Самурай, Араб, Канарейка и злой Токийский демон.

***

Мы сидели в приемном покое больницы в ожидании врача. К Изае нас пока не пускали, хотя и сообщили, что серьезной угрозы для жизни нет, разве что парочка ушибов и несерьезная черепно-мозговая травма (то есть по голове его больше бить нельзя). Араб, видимо, чуя свою вину, сидел, как пришибленный, и молчал (что для него, на мой взгляд, довольно странно, я заметила за ним любовь к безостановочным словесным поносам), Шизуо пасмурно играл в змейку на моем новом телефоне (курить в коридоре ему запретил Глав.Врач, из-за чего чуть было не был прибит кушеткой). — Что мы с ним теперь делать будем? — наконец произнесла я, понимая, что тишина и напряжение давят на мозг куда больше, чем вопрос, который крутился у меня на языке. — С глупым арабом или беспамятным Орихарой? — не отрываясь от своего важного занятия, поинтересовался Хейваджима. Глупый араб покаянно вздохнул, но предусмотрительно промолчал. — С беспамятным Орихарой. — Отправим в Японию. Паспорт у него есть, квартиру свою сам найдет, а если повезет, он не станет снова ввязываться в дела мафии, а устроится работать, допустим, в цветочный магазин. Я укоризненно посмотрела на Шизуо, который все также невозмутимо играл в змейку: — Это как-то не по-человечески… Телефон с хрустом полетел в стену, я шарахнулась на противоположный край лавочки и чуть с нее не упала, Али, в свою очередь, шарахнувшийся в другую сторону, все-таки упал. Блондин развернулся ко мне, угрожающе сжимая кулаки: — Если это бесчеловечно, то почему ты не подумала об этом, перед тем, как загадывать желание? Какой смысл сейчас говорить о человечности? Тебе его жалко? Переживаешь за него? Так бери его под ручку, езжай в Токио, выходи за него замуж, потом посадишь его на цепи возле подъезда, а гавкать он и так за целую свору собак умеет. Или пользуйся его потерей памяти и воспитывай из него примерного гражданина, только какой тогда в этом во всем смысл? — Шизуо, — у меня просто не нашлось слов для ответа. — Что «Шизуо»? Что? — Я… — Ты всего лишь глупая девчонка! — встав, он удалился по коридору к выходу. — Чего он? — наконец выдавила я, наблюдая, как Али поднимается с пола и отряхивает от больничной пыли свои брюки. — Курить пошел, — не совсем впопад ответил джин, — волнуется за тебя. — Ну, да, наверно, — признала я его правоту, — только орать-то зачем… — Очень волнуется. — Али, и все-таки, почему ты не предупредил, что твои возможности имеют некие ограничения? — Думал, вы и так прекрасно понимаете, что сиюминутные желания, связанные с материальным, исполнить легче, чем изменить чью-то память…влияние на человека невозможно, если он сам того не захочет, а в этом случае я могу только моделировать нужные ситуации для исполнения желания, а не просто щелкать пальцами и делать как надо. — Понятно…и что ты теперь посоветуешь делать с Орихарой? — А чего хочешь ты? — прищурился араб. — Спроси себя, чего желает твое сердце? — Оно не знает. — Не знаешь ты, а сердце как раз точно знает. Ведь ты не развернулась и не ушла в момент аварии, ты бросилась к нему, разве это не было порывом души, о котором ты даже задуматься не успела? И вот тут я задумалась о том, что не к добру этот разговор…

