...
9 августа 2022 г., 02:15
У него бездонные пронзительного цвета ночного неба глаза, от которых может веять холодом зимнего вечера и ласковым ветром лета. У него в этих глазах множество вопросов, из которых он озвучивает лишь малую часть, но никто не хочет ему отвечать. Я бы ответил на все загадки и открыл все тайны ради него, но моя роль иная. Я не могу, не имею права находиться рядом с кем-то настолько близко, чтобы говорить по душам.
После того, кем стал — нет.
Рисунки Курильщика такие, как он сам — мягкие, изящные. Не слишком грациозные, но живые и дурманящие. Когда он рисует, вся комната погружается в атмосферу сосредоточенности. Голоса замолкают, они переговариваются глухим шепотом, а в воздухе словно пахнет хвоей и корицей. Это, вообще-то, запах Шакала, но у Курильщика он нежнее, утонченнее. Его хочется вдыхать, лежа рядом и перебирая тяжёлые тёмные пряди. Хочется делать много того, чего мне нельзя.
Он единственный замечает мое присутствие в комнате, не привык пока. Но, на удивление, мне это льстит. Я был бы рад, смотри он только на меня. Когда я мою полы, когда кормлю Толстого, когда делаю кофе — всегда.
***
— Курильщик, солнце мое, ты не будешь есть? — встревоженно воскликнул Шакал, остановившись у двери и зыркая своими совиными глазенками. Курильщик вяло отмахнулся, глядя в потолок и устало моргая от боли в голове. — Может, настоечку? От боли в голове, ноге, руке, от кашля, от порчи, от поноса... — Езжай уже и дай отдохнуть, — взвыл Курильщик, повернувшись лицом к стене. Шакал заткнулся, и дверь захлопнулась с тихим скрипом. Курильщик успел впасть в дрему, когда он почувствовал, как на лоб мягко опустилась влажная тряпка, и прижалась чьей-то шершавой рукой. По телу мгновенно разлилось плавное блаженство, но тотчас же исчезло, когда человек отнял ладонь. Не думая, что творит, не открывая глаз, Курильщик схватил чужое запястье — аккуратно, ласково — и положил обратно. — Подержи еще немного... Пожалуйста, — пробормотал он, хмурясь от яркого света. Молчаливый спаситель не стал возражать, лишь дотянулся второй рукой до лампы и прикрыл ее чем-то шелестящим. Курильщик заснул, не отпуская чужого запястья. Тонкого, сухого, хрупкого. Наутро он встрепенулся, оглядевшись. Табаки смотрел на него с нескрываемым интересом. Сфинкс щурился, прикуривая из рук Слепого, и был где-то не здесь — задумчивый взгляд принадлежал мудрой кошке из Египта, божеству, но никак не тельцу без рук, которое едва могло курить без чужой помощи. Курильщик лишь вздохнул, но спрашивать ничего не стал. Молча сел в коляску и уехал, не сказав ни слова. Он вспоминал тепло чужой ладони. Вспоминал, что она была покрыта мозолями, царапинами и налётом чего-то пыльного. Вспоминал, что она единственная принесла ему тряпку. Македонский такой тихий-тихий — до ужаса, ведь что с ним сделали, чтобы он закрылся от мира за семью замками? Он заботливый, и не представляет, как сильно хочет Курильщик вернуть всю заботу ему обратно — он заслужил. Он очень внимательно слушает всякий бред, и, хотя не ответит ни слова, блеск в его глазах, скрытых челкой, виден издалека. Он больной и уставший. Его хочется уложить в постель и кормить мёдом, накрыть одеялом — но никак не заставлять драить полы до сверкания, которое вскоре будет заляпано воском и еще чем-то липким и противным. Македонский никогда не упрекнет Курильщика за его вопросы. Он помотает головой — но как же сильно его желание ответить. Интересно, почему он такой? Почему такой ангел ничего не говорит вслух? Почему никто не обращает внимания на него? Может, он действительно ангел-хранитель, которого видит только его... Владелец? Черт, нет, не то, это так отвратительно звучит! Очнулся Курильщик под лестницей на чердак. Он никак не попадёт наверх — разве что с Божьей помощью. И, что самое странное, она явилась. Македонский подошёл незаметно, его шаги были бесшумны. Он мотнул головой наверх. “Хочешь?” Курильщик, не думая, кивнул. И Македонский присел, аккуратно поднимая Курильщика на плечах. Оказалось, что он не такой уж и хрупкий — надежные руки крепко обхватили голени новичка, а тот лишь слегка сжал челюсти. Держаться было не за что, но он не чувствовал страха падения. Мак не уронит его. Он упадёт и умрет сам, но не уронит. Это пугает. Не падение. Македонский до жути легко поднялся по лестнице с грузом на плечах. Словно лазил сюда каждый вечер, или Курильщик был весом с пушинку. Теперь они сидели бок о бок под окном чердака, и смотрели на луну. Она была почти полная, и освещала все пыльные доски. Облака изредка закрывали ее часть, но свет все равно пробивался. Было уютно. — Ты часто здесь бываешь? — тихо спросил Курильщик, не отводя взгляда от неба. — Да. Лаконично. В духе Мака. Но Курильщик рад, что тот хотя бы заговорил. Кажется, это первый раз, когда они оба говорят так... Открыто. Курильщик спрашивает и спрашивает, а Мак отвечает. И вопросы чередуются. Они задевают и Мудрую Кошку, и Законы Дома, и прыщавого Лэри. И самого Македонского. И Мак не хмурится, не отводит глаз, просто говорит. У него красивый голос, на самом деле. Хриплый. Потому что говорит мало. Курильщик обязательно это исправит. Теперь — да.
