Весна

      На лестнице Тим заминается, без возможности округлить спину, ступает на четвереньках тяжело, уже готов только рабски заскулить и позволить барону тащить его за ошейник, потому что идти практически невозможно. С каждым движением пробка внутри проталкивается глубже, реагируя, соединённая с цепью, на каждое движение шеи, от которой ведёт продолжение поводка. Хотя он не нужен. Лео тянет сразу за ошейник. За надетый внутрь острейшими шипами ошейник, в котором хорошо придётся только собаке.       Тим тяжело дышит, глотая кислые пузырьки воздуха, во рту становится железно, лёгкие почти что спирает, как и низ живот, где под кожей ходит чистейшее удовольствие вместе с лёгкой болью от неудобной позы. — Иди, щенок, — цедит над ухом барон и проволакивает его по последним ступенькам задом.       Тим взвизгивает, жмурился, обнажает зубы, со свистом втягивает в себя воздух… Сердце прыгает.       В обычной обстановке он бы притирался задом, он бы с улыбкой почти что помурлыкивал, раздвигая ножки и показывая себя во всей красе. Но сейчас он унижен. От его привлекательности своенравного и шаловливого бесёнка не остаётся совсем ничего. Только эта рабская сабмиссивность.       В дверь барон его почти что впихивает. От света Тим жмурится. В его желтящих глазах отражаются бесконечные поцелуи, как в фильмах для взрослых, как на камеру, как в постановке… Для него. Для возбуждение, для зависти, дразня и заставляя от этого ныть и слегка скулить, дрожа и мучаясь под ногами, которые задевают подбородок.       Маркус и Валерий целуются. Долго. Нежно. Так, что Тим готов отвести взгляд сразу и заныть, чтобы позволили и ему. Барон отходит к кожаному креслу рядом. Такому удобному. В нём только трахаться. Языки рядом с ним прокатываются по губам, по зубам, погружаются почти что в глотки. Взгляды на Тима мутные и томные. Поцелуи сладко-мокрые, до отвращения горячие. Такие, что мальчик понимает сразу — это не для него, это привилегия высшего человека. Не его. Не маленького отребья, которое покорно сносит всё, что придёт в голову господам. — Только посмотри на эту шлюшку… — голос Валерия почти постанывает. Так, что форма слезает роговыми чешуйками и обнажает всё до костей. — Чистая прелесть, а выглядит так скромно…       Маркус будто не чувствует растерзанной спины. — Я бы сейчас его раздел. Прямо ножом, а потом бы этот нож… — В такую узенькую попку не поместится. Хотя у такой грязной еврейской шлюшки она должна быть растраханной так, что войдёт два кулака…       Тим оседает на пол. Перед его глазами пляшут роскошные руки в перчатках, наливают в бокал виски, капают агатовыми каплями в стекло… Под шортами становится влажно. Он возбуждается. Позорно и грязно возбуждается. — Раздевайся, — барон смотрит на него, улыбаясь, так, что Тим тут же начинает дрожать, как кролик под клыками лисы.       Тим бы позволил ему себя растерзать, начав с шейки. Укусы которой становились самыми сладкими, в которых он почти начинал задыхаться, биться, совершенно приняв роль жертвы и маленького, слабого зверька. Только пищу. Ничего более.       Хищники свою жертву так не берегут, не ласкают жестоко. Это исключение. Едва ли не извращение.       Тим выгибается в цепи и в пробке в таком соединении с ошейником, звенит, выламывается, стараясь стянуть шорты так, чтобы это не стало приступом, переходящим в вопль и писк. Майка слетает ещё легко, обнажая тут же прикрытую рукой грудь. Как и низ Где уже напрягается полускрытый в жирке член. — Послушный какой… Не закрывайся.       Тим отводит руки за спину. Как для оков. Жестом заключённого. Барон откидывается на спинку кресла, улыбается, отпивает из бокала… Красив. Слишком красив. И порочен. Несмотря на свой возраст, когда, как сказали бы в году из давно потускшевшего и угасшего века, «Ему ещё бы в игрушки играть».       А вместо этого он сам стал игрушкой.       Пальцы в чёрных перчатках наводят мысль о мрачных, почти средневековых подвалах, где пытки вытягивают все белые и прозрачные соки из дрожащих тел. Они опускаются в дистиллят ячменя медленно, плавно, побалтывая пару раз, смачиваясь… Наконец, они оказываются во рту Тима. Толкаются в губы. Гладят язык, который тут же вырывается в горло, вызывая приступ тошноты со вкусом спирта. Барон следит за этим с улыбкой. Пока глаза Тима слезятся. — Натяни чулки.       Чулками то, что лежит на массивном, мягком подлокотнике, назвать сложно. Это только сетка. Поджатые, покрытые ощипанными мурашками пальцы в ней путаются. На ноги она еле наползает. Тим морщится, дёргает на себя, выпутывая сантиметр за сантиметром, сначала на одной ноге, потом на другой… Ощущения от этого приятными назвать сложно. Только визуально. Толстенькие голени в сетке. Дрожащие ручки, натягивающие чулки. Барон любуется. Торопливая униженность. Мило.       Маркус и Валерий отрываются друг от друга. Тим даже не замечает, как по спине его начинает гладить мягкая связка прутьев. Но мягкая только на вид. — А!       Тима несильно хлещут по спине. На мордашке удивлённо-нежное выражение. Такое, что сам мальчик его чувствует. Начинает подмахивать осетченным телом. Чувствует, как его желание почти течёт наружу… — Кто-то хочет большего?       