***

Хейваджима вышел на улицу и раздраженно прикурил. Ощущение знакомого привкуса табака отчасти успокаивало, отчасти только сильнее раздражало. Стабильность. Закономерность. Последовательность. Совокупность привычных действий нарушена, и кем? Девчонкой, которая в итоге все равно выйдет за другого, отведя ему роль «подружки невесты». Может, благородство, действительно, не в чести, и не было смысла менять себя ради этого? А ради чего, кстати говоря? Действительно ли он так страдал от своей силы и вынужденного одиночества? Был ли он вообще одинок? Нет. Рядом всегда кто-то был, люди, которые его не боялись и принимали. И эта девчонка просто…просто разрушила его привычный мир…просто снесла его оградительные щиты, которые он так долго и старательно возводил. Удивительное дело, раньше он считал гнев и силу своим проклятьем, а теперь… когда он фактически в состоянии себя контролировать, ему этого не хватает. — Женщины жить не дают? — раздался справа от него вопрос на русском языке. Хейваджима его не понял, но на всякий случай кивнул. Рядом с ним стоял щупленький, лысенький старичок в синем халате с забавной бабочкой на голой морщинистой шее. Он был очень бледный с сеткой пигментных пятен на тонких, хрупких запястьях. Некогда явно пышная растительность на его голове, нынче представляла собой жиденький седой хвостик, выцветшие белесые брови застыли в ироничном изгибе, а уголки сжатых в тонкую ниточку сухих и бесцветных губ были слегка опущены, выдавая человека, немало повидавшего на своем веку. «И на чем только душа держится?» — подумал блондин, разглядывая его. — Сигареткой не угостишь, внучек? — Простите, я вас не понимаю, — ответил он, осознавая, что старичок его вряд ли поймет. Однако, пенсионер прекрасно все понял и, указав на сигарету, протянул руку с длинными узловатыми пальцами. Шизуо, догадавшись, чего от него хотят, угостил старичка сигаретой, и они молча дружно затянулись. — Знаешь, я в твоем возрасте очень много курил, — наконец, первым нарушил тишину дедушка в халате, — и был весь себе на уме. Никого не слушал, делал только то, что считал нужным и прожил свой век с максимальным для себя комфортом. Оглядываясь назад, я жалею только об одном… я упустил возможность, которую не должен был упускать… Хейваджима внимательно вслушивался в незнакомую речь, он не понимал ни слова, но прекрасно слышал интонации и настроение. Ему казалось, что старичок пытается сказать нечто важное, пусть не для него, а для себя, но важное. -…сейчас, стоя на пороге своей долгой жизни, я особо остро осознаю, ту потерю. Старый, никому не нужный дурак, вынужденный умирать в больнице от рака легких. Врачи, конечно, говорят, что мне обязательно помогут, но я чувствую, что уже не помогут. Ведь помочь тому, кто мертв так долго, уже нельзя, — старичок выкинул бычок в урну и натужно закашлялся. — Мой тебе совет: никогда не упускай своего, чего бы тебе это не стоило. Даже если у твоих ног будет весь мир, такая жизнь ничего не стоит. Шизуо кивнул и, поддавшись непонятному порыву, похлопал старичка по плечу: — Я думаю, у вас все будет хорошо. — Спасибо за сигаретку, — сверкнув необычно светлыми голубыми глазами, старичок усмехнулся ему в ответ беззубым ртом и, кряхтя, скрылся в дверях больницы. Хейваджима в раздумьях глядел на двери больницы. Истлевшая сигарета обожгла ему пальцы и он, матюгнувшись, уронил ее и затушил мысом носка. Его внимание привлек разговор на повышенных тонах возле ворот больницы и, спустившись с лестницы, он подошел поближе, на ходу прикуривая новую сигарету. Чуть полноватая девица на вид лет двадцати шести тащила к зданию упирающегося и грозно вопящего мужика. Судя по его общему виду, он был мертвецки пьян и довольно агрессивно настроен. Вывернувшись из рук девушки, он замахнулся и наотмашь ударил ее по лицу. Девушка пискнула и мешком с картошкой грохнулась на землю. Шизуо Хейваджима сломал сигарету, с облегчением и радостью чувствуя прилив ярости. Не шуточной, не сдерживаемой, свободной ярости. Тяжелый зеленый мусорный контейнер взметнулся в воздух и припечатал незадачливого алкоголика, ударившего женщину, именно в тот момент, когда у ворот показалась шестерка пьяных мужиков, которые явно шли выручать друга. Быстро разобравшись, в чем дело, они с воплями двинулись в сторону блондина. Хейваджима усмехнулся, всего на секунду прикрывая глаза. «Драка — почти искусство, которое она так любит…»

