать, которая и сама срывалась на крик, как только ее терпение заканчивалось. Прохожие настолько привыкли к таким картинам, что со временем научились попросту не обращать на них внимание. Даже Питер лишь на секунду отвлекся на внезапный источник громких звуков, чтобы затем как ни в чем не бывало вернуться к своим пустым вопросам. Ему было все равно. Будто бы не он сам всю жизнь прожил в криках и насилии, будто бы не он еще полгода назад находился там, где с ним обращались так же грубо, как та мать со своим сыном. Как будто бы не он терпел жестокие побои своего отца после того, как новость о его плохом поведении доходила и до него. Неужели теперь он совсем ничего не чувствовал? Ни боли, ни злости, ни обиды, ни желания отомстить? Неужели его и правда сейчас волновала идиотская газировка? Нет, ему было все равно. Вот только Рев не был таким же. Он был не такой, как его брат, ему было совсем не все равно. Он был там, он знает, каково это, когда не можешь себя защитить. Это было несправедливо. Несправедливо. Несправедливо! Он не мог просто стоять здесь и ничего не делать, не мог вернуться к своим делам, он больше не был слабаком, он больше не будет терпеть ни секунды. Детский плач еще не стих, но крик женщины внезапно оборвался на полуслове. Как только ее сын понял, что что-то было не так, замолчал и он, и тогда и Питер решил вновь проверить, что там происходит — слишком уж резким было завершение конфликта. Теперь и ему стал безразличен и попкорн, и билеты, с которыми вернулся Тимми — все его внимание было сосредоточено на женщине, схватившейся за переносицу так, словно у нее заболела голова. Питер готов был молиться на то, чтобы это оказалось обычной мигренью. Женщина скорчилась от боли, схватившись теперь уже за виски обеими руками, и присела на пол, на который крупными каплями капала кровь из ее носа. К ней подбегали другие зрители, персонал кинотеатра, спрашивали, что у нее случилось, но она не отвечала, а ее маленький сын плакал, как и до этого, но теперь уже от страха. Ее голова как будто готова была взорваться, и, не сдержавшись, женщина закричала от боли так громко, что у всех заложило уши. И только тогда Питер, находившийся до сих пор словно под гипнозом, медленно обернулся, чтобы посмотреть на брата. На его ботинки точно так же капала кровь, стекавшая по щеке. Только она текла из его глаз. Это был Рев. Только он мог причинить такую боль, но если раньше он пользовался своей силой, если опасность угрожала Питеру или ему самому, или же того требовала миссия, сейчас он использовал проклятие просто потому, что мог. И это пугало сильнее, чем все, что происходило у них на глазах. Питер должен был что-то сделать, чтобы остановить это безумие, но не мог даже пошевелиться, даже открыть рот, чтобы что-нибудь сказать, отвлечь внимание Рева. Он видел красные нити, все крепче обвивавшиеся вокруг женщины, впившиеся в ее кожу до крови, готовые растереть ее кости в порошок и в конце концов убить. Он знал, что должен разорвать эти нити. Но ступор, в который он впал, превратил его в статую, на веки закованную в камень. Все происходило слишком быстро, а Питер был слишком напуган. Прямо как на самой первой миссии, только теперь перед ним был не просто демон, а его брат, который был опаснее даже самой свирепой банды, с которой ему приходилось иметь дело на заданиях. — Питер! — окликнул его Тимми точно так же, как окликал его на поле боя, чтобы тот пришел в себя и сосредоточился на самом важном. Даже здесь Тимми оставался его лидером, который следил за ним и знал, как поступить правильно. И Питер отозвался моментально, вспомнив, что нужно делать. Нити были разорваны без труда, Рев отшатнулся, потеряв равновесие, и его зрачки сузились до нормальных размеров, а радужка приобрела привычный зеленый цвет. Потеряв последние силы, женщина упала на пол, где ей тут же начали оказывать первую помощь. Кажется, с ней все было в порядке, не считая того факта, что она никогда не забудет, какую адскую во всех смыслах этого слова боль она испытала на себе. Никто из зрителей, к счастью, не понял, кто был виноват в произошедшем, и только билетеры кидали злостные взгляды на Уорренов, намекая на то, что через пару минут все дойдет до Алроя. Но даже он сейчас не вселял столько страха, как маленький мальчик, который все еще был зол. Все произошло