Сорняк в саду величественных роз

      Земель Мортема коснулся первый луч красного солнца, знаменующий начало нового жаркого дня. Все, кто находился справа от барьера были вынуждены просыпаться значительно раньше, в особенности, если речь шла об островах, ведь солнце сперва освещало их, а уже потом лениво брело пробуждать весь остальной мир. Каждый фрукт, растущий в знойном тропическом лесе был одарен золотым свечением сполна, а от того мякоть его была сочнее и насыщеннее вкусом. И пускай песчаники и пустыни были недостаточно пригодной почвой для выращивания фруктовых плантаций на их долю выпало категорически малое количество земель. Разумеется, урожай был не таким изобильным в сравнении с тем, что дарит почва Калорфорна, однако в лучшие свои времена восток не знал, что такое голод. Люди научились подгадывать время дождей, заниматься выращиванием именно в эти периоды, да и потом тем, кто жил на восточном материке, были известны хитрости. Мортем был бы хорошим местом для жизни особенно для все тех, кто любил принимать солнечные ванны: белые, расслабляющие пески, загадочные, ветвистые пальмы с листьями-щетками, которые жадно отбрасывали тени, словно нехотя, ущелья и скалы, в которых добывался мел, используемый для изготовления бумаги и витражных стекол. Казалось, этот уголок при желании можно возвысить, благодаря возможности торговать собственных сырьем, технологиями производства, а также дорогостоящим стеклом, которое только начинало задействоваться в производстве витражей и фресок… Все было бы иначе, не погрязни восток в бессмысленной войне с самим собой.       До сих пор причина раскола на Правый и Левый восток была скрыта за завесой тайн и недосказанностей. Ходили сплетни, слухи, легенды о безрассудной королеве, что допустила этот хаос, что подобно кобре ужалила народ, заставив яд поработить разум и породить зерно противостояний. Все знали о барьере — стене, географически разделяющей Дайвос и Мортем, на самом деле являющейся уродливым шрамом на карте материка, бороздой отделяющей жителей востока от других совершенно таких же земляков, с которыми они не могли ужиться в мире и спокойствии. Но никто не знал, что преграда из белого песчаника с вкраплением кварца высотой в пятнадцать метров, вовсе не все, что имеется ввиду, когда звучит слово «барьер». Не менее важной его составляющей было силовое поле, поддерживаемое магами, от юного самого Вессела до опытного Адепта, охраняющими стену. Вы удивлены и пытаетесь разобраться, не лгут ли Вам глаза о прочитанном? Позвольте, внести ясность.       Три сотни лет назад, восток действительно подвергся расколу. И да, произошло это по воле королевы Минервы, единственной женщине на востоке, которой когда-либо доверили правление страной. Да и справедливости ради, вряд ли после случившегося хотя бы одна женщина удостоится данной чести и ответственности. А уж стоит ли винить в этом Минерву, это решать Вам. Видите ли, она была не только первой женщиной-правителем, но и единственным правителем до сих пор, кто издал реформу об узаконивании магии и снятия наказаний за всяческое ее применение. Даже в великих домах Единого на тот момент Востока находились те, кто умел зачерпнуть окружающую его материю и созидать из нее энергию, воплощаемую в реальность в виде самых разнообразных своих проявлениях. И каждый, получивший клеймо в виде этого дара, подвергался гнету, наказанию за грех своего рождения, расправе. Те, кто был сообразительным и любил жизнь больше своего судьбоносного дьявольского подарка, предпочел никогда не демонстрировать свои способности, словно их никогда и не существовало, либо же использовать их под покровом ночи и неведения, в кругу тех, кто ни за что не подвергнет его казни за грех, которого он и не совершал. Люди глупы, склонны бояться того, что неподвластно их пониманию, а страх — прародитель ненависти.       