Солнце, опора, пламя и тень.

Мы не спали всю ночь. К тому моменту, когда нужно было вставать и идти на вокзал, у меня было то особое состояние, которое бывает после ночи без сна — не усталость, а что-то более странное, более зыбкое, когда всё вокруг кажется немного нереальным, немного сдвинутым, как будто мир стоит не совсем ровно и ты видишь его чуть под углом. Джисон написал в полшестого — просто «выхожу скоро» — и Чэнле ответил «мы тоже», хотя никто не обсуждал, что мы пойдём провожать, это просто оказалось само собой разумеющимся, как будто решение было принято ещё ночью, ещё тогда, когда мы стояли под фонарём и смотрели ему вслед. Я помню, как натягивал куртку в коридоре и думал, что незачем идти — что на вокзале будет Ренджун, что Джисон и без нас справится, что мы устали и нам бы лечь спать. Но я думал об этом так, как думают о вещах, которые понимают умом, но не чувствуют внутри, — формально, без убеждения. Что-то тянуло на вокзал, и это «что-то» было сильнее любого здравого смысла про сон и про усталость. Чэнле ждал нас у подъезда — стоял, подняв воротник, с тем выражением лица, которое бывает у людей, которые не выспались, но держатся. Джено вышел следом за мной, и мы все трое пошли в сторону вокзала почти молча, потому что в полшестого утра, после бессонной ночи, слова даются труднее, чем обычно, и всё равно говорят не то. Утренние улицы были пустыми — не ночной пустотой, когда город спит и тишина плотная, живая, а утренней, которая другого свойства, холоднее и чуть чужее. Редкие прохожие шли быстро, не поднимая глаз, каждый в своей собственной ранней истории, и мы шли медленно среди них, слишком медленно для людей, которые провожают поезд, и никто из нас этого не называл вслух. Я думал, что, наверное, мы все хотели опоздать — не сознательно, не как решение, а просто так, как тело иногда само собой замедляется, когда не хочет куда-то приходить. — Холодно, — сказал Чэнле. — Июнь, — сказал Джено. — Июнь бывает холодным утром. — Бывает. Это был весь разговор на первые десять минут. Потом Чэнле сказал, что потерял наушники — снова, в который раз, — и искал их в карманах, переходя из одного в другой, и Джено сказал, что они у него в рюкзаке, потому что Чэнле оставил их вчера, когда доставал телефон, и Чэнле сказал «ты мог сразу сказать», и Джено сказал «ты не спрашивал», и это был такой привычный, такой наш обмен репликами, что я почти улыбнулся, хотя улыбаться не было сил. На вокзале было людно — утренняя смена пассажиров, люди с чемоданами и без, запах кофе из автоматов смешивался с запахом разогретого металла и чего-то неуловимо казённого, что всегда есть в больших крытых пространствах. Объявления шли одно за другим, ровные, безразличные, называя города и платформы с той интонацией, которая одинакова для всех направлений, будто не важно, куда уезжать. Джисон стоял у третьего вагона — мы нашли его сразу, потому что белые волосы видно издалека. Рядом с ним стоял Ренджун, и я заставил себя посмотреть на него — просто посмотреть, спокойно, как смотрят на человека, которого видели много раз. Он был такой, как всегда — высокий, закрытый, с тем выражением лица, которое ничего не говорит о том, что внутри. Когда мы подошли, он кивнул нам — коротко, без слов, — и отступил на полшага, как отступают, когда понимают, что сейчас не их время. — Пришли всё-таки, — сказал Джисон, и в его голосе было что-то тёплое, почти удивлённое. — А ты думал, не придём? — сказал Чэнле. Джисон засмеялся — коротко, настоящим смехом, не дежурным — и Чэнле тоже засмеялся, и на секунду всё стало похоже на сотни других наших встреч, на те, когда не нужно никуда провожать и незачем стоять у поезда. — Как вы вообще, — спросил Джисон, оглядывая нас. — Живые? — Условно, — сказал я. — Это уже хорошо. Мы стояли и разговаривали о чём-то лёгком — о фильме, который все собирались посмотреть и никак не могли договориться когда, о том, что кафе на нашем углу вроде бы делает ремонт и непонятно, откроется ли снова, о каком-то экзамене, который у Чэнле через неделю и к которому он уверенно не готовился. Всё это было ни о чём, и мы оба — я имею в виду всех нас — понимали, что говорим не о том, о чём хотим говорить, но другого способа стоять у этого поезда не было. Я смотрел на Джисона и думал, что хочу запомнить его именно сейчас — с этими белыми волосами под электрическим светом вокзала, с этой лёгкой улыбкой, с жестом, которым он поправил лямку сумки, забросив её поудобнее. Я думал: запомни это. Просто на всякий случай запомни. В какой-то момент Ренджун что-то тихо сказал Джисону — я не расслышал что, — и Джисон чуть обернулся к нему, кивнул, и что-то в этом движении было такое, что я отвёл взгляд. Не из тактичности, а просто