Двойная доминанта

      Звенящая тишина, в которой отчетливо слышен очередной скандал соседей сверху, действует на нервы, кажется, всем, кроме Минхо, без малейшего намека на интерес оглядывающего репетиционную. Енбок пытается поймать его взгляд, понять, о чем тот думает, но хен все также недосягаем.       — Так… Что получается…       Взволнованный Джисон не может правильно подобрать слова, чтобы озвучить мысль, и лишь пялится на рыжеволосого парня. Чанбин, видя безуспешные потуги Хана, тяжело вздыхает и, обведя членов группы взглядом, приходит ему на помощь.       — Я думаю, со мной все согласятся, так что… Хен, не хотел бы ты попробовать попеть с нами? Разумеется, сходу так тебе никто место постоянного участника группы не предлагает, нужно много репетировать и обсуждать, но…       — Нет.       Минхо перебивает его, и такой решительный отказ сбивает Енбока с толку.       Все они вновь замолкают, переглядываясь между собой. Напряжение осторожными шажками просачивается в комнату, замирая у двери, будто не решаясь пройти дальше. Енбок отчетливо ощущает его: в том, как растерянно Джисон смотрит на Чана, еще более шокированного, чем они; в том, как Чанбин сжимает в руках любимые палочки, искусно разрисованные цветным акрилом; в том, как почти незаметно вздыхает сидящий рядом Сынмин. Ему и самому несколько неловко. Любой адекватный человек, на пять минут заглянувший с другом (или, может, будущим любовником?) к его старым друзьям послушать каверы и получивший предложение петь вместе с ними, как минимум останется в замешательстве от подобного предложения.       Минхо, впрочем, не выглядит застигнутым врасплох. Енбок видит, как в его зрачках наоборот начинает тлеть любопытство. Старший перехватывает его взгляд, и Ли на секунду кажется, что тот ему подмигивает. Для верности он моргает пару раз, и в следующее мгновенье Минхо уже не смотрит на него. Показалось все-таки?       В любом случае, в отличие от остальных, он ясно понимает, что разговор еще не закончен.       — А, может, подумаешь? — перехватывает инициативу в переговорах Енбок. — Мы не торопим тебя, просто у нас уже особо и выбора-то нет… Если откажешь, мы не будем настаивать. У тебя наверняка полно забот и без нас. Работа там, хобби, личное пространство…       Минхо переводит взгляд на него. Ли кажется, что тот забавляется ситуацией; его глаза влажно блестят в свете розового колорченджера, который Енбок забыл выключить. Что-то есть в его ухмылке, вселяющее уверенность.       — Как жаль… Я бы не отказался от вашего настаивания.       Ли наблюдает за тем, как расстроено-разочарованное лицо Джисона вытягивается в удивлении, как будто фраза Минхо воскресила в нем давным-давно погибшую надежду. Енбок негромко фыркает.       Теперь ему становится ясно, что рыжеволосый парень просто веселится. Даже если он не даст согласие на хотя бы прослушивание, Енбок не против подружиться с ним.       — О, — оживляется Чанбин. — Тогда согласишься что-нибудь спеть?       — Эй! — вклинивается в разговор Чан, наконец-то отошедший от оцепенения. — Почему я не знал, что ты умеешь петь?       Минхо в ответ лишь пожимает плечами. У Енбока создается впечатление, что Чан воспринимает их странную дружбу совсем иначе, не так, как Минхо. Впрочем, лезть в чужую жизнь Енбоку всегда претило, поэтому он оставляет все как есть. Это не его дело.       — На какой вопрос мне ответить сначала? — смеется Ли, и его смех больше похож на кошачье мурлыканье, чем на человеческий голос. — Я не говорил, что умею петь, потому что ты не спрашивал. И я не считаю свой вокал каким-то особенным. Так, в ноты просто попадаю.       — Но у тебя хороший тембр, — возражает Джисон.       Выражение лица Минхо, снисходительно-умилительное, дает понять, что переубеждать его в чем-то абсолютно бесполезно. Хан поджимает губы, его плечи опускаются, и он замолкает. Енбок хмыкает: еще ни у кого не получалось лишить Джисона дара речи одним взглядом. Причем дважды за последние полчаса.       Магия какая-то.       Магия, которую зовут Ли Минхо.       Ему определенно хочется пообщаться с этим молодым человеком поближе.       — Так… А ответ на мой вопрос? — Чанбин нетерпеливо ерзает на месте, облизывая губы.       Преданность группе всегда стояла для Со выше всяких жизненных принципов. Идея собраться в бэнд, чтобы исполнять любимые песни, принадлежит именно ему — Чан лишь упаковал ее в красивую обертку и подал к праздничному столу. Играя столько времени вместе с ребятами, Енбок достаточно хорошо узнал парня, чтобы понять, почему тогда, когда Бан и Хан практически сдались в попытках привлечь его в качестве клавишника в группу, именно Чанбин в итоге уговорил его. Его настойчивость и непоколебимость восхищают Енбока до сих пор, отодвигая не самые приятные воспоминания и сложные отношения с самим Со подальше. В стенах репетиционной, или на небольшой сцене «Prancing Pony», все они — участники группы, объединенные общим делом, играющие разные песни для людей, что приходят не просто оставить кругленькую сумму в чеке, но и послушать их.       Поэтому волнение перед ответом, как бы Чанбин не старался казаться спокойным, Ли считывает сразу. Он может его понять — все-таки, времени остается совсем немного, программа не утверждена, им не хватает еще одного участника (а то и двух), и потенциальный кандидат может ответить отказом.       