Два обола

Время идёт своим чередом. Утро, неблизкая дорога, работа в одном из крупных торговых центров города, съёмная квартира, исподтишка захваченная кошачьим пухом, ноутбук, бессонница… Что ещё нужно творческому человеку для счастья? Обыкновенные будни – картинки в раскраске; а воображение – фломастеры. Вот мы, больные на всю головушку, и малюем. По крайней мере, так полагают товарищи знатоки из высших каст. Те самые, у которых педагогическое образование переросло в злокачественную опухоль и стало называться многолетним призванием, или бизнесвуменшы, на коих вдруг снизошла благодать от папочки в купюрах начального капитала, но они, знаете ли, не пальцем деланные, возомнили себя всего самостоятельно достигшими. Нет, я не против родительской щедрости, когда добро преподносится искренне, и считаю, что детям нужно помогать, если имеется, чем – категорически не понимаю неблагодарность, исходит ли она от ударенных об звёздный газ потомков или является чертой посторонних взрослых, поцелованных чьей-то помощью. Не понимаю, но принимаю частью мирового баланса, поэтому просто держусь от таких осколков Творца подальше. Мою жизнь саму по себе скучной не заклеймишь. Пока работаешь с людьми, варишься с ними в общих котлах, успеваешь поседеть раньше, чем шестой десяток возьмёт под руку. Социализация уровня «бог». В том смысле, что на ум сразу выскакивает китайская поговорка про гору Тайшань и базар. Признаётся под весом опыта истина: действительно – легче уйти в монахи и там нести службу, либо высоко-высоко в горах, либо глубоко-глубоко в келье, чем тут, внутри песочных часов. Да загвоздочка есть одна: без конфликтов с чем-то, что на тебя не похоже, нет развития и нет служения. Ведь через такие перипетии, через искривления, вызывающие неприятные эмоции, человек и познаёт себя. Сквозь эту брешь в идеальном и желаемом представлении о себе и лезут демоны, озлобившиеся, бунтующие, требующие немедленного знакомства тет-а-тет. Языки показывают, дразнятся, мол, а чего это ты, брат, святостью кичишься – нас не кормишь, не поишь, как неродной? Оттуда же выходят на свет раненые ангелы. Летать они, на первых порах, не могут, но существуют, всё-таки, недавно вылупленными птенцами, и на том спасибо. – Кис, ты чего такая грустная сегодня? – отрепетированной галантностью промямлил коллега, заведующий соседним бутиком. Мы вышли на перерыв, прогулялись по кругу фуд-корта, набрали русско-японских деликатесов и сейчас я ковырялась в салате из чуки без особого увлечения. – Грустная? – протяжно хмыкнулось с улыбкой. – Нееет… Так, вспоминаю кое-что. – Или кое-кого? – ухватилось за новость лучшей подружкой. – Или. Мне не представлялось, каким местоимением обозначить виновника моих размышлений – он или оно. Открыть знакомому то, что порой не показывают и близким друзьям – тоже рисковое и никому ненужное мероприятие. Пауза булькнула кусочком рафинада в кофейную жижу приятеля, манерного, но закрытого антагониста традиций, и мне пришлось выйти из режима загрузки. – Понимаешь, кажется Киса в смятении. – убрав в сторону блюдо, пододвинула я к себе чашку с ароматным мятным чаем. – Чем могу – помогу! – предвкушая интригу, достойную сплетни, отозвался сосед. – Что ты знаешь о Хароне? – быстро выдала, приготовившись к первому глотку. – Тююю… – разочарованно закатил глаза собеседник, однако закинул ногу на ногу. С него движение сигнализировало обычно о начале рассуждений вслух. Он делал так и подключал к образу мыслителя сложенные на груди руки – фигура его тут же преображалась государственно важной, как у мэра, забывшего поковыряться в носу. – Так-так. – прижал он пальцы к подбородку и нахмурил высокий лоб. – Перевозчик душ, ходит в водах Стикса, носит старомодные тряпки, костлявый. Не в моём вкусе, по правде говоря. Ты в курсе, мне нравятся мускулистые парнишки. Как там Михаэль, к слову, спрашивает обо мне? Он уже начинал жевать успевшие остыть роллы, а я закончила его слушать где-то после речи о тряпках. Харон не был таким, каким со всей предвзятостью услышавших звон описывают в детских страшилках. Возможно, в своих гипнотических погружениях, в этих странно явных снах, я впервые почувствовала рядом с собой мужчину. Или бога. Какого-то нездешнего, инопланетного, привязанного к месту по рукам и ногам, но бога. – Мари, что ты наделала? – Проучила упрямца! – изображая горделивую особу, подсолила душенька. – Ты меня освободила, а себя заковала. – опасливо дрогнул по-человечески однотонный мужской голос. – Враки. – не поверила я своим ушам. – Ты же не джинн какой-нибудь. – Да… – потемнел тембр Харона. – Моя, с этих пор и твоя, участь хуже.