Du riechst so gut

Сколько Лиф себя помнила, все у нее было через задницу. Что это за имя такое — Мэри? Будто родителям с самого начала было лень придумывать, как тебя назвать, и они просто взяли самое распространенное имя в мире. Мэри, Марий, Маричек, Мари, Маш в мире великое множество, и ты растворяешься среди них, теряя индивидуальность и личность, становясь одной огромной Марией вместе со всеми ними. Родители, строгие католики, позволяли своей Мэри очень мало — проще сказать, не позволяли ничего. Мэри росла в окружении распятий и молитвенников, модные игрушки ей не покупали, считая, что они развращают детей, и лучшей игрушкой был подаренный бабушкой плюшевый мишка Тедди, из английского магазина со столетней историей. Наверное, ценность игрушки была единственной причиной, по которой родители, скрипя зубами, согласились оставить мишку Мэри, и с тех пор мишка был её лучшим другом. Заводить настоящих друзей запрещалось тоже: «эти еретики» протестанты, «убийцы Христа» иудеи и парочка «террористов"-мусульман из их квартала по умолчанию не считались хорошей компанией для малышки Мэри, поэтому мишка был единственным другом девочки в первые годы жизни. Мэри должна была ежедневно молиться, стоя на коленях — по утрам, вечерам, перед обедом, после обеда, приступая к занятиям и завершая их, за любую провинность и просто так — потому что мама с папой сочли нужным. Мэри считалась испорченной и плохой девчонкой, которой, чтобы отогнать дьявола, нужно усердно беседовать с Господом и молить его о милости и помощи. Признаками дьявольских наущений считалось что угодно — от того, что Мэри отказалась есть пустую кашу во время поста, до того, что обернулась на женщину с красивой прической по дороге в церковь. В церковь, кстати, ходили часто, очень часто. Родители считались лучшими прихожанами Костёла Святого Луки, потому что не пропускали ни единой мессы. Каждый день в пять волосы Мэри гладко зачесывали и заплетали в тугие косы, от которых болела голова, надевали уродливое коричневое платье длиной обязательно ниже колена, неудобные твердые ботинки, и строго за руку с матерью, строго чинным, медленным шагом Мэри шествовала в церковь, не имея права смотреть по сторонам на прогнивший развратный мир и его ужасных, впавших во грех обитателей. Впрочем, в костёле тоже не позволялось вертеть головой. Нужно было внимательно слушать священника и в нужные моменты повторять слова мессы за ним, креститься, и всецело участвовать в процессе. Мать всегда замечала, если Мэри отвлеклась и больно щипала за плечо: так девочка научилась имитировать внимание и даже спать с открытыми глазами, просыпаясь только в те моменты, когда нужно было произносить «Mea culpa!» или ещё как-то участвовать в богослужении. После воскресной мессы и причастия ужина обычно не бывало — нельзя же позволить, чтобы Тело Христово перемешалось с презренной пищей! Обычно у католиков дети начинали причащаться позже, но отец как-то договорился с падре, чтобы Мэри разрешили катехизироваться и начать исповедь и причастие раньше. Наверное, рассказывал ему что-то о том, как Мэри испорченная, мерзкая девчонка, и как необходимо укрепить ее связь с Господом — думала Мэри. Спустя годы Лиф — уже Лиф — будет долго гадать, почему священник верил всей этой околесице, которую рассказывали ее родители о ней. Как можно поверить в испорченность маленькой, худой, вечно бледной и молчащей девочки в нелепом платье и даже не попытаться объяснить ее родителям, что ребенку нужны любовь и тепло — настоящие любовь и тепло, а не то, что мать с отцом выдавали за любовь к ребенку. Как можно не попытаться объяснить им, что молитвами и пинками ребенка не заставить любить Бога, который вместо любящего Отца стал для малышки Мэри грозным жутким существом, которое наказывало за все, кроме страдания? Наверное, священник Костёла Святого Луки тоже был таким же фанатиком, как и родители Мэри — а по прошествии лет она уверилась в том, что, скорее всего, тоже имел какие-то грязные грешки за душой. Потому что с отцом было именно так. *** Мэри долго ничего не знала о том, что такое ее женское естество и тем более ни слова не слышала и не знала о сексе. Гениталии полагалось подмывать быстро, жесткой мочалкой, и мать постоянно называла их «средоточием греха» — именно поэтому Мэри, не предполагавшая, что у матери может быть такое