Минхо на секунду переводит взгляд на Енбока — озорной, лукавый, и незаметно для остальных ему подмигивает. Теперь-то становится понятно, что в тот раз ему не показалось. Он улыбается старшему.       Кажется, состав Red Mare пополнится еще одним человеком.       Енбок не умеет читать мысли, как любой рядовой человек, но ему кажется, что он нащупал ту грань, за которой его интуиция работает лучше всяких похвал, ведь он понимает Минхо без слов.       «Не думал, что такое вообще бывает», проносится в голове Енбока. «Ощущения, как от контакта с пришельцами».       — Не хотите еще меня послушать? — задает встречный вопрос старший из присутствующих с легкой улыбкой на губах.       Енбоку кажется, что Минхо ни разу не переставал улыбаться за этот непродолжительный промежуток времени.       — А давайте, — щелкает пальцами Сынмин. — Что-нибудь простенькое сбацаем. Хен, что споешь?       Минхо выбирает популярную нынче балладу ставшей внезапно знаменитой корейской певички, и поет ее с таким задором и воодушевлением, что Чан, потерявший способность говорить, так и остается молчать до самого конца. Высокий тенор, не лишенный глубины в нижних нотах, ласково дразнит слух. Енбок заслушивается пением Минхо, легким, как заварной крем, пока Джисон с каким-то странным прищуром смотрит на него. Ли не хочет торопиться с выводами, но, зная от и до амбиции Хана, может предположить как минимум два варианта развития событий. Главное, чтобы второго не случилось.       — А на бас-гитаре ты играть умеешь? — спрашивает Чанбин после того, как они заканчивают играть.       — Я не айдол-ас, а всего лишь человек, — хмыкает Ли в ответ. Со понимающе кивает.       Ребята затихают в ожидании вердикта. Ссора соседей стихает к этому моменту. Ли отвлекается на розовый свет прожектора, придающего инструментам какое-то потустороннее происхождение, чтобы не ощущать встревоженные удары сердца в груди. Особенно нереальной кажется Yamaha Чанбина, отбрасывающая причудливые тени на стену позади. Установка, как и ее владелец, так же загадочна, как и его взгляд, гуляющий по комнате в таком же нервном возбуждении.       Чанбин переводит на него глаза, и одновременно с этим под потолком оживает голос Минхо.       — В принципе, я согласен попробовать.       Джисон вскакивает со своего места и бросается к нему, забывая, что они практически не знакомы, и приличные люди, вообще-то, так не делают. Он останавливается на полпути, смешно балансируя на одной ноге, пока вторая застыла в попытке сделать шаг. Енбок прыскает в кулак, краем глаза проверяя, смотрит ли на него Со. К счастью, внимание парня всецело обращено к Минхо и развернувшейся посреди репетиционной нелепой сценке.       Молодой человек смотрит на Хана, как обычно взрослые люди смотрят на младенцев — с трогательной улыбкой и улюлюканьем. Енбок готов поспорить, что Джисону это отношение не нравится от слова совсем, а еще он не до конца понимает, почему именно Хан «удостоился» такой сомнительной чести. Прочесть Минхо у него все еще не выходит и вряд ли когда-либо выйдет.       — Ура, — энтузиазм Хана гаснет мгновенно, он опускает ногу и делает вид, что отряхивает невидимую пыль со штанов.       «Кажется, кто-то передумал», заключает Ли, перекатывая во рту сладкую слюну.       Становится все интереснее и интереснее.       Чанбин и Сынмин по очереди поздравляю Минхо с присоединением к группе, выражают надежду на плодотворное и комфортное сотрудничество и обещают, что Енбок, как самый поздно присоединившийся, проведет ему краткий экскурс в историю создания Red Mare.       — Не припомню, чтобы у нас была такая традиция, — фыркает он. — Мне вообще никто ничего не рассказывал.       — Неправда, — возражает Чан. Оцепенение молчание, наконец, покидает его. — Тебя Бин просвещал.       Уши и щеки Енбока пунцовеют, как по команде, и одновременно с этим он мрачнеет. Если Со не помнит подробностей той ночи, то Ли никогда не забывал всего, что произошло тогда. Воспоминания об этом записаны на подкорку мозга, как песня на виниловую пластинку из ассортимента Kokomo.       — Ага, — сквозь зубы цедит Енбок. — Просвещал, просвещал.       Чан пропускает мимо ушей его бормотание, а Минхо наоборот искренне улыбается.       Вот и шанс познакомиться с хеном поближе.       Минутная стрелка старых часов, которые хозяин студии притащил с какой-то барахолки, отбивает десять вечера. Джисон тут же вспоминает, что ему завтра с самого утра нужно наведаться к бабушке и торопится уйти, следом за ним уходят и Чанбин с Сынмином, оставляя Енбоку ключи от репетиционной. Чан продолжает безмолвствовать, погрузившись, судя по выражению лица, в тяжелые думы, и Минхо, проводив взглядом ребят до самой двери, поворачивается к Ли.       — Классный цвет, — теперь озвучивает он комплимент, склоняя голову набок. Енбок сдержанно улыбается. — Что ж, будешь меня просвещать?       — Выходит, что да.       Выясняется, что ни у того, ни у другого нет на завтрашний день нет никаких планов, и они договариваются встретиться после работы Енбока у входа в Kokomo, недалеко от которого расположена танцевальная студия Минхо.       — Ты шутишь, что ли? — удивляется Енбок, когда старший говорит об этом.       — Нет, я серьезно, — хмыкает тот. — Удивительное совпадение.       Вот так ходили по одной улице столько времени, а встретились только сейчас.       — Простите, что прерываю вашу светскую беседу, но нам пора, — молчаливый Бан, наконец, оживляется, и они с Минхо уходят. Ли провожает их любопытным взглядом.       Он еще не до конца понимает, что происходит между этими двумя, и, несмотря на одергивание себя от желания выяснить это, все равно заинтригован. К тому же, на горизонте замаячил еще и Джисон… Кажется, намечается любовный треугольник.       Однако, рано о чем-либо говорить.       Енбок вздыхает. Все-таки, он устал за сегодня, и напряженное тело требует немедленно принять горизонтальное положение, укрыться пушистым одеялом, подаренным мамой на позапрошлый день рождения, и отправиться смотреть цветные сны. Он запирает репетиционную на ключ, сдает его на вахту, и отправляется домой.       Доставшаяся ему по наследству от деда-скрипача двухкомнатная квартира, так и не ставшая в полной мере уютной и родной за два с лишним года его пребывания здесь, встречает Енбока мрачным холодом. Неделю назад во всем доме случилась крупная поломка ондоля, которую до сих пор не удалось устранить, и, несмотря на отсутствие вечных сквозняков, на которые жалуются все его соседи, по квартире все равно нельзя было ходить в одной футболке, как он делал это ранее.       Он мог бы приобрести себе небольшой обогреватель, но денег решительно не хватало — в прошлом месяце он купил плазменный телевизор, чтобы можно было смотреть фильмы не на маленьком экранчике айфона. Приходится выкручиваться, пока проблему не решат, подручными способами — кутаться в кофты и натягивать носки.       Енбок ложится спать в предвкушении завтрашней встречи с Минхо.

***

      Потрепанная временем вывеска неприметной кофейни, спрятавшейся за громоздким входом в модный бутик, совсем не привлекает взгляд Енбока, искушенного яркими неоновыми вывесками магазинов и торговых центров. Внутри, как и заверял Минхо, тихо и спокойно. Отделка из черного дерева поглощает любой свет, как будто прячет посетителей за темной шалью. Аромат кофейных зерен напоминает о том, что Ли не успел позавтракать (а потом — и пообедать), и его желудок урчит в такт с приятной инструментальной мелодией, звучащей из колонок.       — Хочешь кушать? — мурлычет Минхо. — Здесь можно заказать еду.       — Я не брал с собой денег, — поджимает губы младший.       Утро у него действительно не задалось — он проспал и едва успел привести себя в порядок, прежде чем покинуть квартиру. К тому же, во сне он сбросил с себя одеяло и простыл. Больше всего в жизни он ненавидел болеть.       — Брось. Я угощаю, раз позвал тебя сюда.       — Ты что, хен! Не стоит! — машет руками Енбок. — Я потом поем дома.       Старший скептически приподнимает бровь, как будто говорит: «не обсуждается». Енбок краснеет; он не привык к тому, что кто-то за него платит — он сам часто угощал друзей и знакомых, а теперь чувствует неловкость.       — Рекомендую вафли с прошутто. И имбирно-лимонный чай, вон как носом шмыгаешь.       — Не думал, что наш разговор начнется не с обсуждения музыки, а с еды, — уплетая за обе щеки вкуснейшее блюдо, говорит Енбок. Рекомендация старшего оказалась превосходной.       — Никогда не знаешь, что случится в следующую секунду, — хихикает Минхо, наблюдая за тем, как младший с большим аппетитом орудует вилкой и ножом. — Кушай, кушай. Потом можно будет и по кофе с ликером.       Енбок хмыкает, отправляя в рот очередной кусочек вафли, щедро посыпанный руколой и моцареллой. Желудок приятно тяжелеет, довольный невероятным вкусом, и Ли поглядывает на привычную легкую улыбку Минхо, потягивая согревающий лечебный чай.       — Ничего вкуснее не ел. И не пил, — уточняет Енбок.       — Мы все склонны думать такое каждый раз, как пробуем что-то новое, — смеется Минхо. Тем не менее, он соглашается с тем, что это вкусно. — Ну так что, о великий Рахманинов, поведаешь мне о вас?       Енбок захлебывается чаем и начинает кашлять, выпучив глаза. Старший закусывает губу — перестарался, и вмиг оказывается рядом, чтобы похлопать его по спине.       — Прости, я не нарочно, — с трудом сдерживая хохот, заверяет тот, возвращаясь на свое место, когда младший приходит в себя.       — Н-да уж, — откашлявшись в последний раз, фыркает Енбок. — Больше так не шути. Нам всем до него как до Луны пешкодралом.       — Какие вульгарные высказывания, — смеется Минхо, и младший не может противиться заразительности его тембра: улыбается, глядя на собравшиеся вокруг его красивых глаз морщинки. — Я думал, вы, музыканты, все культурные.       Енбок многозначительно фыркает.       — Понял, — хехекает старший.       — Итак, с чего бы начать… Пожалуй, расскажу со своей колокольни. Это была середина первого семестра на первом курсе. У нас, первокурсников-пианистов, пар было так много, что даже теоретики нам сочувствовали. Старшие рассказали, что руководство почему-то решило поэкспериментировать с учебной программой именно на нас, и мы зашивались так, что словами не передать. Я спал тогда по пять часов максимум, — передергивает плечами Енбок, вспоминая неприятные моменты из прошлого. — К счастью, потом над нами сжалились и вернули прежнее расписание, но это произошло чуть позже. Я успел пережить — в прямом смысле этого слова, — два тех. зачета, сдачу Песен без слов Мендельсона и викторину по творчеству Баха, когда я впервые встретился с Чаном и Джисоном.       