за считанные секунды, но именно за них все веселье было не просто испорчено, оно было навсегда разрушено. Не было и речи о том, чтобы как ни в чем не бывало пойти в кинозал и провести следующие два часа как обычные подростки. Им нужно было возвращаться в Департамент сейчас же, но прежде Питеру было необходимо поговорить с Ревом с глазу на глаз. То, что произошло, переходило все границы дозволенного, и в этот раз он не промолчит, как на Рождество, он просто не сможет. Еще никогда в жизни он не чувствовал к нему ничего подобного. Схватив мальчика за плечо, Питер грубо потянул его в сторону выхода, пока все были заняты пострадавшей. Как только двери за ними закрылись, и они вдвоем оказались в переулке за кинотеатром, где не было лишних ушей, Рев резко выдернул руку и агрессивно посмотрел на брата снизу вверх. На секунду Питеру показалось, что следующей жертвой Рева станет он сам. — Что ты делаешь? — обиженно крикнул Рев, потирая растянутое плечо. С ним могли поступать так родители, и это было вполне привычно, но чтобы Питер обращался с ним так же подло — это было впервые. — Мне же больно. — Больно? Ты сейчас серьезно? А той женщине не было больно? Рев, ты хоть понимаешь, что ты сейчас наделал? Обычно, если Питеру нужно было серьезно поговорить с Ревом, он садился на корточки, чтобы было удобнее смотреть ему в глаза, и говорил спокойным голосом, но сейчас ему совсем не хотелось быть добрым. Впервые в жизни Рев действительно его разозлил, и потому он метался по переулку, словно разъяренный гепард в клетке. Но Рев молчал. — Ты мог убить ее, ты осознаешь это? А если бы меня рядом не было, чем бы все закончилось? Она не демон, не враг, она не представляла никакой угрозы, так какого хрена ты… — Не представляла угрозы? — перебил его Рев таким холодным голосом, что от него и без того прохладный мартовский день превратился в морозный декабрьский. — Не представляла угрозы, брат? Ты сейчас шутишь? На это Питер не нашел, что ответить, и лишь отшатнулся от Рева, глотая воздух и пытаясь придумать ответ. Но ничего не приходило в голову. Поэтому Рев продолжал: — Может быть, для тебя она и не представляла угрозы, но ты знаешь, что она может сделать, когда никто не будет видеть, — Рев схватил Питера за правую руку, пытаясь стащить перчатку, но тот все еще сопротивлялся, несмотря на состояние шока и полной беспомощности перед маленьким братом. — Ты же этого не знаешь… — прошептал он. — Я знаю. И ты знаешь. И эти люди должны получать по заслугам. — Мы не можем это решать, Рев, ты понимаешь… — А ты понимаешь? Хоть раз ты пытался понять? Если тебе нравится быть постоянно избитым и униженным, пожалуйста, я больше ничего не сделаю, чтобы тебя защитить, но мне надоело смотреть, как страдают слабые. Я больше не хочу смотреть на несправедливость, как это было, когда мы жили с родителями, но сейчас я сильнее и могу сделать хоть что-то, чтобы не допустить того же, что допускал ты, пока я был маленьким. — Ты обвиняешь меня в том, что делали родители? — Да. — Плевать, твое право. Но право причинять боль обычным людям, даже если ты думаешь, что они плохие, тебе никто не давал. Питер знал, что молчание, которое воцарилось после его слов, не было его победой. Это было лишь затишье перед бурей, и сейчас в голове мальчика зрела такая мысль, которую он едва ли хотел слышать. С большой вероятностью Рев убьет что-то внутри него тем, что сейчас скажет. С пронзающим насквозь, словно остро заточенное лезвие клинка, взглядом, Рев вплотную подошел к Питеру, чтобы можно было говорить достаточно тихо, чтобы слышали только они вдвоем. Всему миру, даже если это будет червь в дождевой луже, не обязательно быть свидетелем того, что касается только двух братьев. — Если ты действительно так считаешь, то ты просто слабак, который не может даже себя защитить. Не говоря уже об остальных и тем более обо мне. Питеру показалось, что прямо рядом с ним раздался выстрел, и он инстинктивно схватился за грудь, ожидая, что толстовка будет липкой и теплой от просочившейся из раны крови. Но он был цел. Физически — да, но только не морально. Разрядив целую обойму слов в старшего брата, Рев развернулся и ушел по направлению к остановке, к которой можно было вызвать трансфер до Департамента, оставив Питера истекать невидимой кровью одного в переулке, где его никто не найдет.