же «средоточие», по умолчанию считала себя ущербной, имеющей какой-то источник грязи и мерзости, какое-то страшное увечье. Мать Мэри была из тех, кто следит, чтобы ребенок засыпал, держа руки на одеяле, и неуклонно сидела в темноте комнаты девочки, пока не удостоверялась, что дочь заснула. Мэри не понимала, зачем это нужно, но предполагала, что таким образом мать отгоняет демонов, которые могут вползти к ней в тело и душу через то самое «средоточие греха», поэтому вопросов не задавала: мать сидела с ней каждую ночь, не сводя с нее прищуренных глаз. Когда Мэри было пять, она проснулась среди ночи, почувствовав прикосновения: причем не где-то, а именно том самом месте, которого нельзя касаться. Мэри лежала на боку, лицом к стене, в полной темноте, и чувствовала холод, овевающий спину — одеяло было откинуто, а рубашка задрана почти до лопаток. В «средоточии греха» кто-то шарил мокрыми, трясущимися пальцами, и Мэри испугалась, решив, что дьявол всё-таки пришел за ней, чтобы проникнуть в ее тело. Страх парализовал Мэри до такой степени, что ей казалось, что она перестает дышать. А пальцы всё шарили и шарили, а потом сделали что-то непонятное и ещё более мерзкое — один палец скользнул в анус где-то на полсантиметра. Это было больно и отвратительно — будто очень хотелось в туалет — но Мэри, обездвиженная страхом, не смогла пошевелиться и даже вздохнуть. Палец медленно двигался, входя и выходя наружу, и каждый раз, когда он выходил, Мэри надеялась, что это закончится. Мыслей в голове не было, и даже слова молитвы не шли на ум — девочка просто молча лежала с закрытыми глазами и мучилась от боли и мерзости. Палец задергался быстрее, а что-то за спиной девочки вдруг тяжело и быстро задышало. Через мгновение Мэри оставили в покое, скрипнули половицы, тихо закрылась дверь. Мэри так и лежала в темноте без движения, но глаза открыла и долго, немигающим взглядом смотрела в стену. Через какое-то время она с трудом заставила себя поправить ночную рубашку и снова укрыться одеялом — ужас перед гневом матери пересилил страх перед дьяволом. С той самой ночи отец, наверное, что-то заподозрил, потому что начал настаивать на более частых наказаниях для Мэри, и часто прямо говорил, что девчонка одержима — а мать не протестовала. Запреты становились все жестче, молитвы все чаще, но казалось, это не помогало — раз в неделю дьявол приходил к Мэри, касался её, иногда проникал внутрь, как и в первый раз, и каждый раз Мэри охватывал парализующий страх и отвращение почти до тошноты. Впрочем, рассказывать о ночных посещениях родителям Мэри не торопилась, инстинктивно догадываясь, что станет только хуже. *** Посещения дьявола прекратились в один из визитов бабушки, когда Мэри было восемь. Однажды утром, когда Мэри после очередного прихода дьявола в ее постель проснулась и привычно молилась, она услышала внизу грохот, крики, звон посуды, суровые голоса полицейских и истерические рыдания матери. Родителей Мэри больше не видела. Через несколько лет, когда бабушка сочла, что Лиф уже достаточно взрослая, чтобы знать правду, история визитов дьявола, наконец, обрела свое истинное лицо. *** Бабушка, желавшая проведать спящую внучку, обнаружила отца возле кроватки дочери, мастурбирующим и сующим пальцы в вагину и анус девочки. Тихо сняв все на камеру начинавших тогда появляться телефонов, бабушка, проглотив крик, вышла. Наутро были вызваны полицейские, в качестве доказательства было показано недвусмысленное видео, и отца посадили за домогательства к несовершеннолетней дочери. Мать, строгий католический мир которой в одно мгновение рухнул, не выдержала испытания и сошла с ума, оказавшись в психлечебнице. Мэри бабушка забрала к себе, и как много раз повторяла потом — надо было сделать это раньше. С бабушкой жилось весело и спокойно — никакого Бога и дьявола в ее доме не было, зато был телевизор, игрушки, новая одежда, а самое главное — школа, где Мэри начала, наконец, познавать мир. Однажды, после просмотра с бабушкой «Властелина Колец», Мэри так была потрясена красотой актрисы Лив Тайлер, что решила, что отныне ее будут звать Лив. Бабушка не противилась — ей было все равно, от чего внучка будет счастлива. Главное, чтобы она была счастливой. Вот только легкая шепелявость, ушедшая со временем, мешала девочке выговаривать имя правильно: так Мэри окончательно стала Лиф.