Самурай, Араб, Канарейка и злой Токийский демон.

***

Сияющего и очень довольного жизнью Орихару араб привел домой через полтора часа, на протяжении которых мы с Шизуо демонстративно дулись друг на друга в разных углах дивана. Точнее, не так. Я дулась, а Хейваджима изображал хладнокровного самца, целенаправленно делая из пепельницы ежика, ощетинившегося иголками кривых бычков. Сиял Изая, кстати, не только улыбкой, но и симпатичным фингалом под глазом, наличие которого повергло меня в культурный шок, пока Али не пояснил, откуда он взялся. Как оказалось, наш султан весьма неудачно пробежал мимо старушки, которая, подвергшись нападению со стороны несчастного орущего кота, взмахнула руками, как птица крыльями, и, падая, засандалила Токийскому информатору в глаз клюкой. Случайно, то есть ее боевая заслуга не считается полноценной победой. На общем совете мы приняли решение, что Орихару необходимо помыть, и минут двадцать потратили на уговоры и пояснения того момента, что особы его ранга ходят в душ в одиночку, без слуг, дабы сияние великого не травмировало их психику и не заставило глаза ослепнуть. Что именно в душе может травмировать и ослепить, языкастый араб предпочел умолчать, но так красноречиво подвигал бровями, что я мигом самостоятельно додумалась, о чем он говорил, и почувствовала себя неуютно. Шизуо покосился на меня, явно подозревая в коварной измене родине, ведь об интимной близости с Орихарой я в свое время умолчала, и только это (по-моему) спасло Изаю от становления евнухом. — Что делать будем? — в который раз озвучила я наболевший вопрос, плюхаясь обратно на диван и открывая общее собрание. — Предлагаю вернуться в Токио, — выдвинул Хейваджима свой вариант, с явным неодобрением прислушиваясь к фальшивому пению Изаи из душа. — Плохая идея, — запротестовала я, тоже прислушиваясь к пению в душе. — Муркаааа…ты мой муреночек, — со вкусом выводил Токийский информатор, — Муркааа, соре ва хитсумису дес! ~ — Хреново поет, — усмехнулся араб, старательно раскуривая кальян, — такие вопли ночью в кустах услышишь, так сразу и не сообразишь, пытают кого, али, наоборот, хорошо кому-то слишком. — Нехорошо поет, — подключился к обсуждению вокальных данных Орихары второй критик, — с намеком. — Шизуо, у тебя, кажется, паранойя, — улыбнулась я в свою очередь, — с каким намеком? — Мурку мне Али в такси переводил, насколько ты помнишь, а при чем тут секрет — вообще не понятно, вот мне и кажется, что он с намеком поет. — Здра-а-а-вствуй, моя Мурка, здравствуй, дорогая, здравствуй, мо-о-о-я Мурка-а-а-а и про-о-о-о-щай, ты зашухерила всю нашу малину-у-у и за это-о-о-о пу-у-у-л-ю-ю по-лу-чай! Мурка… — У нас есть вариант не слушать это? — наконец, оторвался от прослушивания беспамятного дарования блондин, обращаясь к арабскому кудеснику. — Ага, убить певца или закрыть дверь в комнату. — Я за второй вариант, — вынесла я свой вердикт. — А я за первый, — не согласился со мной Хейваджима, — но ввиду своего вынужденного пацифизма поддерживаю второй. Так почему идею вернуться в Токио ты считаешь плохой? — Потому что там Орихара вернется по месту прописки, узнает, кто он, и, подняв на уши все свои источники, быстро восстановит свою богатую биографию, после чего, скорее всего, решит отомстить нам ради забавы, и наверняка во второй раз он будет действовать более жестоко, чем тогда. — Я смогу тебе защитить. — Шизуо, я тебя прошу, — устало прикрыла я глаза и помассировала виски кончиками пальцев, — это бесполезно, пора смириться с тем, что руки Орихары и его возможности превосходят наши. — Пораженческое настроение — это плохо, — араб выпустил струю дыма изо рта, — лучший вариант для вас сейчас, на мой взгляд, остаться тут и отвлечься от проблемы, тем более, что проблема беспамятна и считает вас своими друзьями. — Слуги и друзья — большая разница, — не согласился блондин, прикуривая очередную сигарету. Я молча кивнула, соглашаясь с его словами. — Вы слуги только потому, что этот человек не может иначе выразить свою привязанность к вам, он не помнит, кто вы такие, но помнит, что был к вам привязан. Сейчас, когда его память находится в анабиозе, лучший момент, чтобы понаблюдать за ним и понять, как и к кому он относится. — Ну, допустим, — наконец, произнесла я, — а чем мы можем заняться тут? — Ну, идея, допустим, у меня есть, помните призрак старичка из больницы? Предлагаю помочь ему обрести вечный покой. — Каким образом? — живехонько заинтересовалась я, игнорируя фырканье Шизуо. — Он кого-то ждет, давайте поможем ему с этим кем-то встретиться, разве не благородно? — А хорошая мысль, — просветлела я, — но с чего стоит начать? — Насколько я знаю, ты вполне успешно играла в детектива в Токио, не думаю, что тебе так уж и сложно будет сейчас наметить план действий, — араб уткнулся взглядом в потолок. — Но в Токио, — возразила я, — у меня был Ли Тар Джин и другие знакомые, в Москве же у меня есть только мама с папой, кого я совершенно не хочу волновать. — А еще есть бабушка, чьи старые знакомые могут помочь, — просветил меня Али. — Точно, и как я сама не подумала? Тогда завтра стоит еще раз сходить в больницу и попробовать выяснить адрес Ивана Сергеевича и его фамилию, возможно, у него есть родственники, с которыми он был в ссоре или соседи, которые смогут дать нам подсказку о том, как он жил и кого нам стоит искать. — Вот видишь, какая из тебя замечательная ищейка, — похвалил меня араб, — так и поступим. — Я не ищейка, просто мне нравится мысль о том, что мы можем помочь этому духу покинуть наш мир, доброе дело, как никак, я ведь так хотела менять мир… — Мать Тереза недобитая, — перебил меня Шизуо, поднялся со своего места и, хлопнув дверью в комнату, удалился в выделенную ему спальню. — Да что с ним происходит, в конце концов? — я поднялась с места и решительно направилась за Хейваджимой, чье поведение весь день ставило меня в тупик. Это не было похоже на того Шизуо, к которому я привыкла. Его как будто подменили.