Подошедший официант забирает пустую тарелку, дождавшись одобрительного кивка головы Енбока, и записывает в блокнот две чашки кофе с амаретто.       — На чем я там остановился… А. Чан и Джисон. Уж не знаю, каким образом они вообще узнали о моем существовании, но, как говорится, слухами земля полнится… Мне некогда было иногда перекусить в обеденной перемене, не то что светиться где-нибудь на курилке или в ближайшем магазине. Так что их появление стало для меня полной неожиданности. Да и их предложение, хен! «Привет, Енбок. Мы знаем, что ты хороший пианист, нам тебя порекомендовали… не скажем, кто. Короче, ты нам нужен» Охренел ли я?       Риторический вопрос и яркая мимика Енбока веселят Минхо, и он смеется.       — Нет, ну правда! Представь себе ситуацию: ты учишься всего полтора месяца, нигде не отсвечиваешь, у тебя нет времени даже с собственными одногруппниками нормально познакомиться, а тут заявляются два оболтуса с других отделов и предлагают ввязаться в какую-то авантюру. Нонсенс! Я их и знать-то не знал, а они, очевидно, меня очень даже знали. Конечно, я от них сбежал при первой же возможности. Но их настойчивости не было предела…       Енбок хмыкает, воспроизводя перед глазами этот эпизод жизни, наполненный беспросветной учебой и попытками урвать лишние полчаса на сон.       — Они ловили меня буквально везде. Я еще тогда не знал о том, что нам увеличили нагрузку, и очень злился на то, что у них было так много времени, чтобы за мной гоняться. Но я хотя бы узнал, что один из них учился на продюсерском — совсем новой кафедре, а второй был гитаристом. Если честно, я до конца так и не понял, что они от меня хотели — то ли не хотел слушать, то ли они так «хорошо», — Енбок показывает кавычки в воздухе, — объясняли.       — А потом, я так понимаю, тебя подловил Чанбин, — вклинивается Минхо, облизывая губы. Младший прищуривает глаза.       — Так точно. Помню, был жуткий ливень, а я забыл дома зонтик и промок до самых трусов. Этот чурбан ждал меня возле подъезда, причем спрятался в самой тени, а ночью ж ничего не видно. Мне кажется, еще чуть-чуть — и я бы наложил в штаны. Смешно бы было — мокрый, как тряпка, и обоср…       — Енбоки, — прерывает его Минхо, еле сдерживая смех. — Ты слишком громко говоришь.       — А. Ой, — Ли в ужасе прижимает ладони ко рту, оглядываясь на посетителей, таращащихся на него в ответ. — Прошу… прощения. Это на меня духовики так влияют.       — А ты полон сюрпризов. В хорошем смысле.       — Спасибо?.. — неуверенно спрашивает Енбок, в ответ получая насмешливую улыбку.       — Продолжай.       Обслуживающий их столик официант приносит амаретто. Кофе пахнет невероятно, и Енбок даже прикрывает глаза, наслаждаясь исходящим из чашки ароматом.       Смесь запахов обжаренной арабики и итальянского ликера щекочет нос, и он чихает.       — Кажется, я вылечил насморк, — шутит парень, делая глоток. — Так вот. С твоего позволения я не стану вдаваться в подробности того, как именно Чанбин меня уговорил, это… ну… личное, в общем.       Уши алеют, и Ли прячет смущенный взгляд в чашке. От бдительности Минхо не ускользают перемены в его поведении, но он, как будто понимая, что развитие этой темы для младшего нежелательно, не настаивает на подробностях.       — Спасибо, что не лезешь с расспросами. В первый месяц, как я согласился быть клавишником у ребят, они меня так достали с этим, что я всерьез несколько раз грозился уйти из группы, — передергивает плечами Енбок. — В общем, в силу моей занятости, мы могли собираться только раз в неделю по выходным, а иногда у меня было сил даже на одну репетицию. К тому же, они там все никак не могли определиться со стилем и репертуаром, а мне это было совсем не интересно… В общем, кое-как я сдал сессию, и весь январь был в нашем распоряжении. Перед последним экзаменом, к которому я даже не готовился, Чанбин, как самый ответственный, пошел мне так же рассказывать об их «пути самурая», но закончилось все… Тоже неважно, чем, — его голос срывается на последнем слоге, и Ли кривит губы. Минхо понимающе кивает. — Потихоньку все устаканилось, мы наконец-то определились со стилем и направленностью. Я говорю «мы», потому что я тогда, наконец, пришел в себя и подбросил им годную идею об акустических каверах с минимальным использованием электронных инструментов. Ну и понеслись репетиции… Декан разрешил нам репетировать в актовом зале, пока на кампусе никого нет, кроме заочников, и пару раз заходил нас послушать. В общем… Ему понравилось, как мы за такое короткое время сыгрались, и он дал Чану загадочную визитку. Слушай, хен, может, пойдем на улицу? Мне что-то жарко стало.       Внезапность предложения Минхо одобряет и, расплатившись за их своеобразный ужин, они покидают оббитое черным деревом помещение (Енбок заверяет официанта, что они сюда еще вернутся в будущем).       На улице мороз щипает щеки, мгновенно покрывающиеся румянцем. Отголоски недавнего всеобщего празднования Рождества радуют глаз всевозможными гирляндами и великолепно украшенными магазинчиками. Енбок вертит головой в разные стороны, рассматривая яркие витрины и веселящихся детишек, бегающих в догонялки и прочие игры.       — Куда пойдем? — спрашивает Минхо, смотря на чересчур громоздкую вывеску бутика напротив кафе.       — Может, зайдем в наш ресторан? Познакомлю тебя с администратором, если он на месте, покажу наше рабочее место, все дела.       — Да, можно.       Минхо предлагает купить по глинтвейну в ближайшей палатке, и, стараясь не обжечься вином, они не спеша направляются прямо по улице в Prancing Pony.       — Я, кажется, на визитке остановился… В общем, на том конце провода оказался очень влиятельный друг нашего декана, у которого по всей Корее была сеть ресторанов, и ему нужна была группа для «живой музыки». Он то ли сделал ремонт в любимом ресторане, то ли просто решил, что чего-то не хватает, вот и попросил всех знакомых порекомендовать ему кого-нибудь. А мы же вообще еще зеленые совсем, от начала и до конца максимум пару песен сыграть можем! В общем, Чан с ним договорился, мы приехали туда и сыграли эти две песни. Как сейчас помню, Bring Me To Life и Hero. Не то чтобы он сильно впечатлился, но сказал, что увидел в нас потенциал, так что мы все свободное время очень много репетировали. И, знаешь, как будто произошло чудо — мы вдруг начали понимать друг друга, то, как хотим играть, и дело пошло очень быстро. Знаешь, как у Led Zeppelin? Нет? Ну я тебе потом расскажу. Конечно, чтобы выучить несколько песен так, чтобы они хорошо звучали и партии не расходились, было очень сложно, особенно тогда, но… Не знаю, все шло просто как по маслу. Мы буквально за две недели представили директору вполне себе достойную программу из совершенно разных песен — наскребли из самых любимых у каждого, и вот спустя месяц после того, не побоюсь этого слова, судьбоносного звонка, мы уже выступали на сцене Prancing Pony.       — Занятно, — комментирует Минхо, прихлебывая немного остывший глинтвейн.       Корица и бадьян раскрывают вкус красного полусладкого в полной мере, и замерзший было Енбок почти мигом согревается, пока они прогулочным шагом идут по сохранившей праздничное настроение улочке. В честь зимних праздников мэрия приняла решение перекрыть ее от автомобильного движения, чтобы жители Сеула могли вдоволь наслаждаться каникулами и отпусками. То тут, то там попадаются палатки со всевозможными видами уличной корейской и западной кухни, передвижные кофейни, лотки с хенд-мейдом и прочие прелести подобных мероприятий.       — В прошлом году здесь тоже классно было, — говорит Минхо, окидывая взглядом пряники различных форм и размеров, украшенные цветной глазурью и съедобными звездочками. — Пару дней перед Новым годом мы с ребятами даже выступали.       — Так ты там тоже был! — удивленно радостно восклицает младший, едва не расплескивая содержимое стаканчика. — Мне жутко понравилось. Я ничего не понимаю в танцах, но выглядело очень круто.       — Ха, спасибо, — принимает Минхо комплимент, кутаясь в алый шарф.       — Дальше оказалось, что господин Чхве — так его зовут, — тот еще фанат Толкина и его Средиземья, поэтому он попросил нас разучить некоторые композиции из саундтрека к Властелину колец и Хоббиту. Ну и намучились мы тогда… Заодно и посмотрели все шесть фильмов, — хохочет Енбок. — Сынмин так и не проникся историей, в отличии от нас. Ему больше Звездные войны нравятся.       — Никогда бы не подумал. Там самым чудным выглядит Чанбин.       — Есть такое, — соглашается парень. — Кстати, название как раз тогда и придумалось — Red Mare. Переводится как «Рыжая кобыла». Джисон тогда решил, что будет очень смешно на первое выступление надеть хоббитские прикиды и перекраситься в рыжий. Зрителям зашло на «ура». Мы потом, когда отыграли программу, все имидж сменили, потому что нас каждый второй в универе останавливал и подкалывал по этому поводу. Бр-р, жуть, — театрально вздрагивает Енбок. — Но было весело, конечно. Дальше нам пришлось худо — Чану предложили стажировку в крупной сеульской звукозаписывающей студии, и он, к нашему неудовольствию, выбрал ее. Но мы не сдались, потому что на носу был конец первой четверти и промежуточные зачеты, и было просто некогда грустить и сокрушаться. Господин Чхве был очень доволен результатом, поэтому тематику следующей программы доверил нам. Ну, и еще мы заключили небольшой контракт, на всякий случай. Так что и платить нам стали немного больше.       — А Чанни не жалеет, что выбрал не вас?       Енбок останавливается, задумываясь. А ведь действительно, жалеет ли?       — Мы никогда это не обсуждали. Он всегда менял тему, так что… Может, и жалеет, — вздыхает младший. — Думаю… Когда-нибудь, я надеюсь, он созреет, чтобы поговорить об этом. Не знаю, как остальные, но я чувствовал себя в полной растерянности. Пусть идея собраться в группу и принадлежит Чанбину, но окончательное решение все равно принадлежит именно Чану, и это он первым ходил меня вербовать на пару с Джисоном.       Былая обида и горечь напоминают о себе неприятным уколом в груди. Этот эпизод был одним из тех, которые Енбок предпочел бы забыть, выбросить куда-то на помойку воспоминаний, потому что ребятам тогда пришлось нелегко, было много ссор и споров, которые едва не погубили группу.       — Я чувствовал себя преданным. Но ладно, не будем об этом, — отмахивается младший, прогоняя неприятные моменты прошлого. — После целой недели безумия мы решили, что будем каверить The Beatles, и немного успокоились. Чудо, что Чанбин и Джисон не подрались.       — За место фронтмена? — предполагает Минхо, делая последний глоток глинтвейна и выбрасывая пустой стаканчик в ближайшую урну.       — Нет, ни в коем случае. Они просто… очень разные. У каждого свое видение, так сказать. Они и вчера ссорились, пока я не пришел.       — Забавно… — хмыкает старший. — А у вас изначально такой состав был? Чан, Джисон, Чанбин, Сынмин и ты?       — Ага. Когда Чан ушел, мы решили никого больше не брать, и так все на взводе были. Да и звук без третьей гитары не сильно страдал. Потом пошли каверы на Queen, песни из мюзиклов, целая пачка всемирно известных песен о любви… Не хочу хвастаться, но слушатели нас очень полюбили. Многие приходили в ресторан чтобы нас послушать, приводили друзей. В общем, господи Чхве был в ужасном восторге, потому что мы привлекли много нового народу, хотя ресторан никогда не был полупустым. Среди завсегдатаев, коими были в основном люди далеко за сорок, начала появляться молодежь, даже кое-кто из студентов нашего универа приходил. В общем, дела наши пошли вверх. Одна мадам, госпожа Им, которая просит нас называть ее не иначе, как нуной, придумала нам прозвища и сценические имена, поэтому будь готов к тому, что тебя тоже ждет такая участь.       — Кошмар, — наиграно ужасается Минхо, хватаясь за сердце. — Мне кажется, я поспешил с решением.       — Ну брось, хе-о-он! — Енбок разражается смехом, легонько стукая его кулачком по плечу, и старший тоже смеется.       Ли смотрит на циферблат, расположенный на внешней стене Mecenatpolis Mall, где в зимнее время вместо зонтиков висят огромные снежинки. В компании Минхо время пролетает незаметно настолько, что он даже не замечает его течения; прошло более двух часов, как они встретились, но он совсем не ощущает этого. Легкое волнение перед встречей сгладилось, нервозность сменилась спокойствием, и Енбок внезапно думает о том, что будто бы знает Минхо целую тысячу лет.       — Расскажешь мне немного о ребятах позже?       — Обязательно, — улыбается Ли. — Мы, кстати, пришли.       Массивная дубовая дверь с выполненным в старинном стиле замком приковывают взгляд любого прохожего. Виноградные лозы, летом буйно цветущие, опутывают вывеску, сделанную на заказ по образцу из экранизации Властелина колец. Надпись на ней гласит: «Prancing Pony, содержит Чхве Ен Чоль». Громоздкая ручка, на которую падает восхищенный взгляд Минхо, так и просит, чтобы за нее потянули. Растянувшиеся по обе стороны от двери окошки в грубых деревянных рамах излучают приветливый тепло-желтый цвет. Второй ряд окон, этажом выше, едва светится из-за плотных штор.       — Ух ты, — бодро отзывается старший. — Недурно.       — Еще бы. Давай войдем, внутри тоже классно.       Внутреннее убранство заведения, сглаженное освещением, выглядит достаточно аутентично в сравнении с новомодными ресторанами в ставшем популярным стилем лофте. Вырезанные из клена тяжелые столы и стулья, грубоватые бра на стенах и огромный камин, сеющий красноватые отблески по всему помещению, производят на Минхо неизгладимое впечатление. Украшенные белыми свечами и веточками горизонтальные поверхности создают неповторимую атмосферу сказочного Средневековья. В воздухе, помимо аппетитных запахов различных блюд, как будто присутствуют истинно лесные ароматы хвои и лиственницы.       — Сколько бы раз я здесь не был, все равно каждый раз, как первый, — Енбок хлопает товарища по плечу и делает шаг к барной стойке, спрятавшейся у западной стены за широкой колонной.       Минхо же продолжает рассматривать «Пони», стоя посреди залы.       Почти все столики заняты посетителями. Как потом он узнает у музыкантов, публика сюда приходит постоянная, и лишь за редким исключением двери ресторана впускают «новеньких». Некая скудность интерьера, специально допущенная для схожести с экранным трактиром, не лишает заведение всей прелести и уюта. Звон бокалов и столовых приборов, негромкие разговоры на фоне, тонкий девичий смех — все это располагает к себе, делает «кабак», как выражается сам владелец, живым и даже слегка суетливым. Взгляд то и дело возвращается к камину — единственному источнику тепла, где ярко пылает багряный огонь. Языки пламени отскакивают от лиц посетителей, играют в салочки на стенах. Колонны подпирают второй этаж, напоминающий ложи в опере; к ним ведет винтовая деревянная лестница, а сами ложи отгорожены друг от друга невысокими резными перегородками. Стены оббиты камнем, а напротив входа висит большая карта Средиземья, очевидно нарисованная рукой какого-то художника.       Но самое главное — из каждого уголка помещения видно ее.       Напротив бара, у восточной стены, на небольшой возвышенности размещена аккуратная маленькая сцена. Инструментов, правда, в будние дни там нет — хозяин бережно относится к вещам и исполнителям, поэтому все убирают в специально отведенную комнату ровно до следующего выступления. В данном случае «новая» суббота — день, когда Red Mare играет в этих стенах, — будет через три дня. Минхо замечает расположенные над сценой прожекторы в количестве двух штук.       