Тим присасывает привкус спирта с губ. Барон смотрит прямо в глаза. Перекинув ногу через своё бедро. — Если хочешь — попроси… Вымоли.       Тим опускается возле барона на колени. Сглатывает. Чувствует, как кадык, слегка только показавшийся наружу, но уже зажиревший и скрытый, дёргается. С Впивается в шипы. — Mein Führer…       Тим жмурится и опускает голову. — Nimm…        Барон слегка опускается и подтягивает Тима к себе. — Для начала такого грязного Jude нужно осмотреть…       Пробка из растянутой дырочки выскальзывает с разочарованным сбором из горла Тима. — Так… Что тут у нас…       Барон скользит по стенке внутри. Даже слишком мягко. Слишком нежно для осмотра. Другая рука щупает грудь, животик… Опускается вниз. Маркус пощипывает стянутые бёдра. Перед собой Тим видит жадные глаза. И тут же чувствует, как впечатывается в него хищный рот. — Так-так-так…       Внутри скользит что-то ещё. Тим холодеет. В ногах что-то перестаёт держать. — И что это тут у нас…       Тим оборачивается назад. Щёки желтеют. И одновременно покрываются пятнышками.       Барон держит на двух пальцах что-то лиловое. Блестящее целлофаном. Прямоугольное. Закрытое. Флешка. Улыбается. Глаза такие, словно он сейчас возьмёт его за горло и с нежностью будет выгрызать по кусочку. — Kleine Jude решил что-то спрятать в своей маленькой попке? — губы барона растягиваются. — Но я не…       Палец призывает к молчанию. — Ч-ш-ш… Сейчас мы посмотрим, что ты так хотел спрятать.       Вырвавшийся коготь из-под перчатки разрывает плёнку. Ноутбук оказывается на коленях в шерстяной ткани. Тим дрожит. Чувствует, что что-то сейчас у него вырвется через рёбра сердечко. Страшно. И сладко от этого страха. Алексей перед Петром. «Поражающая чувственностью картина». — Так…       Это видео. Одно. Даже без папки. И Тим видит сразу по силуэтам, кто в нём участвует… — Бабы значит захотел, да? — голос мягок, но в нём чувствуются угрожающие нотки.       Руки пробегаются по спине. Пока ещё целой. — А ты, оказывается, с очень необычными вкусами…       Тим нервно сглатывает. На видео девушка скачет на огромном по размеру члене. Делая каждое движение с улыбкой. Да уж. Кто тут оказывается с самыми странными интересами… — Придержи этого маленького извращенца. Чтобы не вырывался.       Даже охнуть Тим не успевает. Руки тут же придавливают его к полу, лицом вниз, Тим пискает, дёргает ногами, понимая, что Маркус едва ли не сидит на нём, удобно простирая тельце для кнута. Его кнута.       Тим вопит, холодный пол под ним раскаляется, слёзы на нём испаряются, багровые полосы тигра покрывают его девственно-молочную спинку, стоны становятся ярче, звучат, как музыкой, так, что руки барона понемногу начинают дрожать. — О да… — барон исхлёстывает алые ягодицы, — мне кажется, кнут тебе нравится больше, чем пряник.       Руки сжимаются в кулачки, член трётся об пол, ножки в чулочках дрожат и поджимают пальцы. Бесчисленное множество ударов. За несуществующую вину. За то, что Тим сносит её столь безропотно. Прямо хочется за это его запороть до мяса.       Но барон пока держится. Ещё не настало время пыток, в которых Тим бы терял сознание. — На сегодня хватит.       Тима отпускают. Руки отбегают в стороны. Он освобождён. Но лишь на пару секунд. Пока Валерий устраивается головой удобнее на коленях, чтобы принять на себя дрожащего от приносновений к свежим ранам Маркуса. — Поблагодари своих хозяев… Будь хорошим Jude.       Ноги. Длинные, мускулистые… Особенно притягивают ступни. Гладкие. Даже мягкие. Почти не стоптанные. Тим уже догадывается, что нужно делать. И проводит мягким, с парой импульсов напряжённости по ним. Пальцы поджимаются. Наверху слышится довольный стон. Клыки впиваются в губу от смеси щекотки, боли и удовольствия. Языки и руки. Лучше и быть не может.       Тим готов буквально всосать ногу в себя, лижет её, как мороженое, как плитку шоколада, наслаждаясь… Нет, особенного вкуса нет, что-то другое, такое невыразимое, близкое к возбуждению, но не доходящее до тела, такое… От чего Тим готов сразу упасть и не шевелиться. Как сейчас. Позволяя этим немецким по форме и по самой сути ногам наступать на него где угодно.       Даже внутри его не хотят трогать кожа к коже, тонкий слой латекса и не более — вот, на что он может рассчитывать, однако, всхныкнув пару раз, Тим начинает дрожать, на одном, на двух одновременно, пальцы сжимаются в кулачки, рвётся тонкими нитями писков голос, мокрые глазки с каждым толчком становятся всё нежнее и нежнее, губы смазывают по щеке, не в губы, нет этого он, kleine Jude, не заслужил, совсем нет, только сильнейшие, пробивающие толчки внизу, от которых становится жарко, до крови, до боли, которые разрывают его так, что оргазм становится единственным выходом. Чтобы растаять, показать всю свою слабость. И подчиниться им совершенно.       Барон откидывает на лоб влажные кудри, смотрит в милые черты. Улыбается. — Ты заслужил, щеночек.       Широко лижет в мягкие губы. Тим улыбается. И проваливается в оглушающий темный жар…