потому что смотреть было неприятно, хотя я не мог бы объяснить точно — почему. Объявление прозвучало сухо и окончательно: посадка заканчивается, поезд отправляется через пять минут. — Ну, — сказал Джисон. — Ну, — сказал Чэнле, и его голос был чуть тише, чем обычно. Они обнялись — Джисон и Чэнле, крепко, на секунду дольше, чем обычно обнимаются при прощании, которое кажется коротким. Потом Джисон обернулся к Джено, и они обнялись тоже, и Джено похлопал его по спине — один раз, коротко, по-своему. Потом Джисон посмотрел на меня. — Давай, — сказал он просто. Я обнял его, и он обнял меня, и я чувствовал, как он живой, тёплый, реальный — вот прямо сейчас, вот в эту секунду, — и думал, что не хочу отпускать, хотя это было глупо, хотя он уезжал на несколько дней, хотя это была обычная поездка. Я отпустил. Он улыбнулся мне — той самой улыбкой, чуть асимметричной, правый угол раньше левого. — До встречи, — сказал он. — До встречи, — сказал я. Он сделал шаг в вагон. На пороге обернулся — не останавливаясь, просто через плечо, — и тряхнул головой, отбрасывая прядь с глаз, так, как делал это всегда. Потом шагнул внутрь, и его не стало видно, и осталась только пустая рамка дверного проёма, и металл, и гул вокзала, который продолжался, совершенно безразличный к тому, что только что произошло. Створки сомкнулись. Звук был обычным — механическим, ничем не примечательным, таким, каким он должен быть. Но что-то в нём прозвучало для меня иначе, как будто он отрезал что-то, чему я не знал названия, но что точно было. Поезд тронулся медленно, почти неохотно, и мы стояли и смотрели, как он уходит — сначала медленно, потом быстрее, потом быстрее, пока не остался только хвост последнего вагона, а потом и хвост исчез, и платформа стала просто платформой. Чэнле смотрел вслед дольше всех. Потом опустил взгляд, сунул руки в карманы. — Ну, — сказал он. Больше ничего не сказал. Мы постояли ещё немного — все трое, рядом, в утреннем шуме вокзала, среди чужих людей, которым не было до нас никакого дела, — и потом пошли. Мы вышли на улицу втроём, и день был уже настоящим — солнце поднялось, воздух потеплел, город начал жить своим обычным утренним ритмом. Нужно было разойтись по домам, лечь спать, это было единственное разумное, что можно было сделать после ночи без сна. Но никто этого не предложил. Чэнле шёл чуть впереди, и я видел по его спине, по тому, как он держал плечи, что ему не хочется домой — не потому что там плохо, а просто потому что там одному. — К тебе? — спросил Джено у Чэнле. Чэнле обернулся, посмотрел на него, потом на меня. — Если хотите, — сказал он. — Хотим, — сказал я. Мы шли к нему пешком, хотя можно было на метро, — молча, почти не разговаривая, и это молчание было другим, чем утреннее молчание по дороге на вокзал. Тогда оно было вязким, тревожным. Теперь — просто тихим, усталым, таким, в котором не нужно ничего объяснять. В квартире Чэнле было тепло и чуть темновато — шторы задёрнуты, только через щели пробивалось утреннее солнце длинными полосами. Чэнле снял кроссовки у порога, прошёл в комнату и лёг на диван прямо так, в куртке, закрыв глаза. Джено опустился на пол у стены, вытянул ноги, подложил под голову рюкзак. Я сел на край кровати, и куртку снимать не стал — просто потому что не было сил на лишние движения. Никто ничего не сказал. Не нужно было. Я слышал дыхание Чэнле — оно выровнялось быстро, почти сразу, так бывает, когда человек давно хотел спать и держался только из упрямства. Слышал тихий шорох, с которым Джено устроился поудобнее на полу. Слышал звуки улицы за окном — далёкие, приглушённые, как звуки другой жизни, которая шла своим чередом там, снаружи, и которой не было до нас никакого дела. Я лежал на краю чужой кровати, в куртке, с закрытыми глазами, и думал о том, как Джисон тряхнул головой в дверном проёме — последнее, что я успел увидеть, — и о том, что поезд уже давно ушёл и сейчас едет куда-то на юг, и в одном из вагонов сидит он, и смотрит в окно, или разговаривает, или молчит, и не знает, что мы здесь, все трое, в квартире Чэнле, и спим, потому что больше не знаем, что ещё делать. Я не заметил, как уснул. Просто в какой-то момент мысли стали тише, потом тише ещё, потом пропали совсем, и осталось только это — тепло чужой комнаты, дыхание рядом, полоски солнца на закрытых шторах. Теперь я думаю, что это был единственный сон в моей жизни, из которого я не хотел просыпаться. Не потому что он был хорошим. А потому что пока мы спали — все трое, рядом, в этой тихой комнате — ещё ничего не случилось. Ещё не было никаких новостей, никаких звонков, никакого белого фона новостного сайта с жирными буквами заголовка. Пока мы спали, Джисон был просто в поезде. Но мы всё равно проснулись.