После длительного разглядывания, впечатленный Минхо замечает любопытные взгляды многих посетителей, направленные на него. Привыкшему к огромному вниманию зрителей, парню становится неловко, и он ищет глазами Енбока.       — Хен, я здесь! — одними губами произносит тот, махая рукой с другого конца зала.       — Ну как ты, в целом? Нравится? — спрашивает Енбок, когда старший присоединяется к нему за барной стойкой.       — Очень даже. Честно, не ожидал, — искренне высказывает восхищение Минхо.       — То-то же, — улыбается радостный парень. — Знакомься, кстати, это Уен, наш бессменный бармен.       — Ничего себе, какой красивый, — присвистывает тот, тем не менее, протягивая руку для закрепления знакомства.       — Минхо. Можешь звать меня хеном. Я так понимаю, мы еще не раз будем встречаться здесь.       — Об чем вопрос! — широко улыбается Уен. — Ынкван-хен придет минут через десять, у него какие-то траблы с поставщиками возникли. Налить вам чего-нибудь?       Енбок и Минхо переглядываются.       — Нам, пожалуй, хватит, — вежливо отказывается старший, но просит стакан воды со льдом. — Жарковато тут у вас, конечно. Хороший камин.       — Что есть, того не отнять, — хмыкает Уен и возвращается к своим обязанностям.       Енбок продолжает следить за тем, как Минхо рассматривает интерьер с чуть приоткрытым ртом. Не таким уж и пришельцем он кажется, когда узнать его слегка получше. В полумраке ресторана профиль старшего кажется высеченным из камня древнегреческим скульптором, настоящим произведением античности. Он замечает притаившуюся на крыле его носа маленькую родинку, и уголки губ сами растягиваются в маленькой улыбке.       — Мне нравится, что здесь никто никуда не спешит. В больших ресторанах, знаешь, кутерьма бешеная, все носятся туда-сюда, а здесь так спокойно… — размышляет Минхо вслух, откидываясь на спинку барного стула. — Место замечательное.       — А еда еще лучше, поверь. И напитки Уен делает обалденные.       — Святая простота, — фыркает на это старший.       Затем приходит Ынкван, администратор Prancing Pony, Енбок знакомит его с Минхо, и, обменявшись любезностями, они покидают ресторан. Разморенный жаром камина, Ли вздрагивает, когда январский мороз обступает его со всех сторон.       — Я теперь важная шишка? — шутливо спрашивает рыжеволосый, сворачивая к центру.       — Можно и так сказать. По крайней мере, хен тебя увидел, да и господину Чхве Джисон уже звонил, так что… Можем уже в следующую субботу выступить вместе с тобой.       — Ох, как быстро, — нервно хихикает Минхо. — Надеюсь, за несколько репетиций смогу с вами спеться.       — Конечно, а как иначе? Ты — наш человек, — заверяет его Енбок.       — Вот так сходу?       — А почему нет?       Они замолкают, глядя друг другу в глаза, как два истукана посреди улицы. Енбок пытается рассмотреть во взгляде Минхо что-то запредельное, недоступное обычным людям, но его попытка с треском проваливается — старший начинает заливисто смеяться. Поддавшись обаянию хена, Ли вторит ему низким глубоким хохотом.       — Хорошо, — успокаивается Минхо, когда особенно охочие до осуждения прохожие начинают на них шикать. — Я тебя понял. Когда там следующая репетиция?       — Завтра. В половину седьмого вечера, в том же месте, где ты был вчера. Найдешь дорогу сам?       — Конечно.       — Так что… Продолжишь?       Енбок кивает, настраиваясь на дальнейший рассказ. Ставшие родными стены Prancing Pony убаюкали его, лишили осмотрительности, и, если бы не идущий по правую руку Минхо, он бы точно пару раз поскользнулся на замерзших лужах.       — После ухода Чана долгое время все было хорошо. Он приходил к нам, нечасто, конечно, но приходил, и мы спрашивали у него советов по аранжировке, как у будущего продюсера. Некоторые песни по звуку отличаются от нашего привычного стиля, ты поймешь. К тому моменту у всех нас появилось больше времени, ведь пар стало меньше, а значит, можно было чаще собираться на репетиции. Чанбин с Джисоном так и вовсе начали втайне от всех писать свои песни. Мы, правда, еще ни разу их не играли… Я сблизился с ребятами, с каждым из них. Конечно, без ссор и перепалок не обходится, мы же люди, в конце концов, но все это как-то быстро проходит. Разве что Чанбин дуется дольше остальных, но и к нему у меня есть свой подход.       — У тебя? — хватается за формулировку Минхо, заглядывая Енбоку в глаза.       — С-следующий вопрос, — не растерявшись, парирует он.       — Хитрюга. Расскажи мне о них. Вкратце, чтобы я знал, с кем имею дело, так сказать.       Чем ближе они подходят к набережной Хангана, тем меньше становится высоток и ярких вывесок. Нишевые кафешки, специализирующиеся на специфических блюдах и существующие лишь на энтузиазме владельцев, сменяются семейными ресторанчиками с «самой вкусной острой курочкой Сеула». Холодный речной ветер дует прямо в лица Енбока и Минхо.       — Джисон у нас зажигалка, человек-праздник. Любит побыть в центре внимания. На самом деле он жуткий социофоб и боится незнакомцев, ну ты, наверное, уже сам понял. И, хен… — осторожно продолжает Енбок, следя за реакцией старшего. — Кажется, он словил на тебя краш.       — Да, я заметил, — смеется Минхо. — Милый паренек.       — Ты только ему не говори, а то еще подумает, что у него шанс есть.       — А почему нет?       Вот. Вот оно.       Енбок чувствует, как в нетерпении покалывают кончики пальцев.       — Но ведь ты… Ну… Занят?       — Ха, кем? Чанни?       Минхо запрокидывает голову, хохоча во все горло. Изо рта у него идет пар, закручиваясь клубами и улетая в холодный воздух. Енбок в недоумении смотрит на него, застыв соляным столпом. Он не понимает, что смешного в его вопросе.       — Ну ты меня и насмешил, Енбоки, — рыжеволосый вытирает выступившие в уголках глаз слезы и с трудом успокаивается. — Между нами нет ничего. Чанни, конечно, воображает себе большую и чистую любовь, но это совсем не так. Так что…       — Значит, я могу сказать Сони, что у него есть шанс?       Минхо вперивает в Енбока хитрый и заговорщицкий взгляд. Его глаза, отражающие свет полной луны, искрятся авантюризмом и какой-то странной кошачьей пытливостью, от чего даже становится не по себе.       — Нет, — наконец, отвечает старший. — Пусть будет, как будет. Интересно, куда это приведет.       — Хен, ты… Пугаешь, — Енбок передергивает плечами. — Я надеюсь, у тебя нет плохих намерений, потому что, как бы ты мне ни нравился, я за Джисона буду драться.       Он принимает боксерскую позу, сжимая кулаки и как бы защищаясь.       — Хватит тебе, Рокки. Расслабься, не буду я ничего с ним делать. Пока что…       — Хен! — младший не выдерживает и легонько бьет его кулачком по плечу, громко фыркая.       — Все, все, обещаю. Я так понимаю, он у вас и гитарист, и вокалист?       — Ага. Сынмо тоже гитарист, и поет на бэк-вокале. Мы с Чанбином и так понятно. Когда играли Queen, приходилось местами четырехголосие делать… Ну и намучились мы тогда. Чанбин, кстати, тоже хорошо поет. У нас традиция есть — в последнее выступление он исполняет новую песню, которые мы еще не играли. Очень много народу приходит чтобы его послушать, вот. А еще он потрясающе играет на перкуссии, я как-то попал на академ. концерт духового отдела, закачаешься, а еще…       Он перестает отдавать себе отчет в том, что и кому говорит. Как будто каждый раз, когда он думает и говорит о Чанбине, все остальное отходит на задний план, превращается в белый шум. Их сложные отношения с огромным количеством недомолвок и отложенных в долгий ящик разговоров однажды сыграют с ними обоими злую шутку, но прямо сейчас, говоря о Со, Енбок ощущает, как наполняется тихой радостью его душа и как заметно теплее становится вокруг.       — Енбоки, — в тоне Минхо вновь слышится смешинка.       — М? — младший поворачивает голову к нему.       Они выходят к прогулочным дорожкам вдоль водной глади, в мерных волнах которой отражается белый диск луны. Енбок вытаскивает смартфон, чтобы проверить время — десять вечера, — и задерживает взгляд на реке, спокойно и свободно текущей в своем русле. Одинокие фонари, на одинаковом расстоянии расположенные друг от друга, освещают дорогу для редких прохожих, спешащих домой, и для милующихся пар.       — Он тебе нравится?       Если бы они были персонажами мультфильма, у Енбока бы точно челюсть упала на пол. Что это — проницательность или заданный наобум случайный вопрос?       — А можно не отвечать? — криво усмехается младший, надеясь избежать щекотливого вопроса.       Он ведь и сам до конца не понимает, что это за чувство. Ему бы самому разобраться, а потом уже даваОн перестает отдавать себе отчет в том, что и кому говорит. Как будто каждый раз, когда он думает и говорит о Чанбине, все остальное отходит на задний план, превращается в белый шум. Их сложные отношения с огромным количеством недомолвок и отложенных в долгий ящик разговоров однажды сыграют с ними обоими злую шутку, но прямо сейчас, говоря о Со, Енбок ощущает, как наполняется тихой радостью его душа и как заметно теплее становится вокруг.ть ответ.       — Как тебе угодно, — разводит руками Минхо, не настаивая. — Ты не замерз?       Енбок кивает, подергивая плечами. На берегу Хангана достаточно холодно, чтобы окоченеть за полчаса.       — Тогда давай вернемся обратно. Уже поздно, тебе, небось, завтра на работу.       — Может, тогда встретимся пораньше перед репетицией? А то я не успел все рассказать.       — Да, можно.       Они возвращаются тем же путем, что и пришли, болтая о всякой ерунде, чтобы отвлечься от замерзающих конечностей. Палатки с глинтвейном к этому времени уже закрываются, поэтому о хоть каком-то подобии грелки речи и идти не может. На прощанье Минхо даже обнимает Енбока, обещая прийти на полчаса раньше, и они расходятся: старший идет пешком до своей квартиры, а младший — проезжает одну станцию метро до жилищного комплекса.       Только скинув с себя куртку, он понимает, как сильно гудят его ноги от длительной прогулки на свежем воздухе. «Полезно для здоровья», думает он.       К его удивлению, в квартире тепло — наверное, в его отсутствие починили ондоль, поэтому теперь ему не придется ходить по дому капусточкой, думая о том, что бы еще такого надеть и не замерзнуть насмерть.       Перед сном, кутаясь в мамино одеяло, он прокручивает перед глазами события сегодняшнего дня, очень насыщенного даже для него, и не может отделаться от какого-то тянущего чувства, закравшегося глубоко внутрь.       Утро следующего дня, наполненного сюрпризами и неожиданностями, наступает слишком быстро.