Минерва изучала все священные учения Змееглавого Бога, и ни в одном из них не было указано, что магия — удел грешников. Кроме того, плененная мыслями о добром поступке королева отчаянно надеялась, что в связи с узакониванием, количество властителей магии, которые сумеют открыто заявлять о своем даре, значительно увеличиться и они сумеют направить его на благо государства. К примеру, ее приближенный маг сумел исцелить недуг, который не был подвластен лечению даже у самых опытных лекарей. Наверняка им под силу будет не только исцеление людей, но и в целом защита страны от иноземных захватчиков. Прискорбно было терять остров Мортем в бою с северянами, но лишиться всей территории будет еще более скверно. Вот только воплотить в жизнь все благие замыслы королеве было не суждено. Разумеется, половина населения, кто прямо или косвенно имели связь с колдовством были более чем осчастливлены данной реформой, ведь ее существование значительно облегчит их жизнь… Но недовольных и уверенных в греховности изменения равновесия материи было значительно больше и мириться с тем, что каждого, кто станет расхлябанно кичиться своими фокусами, они были не намерены. Бунт и свержение монарха было неизбежным. Сожжение бунтовщиками Минервы, обвиненной в богохульстве, было сигналом для магов, почуявших власть в своих руках впервые за тысячи лет гнета, для действия и обороны. Разгорелась гражданская война, в ходе которой носители дара и их семьи были вынуждены обороняться всеми средствами и воссоздавать защитное поле, не пропускающего всякого, кто захочет нарушить его с целью убийства кого-то по ту сторону. Понимая, что брешей в барьере не избежать, угнетенный народ воздвиг стену, позволяющую избегать бессмысленных столкновений лицом к лицу, а также дающую преимущество атаковать сверху.       Это было не единственных ухищрением, на которое были способны униженные и разозленные своим положением творцы, среди которых были именуемые черными магами и магами крови. Пожертвовав своей плотью, Игнис — тот самый приближенный королевы, воссоздал болезнь, которую способен излечить лишь наделенный даром. Его плоть, пораженная гнойными язвами и проказой была, частицами рассеяна по ветру, что разнес их по улицам едва основанного на тот момент Дайвоса, а поскольку заразность недуга была колоссальной, эпидемии было не миновать. Каждого зараженного проказой в левой части востока было принято сжигать или изгонять в Мортем, где его ждет два пути: либо раскаяние в грехах против магов и последующее исцеление, а затем жизнь в полном отрешении и отвержении, либо же смерть. И пока жив хоть один великий дом, отрицающий магию, ни один маг, заявивший о своей силе и ступивший по левую сторону от стены…       — Будет подвержен смертной казни, дабы искупить свой грех рождения перед Змееглавым Богом. — Тихо прозвучал монотонный и приглушенный голос в одиноких пустых покоях восточного крыла Улья, обителями которого являлся величественный род Аррогантов, к которому, к своему самому отчаянному сожалению, обладательница этого голоса имела прямое отношение. Тяжело быть магом, непризнанным во всем мире обычных людей, но куда тяжелее быть обычным человеком, непризнанным в семье великого Магистра, который вот-вот достигнет ступени Верховного Мага.       Маллум Аррогант, которого ей единственной из четырех его детей, было запрещено называть его отцом, был одним из самых сильнейших «одаренных» во всем Мортеме, а уж на острове Свайт ему и вовсе не было равных. Равных себе, Магистр растил самостоятельно, сурово, как подобает настоящему мужчине, чтобы воссоздать себе подобных и отдать по наследству и Улей, и почетное звание, и место в королевском совете. За чертово признание отца боролись сразу трое сыновей — один из них уже освоил «исцеление» и «созидание» и стал Адептом, а двое других — Жрецы, едва закончившие изучение и контроль своих стихийных явлений. Наверняка кровожадная борьба за первенство в обычной семье покажется чем-то нереальным и невозможным, ведь как брат может столь яростно желать неудач другого брата? Но, увы, в славном роде Аррогантов патологическая конкуренция была явлением типичным, нежели внезапным, а потому спать спокойно в стенах Улья удавалось с великим трудом. Никогда не знаешь, когда тот или иной «любимый родственник» напустит морозный ветер в твои покои или вовсе создаст иллюзию в виде дюжины крыс? Оводы жалят больно, порой даже слишком.       