***

— Шизуо, ну зачем ты полез в драку с этими пьяными мужланами?! — я суетилась вокруг друга, пока симпатичная медсестричка обрабатывала его разодранные в мясо кулаки. Алкоголики, с которыми подрался этот дурак, оказались не просто алкоголиками, а бывшими доблестными служаками с оптимистичным лозунгом «За ВДВ!», а потому, увидев его не дюжую силу, кликнули еще пяток знакомых и устроили грандиозную свалку во дворе больницы. В итоге, Хейваджима с фингалом под глазом и разодранными кулаками теперь сидел в кабинете медсестры, а его незадачливые противники с переломами различной степени тяжести были отправлены в травматологию в другом корпусе больницы (чтоб, не дай бог, Шизуо на них еще раз не наткнулся). — Потому что они меня разозлили, — блондин с довольной улыбкой сидел на стуле, прикрыв глаза. Медсестра покосилась на меня с явным неодобрением, но я гордо проигнорировала ее взгляд и продолжила наворачивать круги вокруг стула. — Но зачем? Ты ведь обещал, что не будешь! — решилась я надавить на его совесть. — Значит, я соврал, — ответил он и поставил меня в тупик. Такого ответа именно от него я не ожидала. — Но ты ведь… — Человек, — перебил меня блондин, — а значит, мне, как и многим, свойственно нарушать данные обещания. — Не все нарушают свои обещания, — запротестовала я, запальчиво хлопая ладонью по столу. — Да ну? — не согласился Шизуо, еще и прищурившись. — Однажды все нарушают свои обещания. — Ты дурак, — почти беззвучно огрызнулась я, плюхаясь, наконец, на свободный стул. Поведение Хейваджимы поставило меня в тупик. Слишком быстро и неуловимо он изменился, и далеко не в ту сторону, в которую хотелось бы мне. И ведь, что самое обидное, я, кажется, догадываюсь, почему это происходит… просто признать этого не могу. Или могу…но не хочу? В дверь всунулась хитрая черноокая моська араба, который, цепким взглядом изучив композицию «Самурай, Канарейка и медсестра», плавно влез в комнату целиком и без обиняков обратился к медсестричке: — У вас тут такой забавный дедок шастает, голубоглазый, не подскажете, из какой он палаты? — Какой дедок? — удивилась медсестра, завязывая бинт симпатичным бантиком на ладони Шизуо. Тот с непередаваемой смесью недоумения и неприязни посмотрел на это украшение своей ладони. — Ну, такой, — араб наморщился, силясь описать дедка поточнее, — низенький, голубоглазенький, худенький, в синем халате, а еще у него на шее была бабочка от вечернего костюма. — А что он вам сказал? — побледнела медсестра. — Да ничего особенного, — пожал плечами джин, — сказал, что силы дают лишь тем, кто в состоянии менять мир к лучшему, и ушел, когда узнал, что сигарет у меня нет. — Это Иван Сергеевич, — прошептала девушка, под нашими удивленными взглядами суеверно перекрестилась и бухнулась в обморок. — Н-э-э-понял, — араб аккуратно потыкал лежащую на полу девушку мысом кроссовка в бок, — чего она? — А я откуда знаю, может, этот Иван Сергеевич тут всех достает, вот она и испугалась? — предположила я, присаживаясь рядом с медсестрой и аккуратно шлепая ее по щекам. — Русские — странный народ, — изрек Хейваджима, развязывая бантик на ладони и превращая его в простой узел, — чего ты у нее такого спросил, что получил такую реакцию? — Да ничего, — пожал плечами араб, — просто описал встреченного мной тут дедка и спросил, в какой палате он лежит. — Какого дедка? Сухенького, с хвостиком и бабочкой? — заинтересовался Шизуо. — Ага, а дальше ты видел. — А ты что, тоже с ним беседовал? — подняла я голову. — Ага, — кивнул блондин. — И что он тебе сказал? — Много слов на русском, — усмехнулся Шизуо, а я пристыженно покраснела. Действительно, глупый вопрос, и так понятно, что он не фига не понял из того, что ему сказали, могла бы и не уточнять. Медсестричка наконец-то пришла в себя, поднялась с пола, стыдливо отряхнула свои телеса, затянутые в белый халатик, и пояснила свое поведение: — Понимаете, Иван Сергеевич, он давно уже умер… — Как? — округлил глаза Али. — Как? — эхом повторила я. — Чего она сказала? — оживился Шизуо. — Погоди, сейчас все узнаем, тогда я тебе перескажу, — отмахнулась я от него. — Он лежал в этой больнице лет восемь назад, умер от рака легких в одиночестве. В больницу приехал сам, и с первого дня до последнего оставался один. К нему никто не приезжал, сберкнижку с деньгами на похороны и доверенностью он передал Глав.Врачу, так что, когда он умер, похоронили его как нужно и выполнили все его просьбы. — А какой он был? — зачем-то спросила я. — Одинокий, — вздохнула медсестра, — и очень общительный. Многое знал и умел интересно рассказывать, его тут все любили и очень жалели. Он часто выходил покурить у главного входа, ему никто не запрещал, и он там беседовал с приходящими и уходящими людьми. А по вечерам по несколько часов сидел у окна и смотрел на ворота больницы, будто все ждал кого-то… — Но к нему никто не приходил? — уточнил Али. — Никто, совершенно, — помотала головой медсестра, — а после его смерти, где-то через неделю, в палате, где он жил, медсестры ночной смены стали слышать шаркающие звуки, будто кто-то ходит, и вздохи, а по утрам там постоянно открывается окно. Потом уже стали видеть его призрак, он появляется редко, не буйствует, просто сидит у окна и смотрит, или курит возле главного входа. Иногда с кем-нибудь пытается поговорить, но у нас все пугливые. Глав.Врач даже батюшку звал, палату осветить, да все одно не помогает. — Жутковато, — поежилась я, — призрак ходит. А это точно не галлюцинации сотрудников, перебравших медицинского спирта из запасов больницы? — Я тоже, по-твоему, спирту тут хлебнуть успел? — возмутился Али и, перейдя на японский, продолжил, — странно, я не почувствовал в этом дедушке призрака, хотя должен был. — Может, ты просто задницу отбил, когда с лавочки навернулся, вот она и отказывается теперь думать, — съехидничал Хейваджима. Араб наградил его пламенным взглядом, но в остальном предпочел благоразумно промолчать. Медсестра, посчитав, что свой долг она выполнила, вытолкала нас за дверь в коридор, где мы дружно пригорюнились, но именно в этот момент нас окликнул врач с радостной вестью: Орихара пришел в себя и к нему даже можно зайти («а желательно вообще забрать», — явственно читалась в глазах врача).