***

Орихара вошел в гостиную ровно через минуту, как оттуда вышла девушка. Али витал где-то далеко в своих мыслях, сидя на диване в позе арабского сутенера, покуривая кальян и щелкая тыквенные семечки. Токийский информатор, завернутый аж в два полотенца (одно на голове, второе на бёдрах), плюхнулся рядом и со вкусом потянулся. — Я ведь не султан, да? — Увы, мой юный друг, ты такой же султан, как я добропорядочной гражданин этой прекрасной страны. — Но эти двое… я знал их до потери памяти. — Истинно так-то. — И девушка была важна для меня? — То ведомо лишь богу и твоему сердцу. — Ты нормально разговаривать умеешь? — Все в воле аллаха. Несколько долгих минут тишину комнаты нарушало лишь бульканье кальяна и тиканье настенных часов. — Он был мне соперником? — Возможно. — Как мне вернуть себя память? — То не в моих силах, — уклончиво отозвался араб, что не укрылось от внимательного японца. — Ты мне помогать не намерен, но, видимо, приложил руку к моей потере памяти? — Чтобы получить правильный ответ, нужно задать правильный вопрос, — философски пыхнул дымом Али, — я причастен к тому, что случилось с тобой, но случилось это не по моей воле. — Да ну тебя, — Орихара отобрал у араба кальянную трубку и затянулся, дымок с легким ментоловым привкусом приятно обжег горло и ущипнул за язык. Как ни крути, а жизнь хороша, даже когда ты потерял память. Ведь по натуре он игрок, а в свете новых событий играть стало интереснее. «Игроку всего тяжелее перенести не то, что он проиграл, а то, что приходится прекращать игру» — мадам Де Сталь даже не представляла, насколько она права в своем высказывании.