Иногда девушка неистово радовалась тому, что родилась абсолютно бездарной, а от того и надобности в развитии собственной конкурентоспособности не было. Не иметь дара вовсе куда лучше, чем постоянно доказывать его силу своим братьям и отцу. Раз уж за семнадцать лет ее магические способности никак не проявились, должно быть, родовая предрасположенность обошла ее стороной. И как только в семье великого Магистра и Жрицы Огня родилось что-то столь невнятное и не подающее блистательных надежд, что-то с рождения нареченное разочарованием и пустой растратой семени? И если леди Аррогант за рождение своей «главной ошибки» поплатилась собственной жизнью, то Магистр уплатил собственную цену за нее — смирение и последующее воспитание той, кого он не мог назвать своим ребенком.       Лорд Аррогант всегда с особой ненавистью и неприязнью говорил, что дочь родилась в наказание за его высокомерие и гордыню, возникших благодаря стремительному развитию способностей всех троих сыновей. В семье не без урода, а в семье Аррогантов быть тем самым уродством выпала честь именно ей. Он называл дочь своей небесной карой, вот только приличия и нормы не позволяли дать ей столь нарицательное имя или хотя лишить своей фамилии, во избежание позора всего рода. Но забыть о своей блеклой и ненавистной роли в этом спектакле, играющем лишь от лица выдающихся персон, девушка не имела права. Даже собственное имя могло служить ей вечным напоминанием о том, кем она является в этом круге жизни.       Кайра. Всего одна буква пускала пыль в глаз и не позволяла винить отца в том, что всему миру дал понять, что родилась вовсе не дочь, не наследница и высокопоставленная леди, а его кара, его наказание, нацеленное навлечь позор, который не в силах отмыть никто. От матери «разочарование» унаследовало лишь копну мелких каштановых кудряшек, рост, не превышающий жалких шестьдесят три дюйма, и веснушки на носике с небольшой горбинкой, а от Магистра — и вовсе ничего. И до сих пор одному Змееглавому известно, откуда взялись глубокие черные, словно обсидиан, глаза в семье зеленоглазой восточной красавицы и голубоглазого мага.       Кайра помнила, как бабушка — единственная, кто не называл ее черным пятном на белой репутации Аррогантов и относилась как к родной кровинушке, промолвила, что выдающиеся сыновья лорда рождены от принуждения, а дочь — от великой любви. На тот момент «ошибке» было около восьми, а потому раскрыть значения этих слов он не смогла, пускай и была начитанным и умственно развитым ребенком, сейчас же спросить было не у кого. Бабушка так и не дождалась ее расцвета и совершеннолетия, а ведь она так трепетно ждала этого момента и даже позволила себе в тайне от отца подарить ей красивое лиловое шелковое платье, расшитое аметистами, как раз под стать леди, которой юная внучка должна была быть в день встречи своей восемнадцатой весны. Вместе с бабушкой, которая не только помогала ей сводить синяки от побоев, но и имела хоть какое-то управление над отцом, а также научила грамоте и вышивке стеклянным бисером, умерла та часть сердца Кайры, отвечающая за способность любить. Каждая мысль о единственном человеке, который не относился к ней, как к бесполезной деревяшке, заставляла девушку вновь и вновь переживать боль утраты. В тот день, когда Магистр объявил о гибели леди Марбл, навсегда впустил в душу маленькой восточанки скорбь, тлен и отрешение. Больше некому рассказать о тревожных снах, больше никто не похвалит ее за блистательные знания истории и географии, никто не назовет красавицей, наперекор неказистости и костлявости, никто не защитит.       — Леди Аррогант. — Раздался негромкий стук в дверь, заставивший девушку спешно отложить манускрипт «Истории Раскола» и спрятать его за спиной, боясь лишиться чего-либо еще, что она имеет права называть своими вещами. Дверь в покои, походивших больше на маленькую коморку с одним единственным окошком, находящимся у самого потолка, достать до которого можно лишь предварительно поднявшись на стол или сундук, негромко и со скрипом приоткрылась, пропуская вперед пышную женщину с багряно-красными щеками. — Лорд требует, чтобы Вы спустились в приемную залу, гость уже прибыл. — Рихта, улыбчивая служанка с небольшой сеточкой морщинок на лбу и складочками возле уголков рта, всегда испытывала трудности, когда ей приходилось куда-то торопиться или подниматься на лестницу, от того говорила она сейчас запыхавшись и раскрасневшись.       — Уже? Так быстро… — Едва слышно промолвила Кайра, медленно опуская взгляд на свой серое, как и большинство других ее нарядов, платье, полностью скрывающее зону декольте и шею по самый подбородок. И пускай в Мортеме беспощадно печет солнце, а ветер обжигает кожу своим прикосновением, она вынуждена полностью скрывать свою грудную клетку и шею, даже вопреки тому, что здешним девушкам разрешалось ходить в более откровенных платьях, нежели было дозволено на практически таком же жарком юге. Сочтет ли гость, наверняка прибывший с особым прошением, ее невежливой и не гостеприимной, появись она в таком. Впрочем, а разве был ли у нее выбор? Что же ей менять серое, на еще более серое или, скажем, рискнуть и пойти ва-банк и нацепить то самое глубоко-серое платье?       — Да, миледи, поторопитесь, Вам ведь известно, Магистр очень не любит ждать. — Как женщине, Гранде было до скрежета в зубах жалко юную леди, которой она прислуживала. Она неоднократно видела гематомы и синяки на теле, похоже более на скелет, обтянутый кожей, нежели на завидные формы восточных красавиц, а потому при любой возможности крала из подсобки лекаря заживляющие мази, зная что Магистр ни за что не станет просить мага-целителя залечить раны, которые он сам и нанес. — Миледи не желает собрать волосы?       — Никакая она не леди. — В проеме возникла долговязая и крепкая фигура заносчивого Адепта, как две капли воды срисованного с образа обожаемого и восхваляемого легендарного отца. Норд был не просто его копией, а практически идентичным человеком: стеклянные, лишенные жалости и сострадания голубые глаза, орлиный нос, кривая усмешка с ямочкой на впалых до выразительных скул щеках, а еще густые черные волосы, которые выдающийся наследник стал зачесывать назад, окончательно делая из наброска полноценную картину приемника Магистра. И будь она проклята, если Маллум Аррогант в молодости не выглядел совершенно также! — Мышь поганая. — Девушка ничуть не отреагировала на едкое оскорбление. Смирение — вот он лучший учитель для разочарования семьи. Если живешь, в Улье с оводами, привыкай, что жалят они до беспамятства больно и неоднократно.       — Зачем ты здесь? — Негромко и безразлично спросила Кайра, уже не делая шаг назад и не пытаясь давать себе надежду на то, что конфликта можно избежать. Если тебя унижают, то просто слушай, если бьют — стисни зубы и терпи, и не вздумай уворачиваться, так бить будут больнее. Малейшая эмоция в голосе оводами расценивалась как провокация, как вызов, а потому девушка научилась быть бесчувственной. В последние годы ей даже не приходиться стараться, как-то самой вошло в привычку. Уже и колени не дрожат от голосов братьев, душа не сворачивается в единый безжизненный комок, а горло не стискивается предстающим плачем, когда ее называют уродиной, грязью и как-либо еще. Девушка уже давно осознала, кем она является и не смела спорить ни с одним из оскорблений, принимая их как должное, за правду.       — Как я велел тебе обращаться ко мне? — Орлиный нос устремился к потолку, а острые скулы значительно напряглись. Кажется, на родовом гербе Аррогантов, должен быть вовсе не напыщенный овод на фоне скрещенных копий, а самый настоящий орел. Хотя если расценивать огромный нос Норда, как жало… Девушка от души бы похохотала над своим четким сравнением, если бы ей известно было, что такое смех.       — Простите, милорд. Что Вы здесь делаете? — Покорно повиновалась его воззванию Кайра, привыкшая делать так всякий раз, когда синяки еще давали о себе знать. Иногда в голове не укладывалось, как не унизительно такому высокому и состоявшемуся мужчине бить кого-то столь беззащитного и жалкого, бесполезного и никчемного?       — Пришел удостовериться, что ты помнишь свое место. Но кажется ты неплохо с этим справляешься… ничтожество. — В отличии от Кайры, от которой ни единый мускул не дрогнул от его слов, вопреки пожирающему чувству обиды, которое она уже запретила себе ощущать, лицо Норда выражало каждую пережитую эмоцию: на данный момент это было превосходство и надменность. — Я говорил тебе, смотреть в глаза, когда к тебе обращаюсь я или отец. — Брюнет резко шагнул вперед, сжав руку с фамильным топазом медового цвета, на указательном пальце, в кулак, однако его намерению отвесить неказистой сестре унизительную пощечину, помешала преграда.       — Выдающемуся Адепту не под стать бить маленьких девочек, милорд. — Промолвила Гранда, внезапно оказавшаяся между братом и сестрой. Она понимала, что такие действия чреваты последствиям, но пускай будет так. На ее теле куда больше места для синяков, нежели на сухой и ветхой плоти леди Аррогант. — Люди слагают баллады о том, как Вы блистательно освоили мастерство исцеления, так не создавайте же ситуаций, в которых этот Ваш дар пригодится. — Кайра готова была сквозь землю провалиться от собственной никчемности. Как ей спать, зная, что Гранду за ее дерзкую попытку помочь, высекут?       — Как только я наследую Улей, я велю бросить тебя в яму со змеями. — Процедил сквозь зубы Адепт, ощущая как желчи в его пищеварительной системе становится меньше, ведь всю ее без остатка он вложил в эти слова. Служанка даже не шелохнулась от такого потока яда. — Что касается тебя, дрянь, — он взглянул поверх плеча полной женщины, туда, где стояла его бездарная родственница, раздражающая самим своим фактом существования, — с тобой я разберусь вечером. Не запирайся в своей мышиной норе. — Униженный таким обращением и собственным неловким положением молодой маг, в спешке покинув скромную обитель леди Аррогант и пренебрежительно щелкнув пальцами, воссоздал поток воздуха, громко захлопнувший за ним дверь. Какое же бездарное обращение с даром. Вот уж действительно судьба поглумилась, наделив невообразимыми силами столь безрассудного человека!       — Надеюсь, что Змееглавый заберет меня в подземное царство быстрее, чем это случится. — Угрюмо улыбнулась Гранда, оборачиваясь на девушку. На душе стало теплее от того, что кудрявую малышку не удостоили рукоприкладством. Поразительное самообладание. Сомнений в том, что Кайра с легкостью переживет каждого обитателя Улья, у женщины не было. Раз уж она практически ежедневно стойко терпит подобное обращение, то должно быть обзавелась непробиваемой хитиновой оболочкой, делающей ее существование не таким скоротечным. Уж лучше бы она обзавелась собственным жалом и стала не такой беззащитной перед этим жестоким роем оводов. Вот только Кайра не была одной из них, вопреки рождению под родовым гербом. Маленькая пчелка, разве что… — Так что с волосами, миледи?       — На это нет времени, как бы я и не хотела придать им хоть какой-то приличный вид. — Уныло, впрочем как и всегда, заявила девушка, неуверенно зашагав к двери, которой только что так громко хлопнули перед самым носом. Перед тем, как дернуть за ручку, он обернулась и промолвила: — Спасибо… — Леди Аррогант тут же опомнилась и переосмыслила случившееся, — не стоило тебе так с ним разговаривать, он это запомнит.       — Миледи, я просто устала от того, что плохие люди беспощадно жалят хороших. — Вздернула плечами служанка, абсолютно всецело отдавая отчет своим безрассудным действиям и словам.       — Я не леди, ты ведь его слышала. Я разочарование и позор семьи. — Без капли сожаления и обиды промямлила девушка, давно окончательно смирившаяся и принявшая на себя роль, которую ей навязывали с первого вздоха.       Все будет как обычно, как только она покинет свою коморку: она спустится вниз, станет как можно дальше от отца и его свиты сыновей, чтобы не опозорить своим близким присутствием ни одного из них, молча поприветсвует гостей, которые даже не обратят внимания на нее или вовсе сочтут её не самой живописной и удачной скульптурой. Не присутствовать вовсе ей тоже нельзя, пойдут непристойные слухи, а отцу лишних проблем не нужно, хватит того, что все знают о существовании его клейма в виде бездарной дочки. И пускай она умна и воспитана ничуть не хуже его наследников, она всегда будет живым напоминанием о том, что ни что в этом мире не лишено уродливых изъянов. Кайра толкнула дверь, устремившись в залу, которую начали стремительно заполнять темно-синие знамена, на которых красовался свирепый коршун, с распахнутыми огромными крыльями, и с раскрытым в грозном крике клюве.