Неизменное

Зябко. Леви утыкается щекой в голые корни, морщинистая кора на ощупь как неживая. Раньше, бывало, коснёшься рукой ствола — а изнутри как будто теплом тянет, и кажется, что листва дышит, шепчет ласково. В этот раз что-то словно мешало Леви попасть в долину: то знакомая тропа оказалась завалена камнями, то хлипкий мосток через реку прохудился; пришлось сделать крюк, чтобы, наконец, попасть к вязу. То, что открылось взору Леви, выбило из него дух — посреди луга торчит скрюченный, почерневший до неузнаваемости ствол, ветви скинули всю листву и тянут свои заскорузлые пальцы к небу в немой мольбе. По сердцу как ножом полоснули. Леви, понурив голову, следует полузабытой привычке и устраивается в выемке между могучих корней. Теперь же они похожи на когтистую лапу, и он внутри как мышь в ловушке. Ветви громко скрипят на ветру, и Леви закрывает глаза в надежде, что ему приснится прошлая весна, а щеки коснётся бережная нежность молодой листвы. — Как мне вернуть его? Голос срывается, и Леви хрипло выплёвывает последнее слово. Стоит, уперев руки в бока, и буравит взглядом ведьму. Зоэ как будто и вовсе не удивилась его появлению без спроса; она, не отрываясь от глубокой чаши в затейливых узорах, что-то помешивает и перетирает. На Леви она даже не глядит. — Отвечай же! Слова хлещут по застывшему воздуху, и Зоэ, наконец, поворачивается к своему гостю. В этот раз стекляшки в её глазу нет, но на висках и на лбу темнеют следы какой-то краски, голова косматая как терновый куст, ещё и перья эти отовсюду торчат. — А ты настырный, — мягко молвит она с кривой усмешкой, в которой, однако, ни капли неприязни. Леви резко щёлкает языком и едва ли не шипит в ответ. Зоэ машет рукой, будто отгоняя муху, и спокойно говорит: — Знала, что явишься. Сядь-ка вон там. Леви с шумом выдыхает, тонкие крылья носа сердито трепещут — но подчиняется и плюхается на одну из подушек, коих тут в избытке. Складывает руки на груди, ждёт, в глазах серебрится ртутью нетерпение. Зоэ не спеша, словно не к ней сию минуту ворвался обезумевший от злости мальчишка, подходит к Леви ближе и садится ровнёхонько напротив. — Ты смелый, — заявляет она, глядя на него в упор, не мигая, словно птица. — Мне нравится. Твою сестру… Леви морщит лоб, как от боли, но Зоэ неожиданно тепло ему улыбается, всего лишь кратко поднимая уголок губ, и продолжает: — Твою сестру мне нечем было утешить. Врачевать душевные раны — это не ко мне. А вот ты — совсем другое дело. Ведьма встряхивает головой, и лохматые пряди взлетают в воздух, несколько пёрышек слетают на плечи, укутанные бурой материей. Шероховато колышутся подвески на её длинной смуглой шее, перекликаясь на разные лады. Леви не выдерживает: — Хватит вокруг да около ходить. Я спрашиваю: как его вернуть? Зоэ гасит улыбку и заглядывает в его лицо с очень серьёзным видом. На дне её глаз плещется опасение. Но Леви не сломить какими-то гляделками, он напряжённо и цепко, как волчонок, смотрит на неё и ждёт. С пустыми руками он отсюда не уйдёт. Зоэ тянется вперёд и шустро цепляет кончиками пальцев большой камень на ремешке, что Леви теперь носит на шее, не снимая. Гладь камня на ощупь чуть тёплая — согрелась, лежа под туникой Леви. Зоэ бережно и даже как-то уважительно обводит камень по контуру оправы и убирает руку, прячет её в одной из необъятных прорех одежды. Высунув кончик языка, она шарит в складках туники, а затем вынимает на свет небольшой ножик. Никакой это не ножик, поправляет себя Леви, самый настоящий кинжал. На вид он невелик и оттого обманчиво безобиден, но стоит лишь Зоэ обнажить клинок, стянув кожаный чехол, и лезвие