Последний танец

Гоголь долгое время мечтал о свободе, и думал что смерть подарит ему эту свободу. Но всё оказалось намного труднее, свобода появилась бы после смерти Достоевского, на которого он потратил пол жизни. Он долгое время решался на это действие, тщательно готовился, но естественно потерпел поражение в этой игре. В игре в которой он был мышкой, а Достоевский котом. Всё произошло вечером, он готовил это нападение, зная что его шансы на жизнь ничтожно малы. Конечно же он делал всё не своими руками, да, Достоевский в любом случае узнает кто стоял за нападением, но пока это случится Гоголь успеет смирится со смертью и возможно даже начать молить Федора о прощении.

***

Дверь в комнату распахнулась со стуком ударившись о стенку, и Гоголь непроизвольно вздрогнул но не повернулся лицом к своей смерти. Холодная сталь прикоснулась к горячей, фарфорово белой коже Николая, а над самым ухом раздался злобный шёпот, и если бы эмоциями можно было убить, он бы давно лежал в гробу под промёрзлой землёй. — Какого чёрта... Гоголь. — Если бы знаки препинания были видны, то точка в конце была бы ну очень жирной, можно было услышать потрескивающее электричество в воздухе, тишина давила на плечи Николая непосильным грузом и ему пришлось немного сползти на стуле что бы не так сильно чувствовать давление. Клинок у горла опасно держался у бьющейся жилки, готовый в этот же момент перерезать её, но не спешил с этим, с другой же стороны была рука Достоевского, стальной хваткой державшая его подбородок. — Я ещё раз спрошу, для особо глухих, — подбородок сжали сильней. — Какого. Мать. Его. чэЧёрта. Гоголь, ты что, осмелел? — снова над самым ухом раздалось шипение и Николай сглотнул вязкую слюну заполнившую рот. Неожиданно для него самого, вместо того что бы сразу убить на месте, Федор повернул его к себе лицом и впился в губы. Поцелуем это назвать нельзя. Его губы кусали до мяса, царапали десну клыками, и, в общем не целовали, а терзали его рот. Шею обхватили большие ладони и начали его душить, глаза закатились, а стон вырвался сам по себе. Боль и удовольствие заполонили его разум, и, походу он даже возбудился, что непременно было замечено Фёдором. Злобный оскал отпечатался в голове Гоголя навечно, конечно, если он умрёт сегодня ночью. Когда же его руки заломали, разум прояснился от боли и он начать умолять о пощаде, но никто его не слушал, рот быстро был закрыт сильной рукой, а рубашка была порвана и выброшена куда то в угол. С брюками была та же история, и вскоре он остался лишь в боксерах. Руки болели, а шея затекла, из за чего ему пришлось опустить голову и оставить попытки вымолить прощения у Достоевского, который уже начал раздеваться. *** Шея была вся в крови от неглубоких порезов оставленных все тем же клинком, запястья в синяках, а бедра в красных пятнах, которые вскоре превратятся в синяки. Из глаз лились слезы, боль от унижения, и удовольствие смешались создавая ужасный коктейль. Горло охрипло от стонов и поэтому он мог лишь хрипеть и скулить прося о прощении прерываясь на слишком сильном ударе по ягодицам. *** Тело парня дрожало, Николай чуть ли не калачиком свернулся в углу комнаты, пытаясь скрыться от зоркого глаза Федора. Бледная кожа была покрыта ссадинами и синякам, сверху над ним возвышался более крупного телосложения мужчина, и хитро улыбался, гордясь своей работой. Он наклонился, а хрупкое тело задрожало ещё сильней, по щекам шута стекали слезы, солёным градом падающие на раны, и заставляя шипеть не хуже змеи на которую наступили. Сильные руки обхватили подбородок заставляя смотреть прямо в алые глаза. Зрачки парня расширились и слезы полились более сильным потоком. Он уже собирался открыть рот что бы молить о прекращении ”пытки„ но его опередил Федор. — Я всё ещё тебя спрашиваю. Что это было за своевольничевство. Как ты пришёл к выводу о покушении? Ответь мне. Прямо сейчас, — серьезный тон усугублял ситуацию, и Гоголь просто разревелся. Истерика била через край, он утирал влагу как мог, глаза опухли от слёз, на щеках остались соленые дорожки. Федор не капельки не удивился, это была естественная реакция на такое унижение. Он сам уже давно оделся, и лишь Гоголь был нагим. Когда он коснулся макушки белых волос парень вздрогнул и плач на какое то время затих. Вскоре истерика лишь усилилась, и был слышен вой и скулеж. Федор подхватил Николая под руки и взвалил его себе на грудь взяв под ноги, беловолосый пытался сопротивляться, но боль во всём теле отдавалась не хуже ощущения тепла от человеческого тела, и в итоге он сдался. Холодные руки обвились вокруг шеи, и лицо уткнулось в рубашку, пропитывая ее влагой. Вскоре парень затих, и вроде бы даже засопел. Конечно, он все равно узнает почему Николай отправил за ним убийцу, прекрасно зная что тот легко с тем расправится, но это будет потом. *** Задница была выпячена к верху, руки связаны, а глаза закатились. Федор вбивался в податливое тело, хлюпающие звуки разносились по комнате Николая, что ещё сильнее заводило Достоевского. Он намеренно царапал кожу Гоголя, оставляя отметины. Слезы катились ручьем, а Федор всё продолжал спрашивать — Почему ты это сделал? Зачем? — ответа так и не следовало, посему он усиливал напор на тело, и продолжил — Почему! — удар пришелся по пояснице Гоголя, из за чего тот прогнулся чуть ли не до хруста и заскулил. Он давно сорвал голос прося остановиться и простить его, но если он сейчас здесь лежит, значит, просьбы не помогли.... *** Федор бережно опустил парня в заранее набранную ванну. Вода уже остыла, но она идеально подходила что бы смывать рубцы и засохшую кровь. Гоголь зашипел от боли и попытался выпутаться, но был остановлен рукой в грудь, и ему пришлось успокоится. После водных процедур его так же легко, как избитого кота, вытащили из ванны, надев на него боксёры и одну кофту из шкафа. Николая положили на кровать, и, погладив по голове, покинули комнату. *** Следующий день начался с громкого хлопка дверью и крика. Его встряхнули и ударили по щеке, и от этого он резко проснулся, но подорваться ему не дала тяжёлая рука и грозный взгляд темноволосого. Гоголь сглотнул и лег обратно в постель, он понимал, что либо пытка продолжиться, или его убьют на месте. Крик снова нарушил тишину, но был он уже более угрожающим из за чего Гоголь вздрогнул. Кажется у него дежавю. — Вчера, так уж и быть я дал тебе время отоспаться и отдохнуть, но сейчас я ждать не намерен. Я задам тебе один вопрос, который решит твою судьбу, либо мы продолжим вчерашнее дело и я выбью из тебя ответы насилием, или же ты поведёшь себя покорно и так же ответишь на мой вопрос, конечно же без наказания я не посмею тебя оставить, и ты прекрасно осознаешь почему, — конечно Достоевский знал, что Гоголь ничего не знал о наказании. Разве вчерашняя пытка была не наказанием? Тогда Фёдор может придумать что похлеще, видя вчерашнюю реакцию.