***

Я нерешительно замерла перед дверью в комнату, за которой не было ни звука. О чем он сейчас думает? И правильно ли будет помешать ему? Поговорить сейчас, чтобы потом не стало хуже? А вдруг от этого разговора как раз и станет хуже? За дверью раздался скрип пружин матраса, занесенная для стука рука вновь замерла, но уже спустя мгновение я стучала в дверь. — Шизуо, открой. — Уходи. — Открой, пожалуйста, я хочу поговорить. — Я не хочу с тобой разговаривать. — Почему? — Потому что я не шакал, а ты не дичь, которую нужно загнать. — Открой, — голос дрогнул, — пожалуйста. Быстрые шаги, и дверь резко распахнулась. Шизуо без жилетки и бабочки в расстёгнутой рубашке, с растрепанными волосами встал на пороге, раздраженно глядя на меня сверху вниз. — Что с тобой происходит? — наболевший вопрос. Я топчусь на месте, варясь в собственном соку, не зная, что мне делать, сейчас у меня есть куча вопросов и не одного ответа на них, и с каждым разом вопросов становится только больше. Мне нужна помощь, чтобы разобраться в себе, в тебе, в нем, но я так сильно устаю от всего этого, что в итоге вынуждена смотреть на тебя снизу вверх, задавая очередной бессмысленный вопрос, получать честный ответ на который я не хочу. И ты это знаешь, и поэтому мы молчим. С того самого момента, как впервые встретились, с того самого поцелуя на улице, который был продиктован сиюминутным порывом наивной девочки, желавшей усмирить чудовище, которым ты, по сути, не являлся. — Что со мной? — Шизуо криво усмехнулся, прерывая поток моих мыслей, которые крупным шрифтом должны были проступить у меня на лбу. — Ты спрашиваешь, что со мной? Канарейка, да сколько еще ты будешь прикидываться слепой? Что мне нужно?! Что нужно тебе? Почему ты не отпускаешь меня? Посмотри на меня! Твоя близость, твоя доброта — это все губит меня. Ты хочешь знать, что со мной? Я завяз в собственной жестокости, ярость, не находящая выхода, грызет изнутри. И во всем этом виновата ты! — Это несправедливое обвинение… — Несправедливое? Два ха, ты, маленькая мисс совершенство, хрупкая птичка, попавшая в золотую клетку, а я верный пес, охраняющий тебя от наглого хозяйского кота. Мы в ответе за тех, кого приручили. Не важно, сколько сейчас смысла в моих словах, потому что для меня они просты и понятны, и только ты не хочешь замечать очевидного. Ты приручила меня, привязала к себе, я хотел бы ненавидеть тебя, но вместо этого я просто молча люблю! Люблю, понимаешь? В то время, как ты отдаешь себя ему, заботясь о нем. Не важно то, что ты пытаешься бежать, лишать его память, ты все равно в первую очередь думаешь О НЕМ! О человеке, которого я ненавижу! И все равно я не в состоянии ненавидеть тебя, я даже развернуться и уйти не могу, потому что не прощу себе этого! Я молчала. А что мне оставалось? Мне нечего было ему сказать, потому что он прав, я не уверена в своих словах и поступках. Видя все, что происходит за последний месяц вокруг меня, я молча наблюдаю, ожидая, когда кто-нибудь решит все за меня. Покорившись судьбе, я более не была самостоятельной личностью. — Молчишь? Нечего сказать? — Шизуо, разошедшийся не на шутку, сделал шаг вперед, заставляя меня инстинктивно пятиться. — Боишься меня? — Такого — боюсь, — вынужденно призналась я, чувствуя, как цепкие пальцы сжимают предплечье. — Но таким меня делаешь ты, — почти шёпот после крика как отрезвляющая пощечина, возвращающая в реальность, напоминающая о том, что во всем ты виновата сама. Светлые карие глаза, почти желтые, находятся так близко и наполнены безысходной тоской, болью, причиной которой являюсь я, но на которую он сознательно себя обрекает сам. — Я не хочу, чтобы тебе было больно, — такие глупые-глупые слова, будто они могут что-то изменить. — Так помоги мне, реши уже, наконец, что тебе нужно, отпусти меня. Возможно, это будет жестоко, но лучше я уйду так, чем продолжу умирать рядом с тобой. Ну, вот, — он провел ладонью по мокрой щеке, — ты опять плачешь. — Я не… — Помолчи, хватит, я не хочу тебя слушать, достаточно того, что ты слушаешь меня. Мягкие губы и солоноватый привкус собственных слез. Легчайшее прикосновение, которое я сама не желаю прерывать, ловя его лицо в свои ладони. Иногда, чтобы погубить человека, достаточно одного взгляда, а чтобы его воскресить, не хватит и тысячи слов. Зачастую наши прикосновения могут сказать гораздо больше, чем самые долгие и красивые речи. — Ребят, вы бы, что ли, хоть в комнату зашли, а? — голос Орихары как ушат холодной воды отрезвил, заставив отпрянуть друг от друга, будто нас застали за чем-то противозаконным. — Куда-то шел? — огрызнулся Шизуо под насмешливым взглядом Изаи и, разозлившись на самого себя, втащил меня в комнату, демонстративно хлопнув дверью. — Дверь ни в чем не виновата-а-а, — издевательски протянул Орихара, громко хлопая дверью в свою комнату. — Гаденыш, потеря памяти ему на пользу не пошла, — вполголоса ругнулся Хейваджима и, отвернувшись, стал раздеваться. Я во все глаза наблюдала за этим действием, медленно, но верно стремясь слиться по цвету со своими волосами. — Шизуо, а… мы…ты…ну… — Спать, — отрезал блондин, залезая под одеяло и с отвращением кивая на дверь, — или к этому пойдешь? — Я могу лечь в гостиной на диване… — Во-первых, там спит Али, во—вторых, боюсь, что этот, прознав, где ты спишь, перепутает диван со своим гаремом, не взирая на спящего рядом джина. У тебя все еще есть вопросы, почему я считаю, что тебе лучше остаться в моей комнате? Тяжело вздохнув, я погасила свет и, раздевшись уже в темноте, залезла под одеяло. Шизуо без вопросов подтянул меня к себе вместе с одеялом, утыкаясь носом в шею. — Позволь мне еще немного побыть к тебе ближе…