тонко вспыхивает, самый кончик — острее любой иголки. — Живое к живому, а мёртвое — к мёртвому, — нараспев произносит она, держа кинжал в протянутой ладони. Рукоятка — резная, с крохотными красными камешками по краю — смотрит прямиком на Леви. Бери, не бойся. Бери, пока дают. А Леви и не боится. Он вообще за свою очень недолгую жизнь боялся мало чего. Разве что собак и грозы. Хотя смельчаком он себя не считал вовсе. Если был бы смелым, ни за что его не упустил бы. Глупый, какой же глупый… — Что, передумал? — спрашивает Зоэ, склоняя голову к плечу. Леви отрывисто дёргает подбородком. Вот ещё! Хватает протянутый кинжал, не смотря на ведьму, как будто она только и ждёт, чтобы вытянуть из него душу одним только взглядом. Клинок весит всего ничего, приятно холодит ладонь, и Леви наполняет решимость. Да, он сможет, у него получится. В этот раз у него точно получится. Я тебя верну. Клянусь жизнью. Каждый шаг даётся неожиданно легко. Его отчаянно влечёт туда, где всё началось, и где всё закончится. Или начнётся заново? Леви и самому предстоит это узнать. Он бежит босиком, робкая первая трава ласково щекочет розовые стопы, от пяток вверх по ногам взмывает приятное щекотное чувство. Леви бежит, не оглядываясь, будто стоит ему замедлиться и обернуться — решимость разобьётся, как глиняный килик, который роняет слуга в самый разгар пиршества. В груди жжётся то ли от быстрого бега, то ли от мысли о том, что его ждёт впереди. Дыхание срывается с губ со свистом, в ушах шумит ветер, взъерошивая волосы на макушке, Леви откидывает со лба отросшие чёрные пряди, держа свой путь в долину. Ладонью он то и дело щупает за пазухой, где надёжно спрятана ведьмина вещица. Большой тёмно-зеленый камень мягко подпрыгивает, когда Леви пересекает крутую тропинку, минуя холмы, покрытые мелким кустарником и душистыми лечебными травами. В голове звенит одно лишь «Простите», обращённое к Изабель с Фарланом. Простите, я должен. Я не могу иначе. Леви выдыхает через нос — резко и шумно, трясёт головой, пытаясь развеять видение, в котором трое детей улыбаются друг другу, лёжа под усеянным звездами небесным покрывалом. Видение блёкнет, а решимость только крепнет. Костяшки только-только затянулись свежей тонкой кожей, узкая ладонь нежно касается необъятного ствола. Он по-прежнему мертвенно чёрен, пальцы скользят по глубоким бороздам, которые время высекло на вязовой коре. Мёртвое к мёртвому, живое к живому. Медлить больше нельзя. По обеим рукам от хрупких запястий до локтей змеятся алым длинные глубокие черты, нанесённые недрогнувшей рукой. Не так-то это просто, как сперва казалось. Мысли Леви становятся густыми, как мёд, еле ворочаются в голове. Тело куда крепче цепляется за жизнь, чем он думал. Крупные густо-красные бусины набухают на разрезе, не спеша катятся вниз, падают на извилистый корень, впитываются в его морщинистую кору. Слишком медленно, слишком мало. Леви на миг охватывает страх, что древо отвергнет этот дар, сколь бы искренним он ни был. Он смиренно ложится в выемку корней, как в колыбель, веки тяжелеют, и он закрывает глаза. Тихо, но неизбежно, жизнь покидает его, по капле, по крупице, увлажняет молодую траву у самых корней и высохшую древесину, а та жадно и благодарно пьёт её мелкими глотками. Уже не поймёшь, сколько проходит времени, когда голова наконец становится лёгкой, как пух одуванчика, а дыхание почти растворяется в воздухе. Крохотный, точно птенец, он лежит неслышно в переплетении корней, а на груди, у замедляющего ход сердца, мягкой зеленью горит овальный камень. Теперь всё правильно. Тогда я не должен был позволить тебе умереть.