***

Джин сидел на диване в темной комнате, задумчиво свивая замысловатые узоры из дымных колец. Эти люди… сколько веков уже прошло, а они все не меняются. Все так же стремятся во всем соперничать, не учитывая в своих эгоистичных порывах чужие чувства. Прикрываются добрыми делами и благородными поступками только ради того, чтобы забыться, спрятаться от своих монстров, живущих в душе каждого. Однако, из века в век наблюдать за ними только интереснее, и, если повезет, в этот раз он сможет указать им верный путь…

***

Утро началось с сюрприза. Открыв глаза, я осознала, что меня обнимают в четыре руки. Сзади Шизуо, спереди Орихара. И, судя по тому, как трещат мои ребра, Шизуо явно лидирует в милой забаве под названием «перетягивание Канарейки». Изая был опознан мною исключительно по темной макушке, поскольку он нежно обнимал меня за бедра, щекой прислонившись к животу. Судя по сосредоточенному сопению, не спят они уже давно, и единственным, кто не участвовал в их противостоянии, была я. Дверь с грохотом врезалась в стену, и на пороге возник Али в гавайской рубашке и широких черных штанах. — Эй-эй, просыпаемся, у нас сегодня дел по горло! Кстати, звонила Грозная, она задерживается на неопределенное время, так как перед посадкой в самолет напилась и, перепутав рейсы, улетела в Австралию, где познакомилась с сексуальным негром, от которого ей теперь не хочется уезжать. — И когда она только успела, а? — проворчала я. Мои мужчины дружно имитировали глубокий сон, хотя, думаю, от жизнерадостного гласа араба не проснулся бы только покойник. — О, я смотрю, у нас тут в гареме наоборот, можно третьим буду? — Али плюхнулся на кровать нам в ноги и тут же был отправлен на пол аж в три пары ног. — Нельзя, тут и без тебя места мало, — Хейваджима, вытянув ногу поверх меня, попытался оттолкнуть Орихару, который, получив пяткой в нос, только сильнее стиснул мою, пардон, задницу в своих объятиях. Поверх меня протянулась еще одна нога, но уже в сторону Шизуо. Орихара явно предпринял попытку отомстить, но, не рассчитав своего положения, попал блондину только по колену. А я, лежа между ними, чувствовала себя котлетой меж двух твердокаменных булочек. Да и не важно, чем я себя чувствовала, если они продолжат сейчас так резвиться, у меня явно есть все шансы превратиться в котлету. — Я ставлю на Шизуо, — жизнерадостно объявил араб, наблюдая за постельно-канареечной борьбой.