Wonderland

      Уличные фонари слепят глаза, но Кагеяма не отрывает взгляда от дороги, потому что знает – стоит ему посмотреть направо, где сидит взволнованный Хината, и он больше не сможет оторвать глаз. На улице дождь, капли стекают прямо по стеклу и тут же улетают куда-то в сторону, потому что от них отмахиваются дворники. Но в машине тепло, даже немного душно, потому что Шоё всегда мёрзнет. И Тобио знает это о нём, как и множество других вещей.       Он знает, что прямо сейчас Хината смотрит в окно. Знает, что Шоё выискивает поздней ночью фигуры людей, чтобы обсудить их внешний вид, или сфотографировать и показать Кагеяме собаку, которую они выгуливают, или рассуждать долго, нудно и, надо признать, бесцельно, куда они идут, и в своих рассуждениях прийти к выводу, что надо заехать в магазин, или даже найти в этих спрятавшихся под зонтиками грибах знакомые лица, у которых они, тем не менее, даже не подумают остановиться. Тобио знает, нападающий выискивает в улице темы для разговора, чтобы звенящая тишина не так сильно била по ушам. Он знает, что Хинате такая атмосфера не по нраву, но так происходит уже долго, слишком долго.       С тех пор, как Шоё вернулся из Бразилии, они проводили так почти каждую ночь. Кагеяма заезжал в отель, где нападающий нашёл себе пристанище до тех пор, пока его окончательно не утвердят в команду В Токио, поздно ночью, уже после того, как каждый из них закончил тренировку и сходил на пробежку. Хината садился в новенькую черную машину, обязательно отпустив пару шуток про то, как сильно связующий любит дорогие вещи и ещё больше дорогие тачки, которые, порой, не оправдывают себя. Тобио заводил двигатель, и они носились по новому для Шоё городу, делая вид, что это всё ради экскурсии, которая повторяется вот уже месяц. Они никогда не выходили из машины, Хината никогда не ходил в те места, которыми восхищался через затонированные окна машины, Кагеяма никогда не покупал любимого молока и не заезжал в магазин, даже когда это объективно было необходимо. И эта "экскурсия" всегда заканчивалась одинаково – в доме Тобио, где они занимались вещами, которыми люди вряд ли занимаются на экскурсиях.       Так они и попали в этот замкнутый круг, провалившись туда, как в кроличью нору, побежав за чем-то, чего не уловить, не догнать, даже если сильно постараться, даже учитывая невероятную скорость нападающего.       Это началось около месяца назад. Тогда в Токио ещё было лето, жарко и душно, а теперь наступила осень, на улицах было промозгло, мокро, холодно. Тогда они ходили в шортах и футболках, пряча свои лица от поклонников за солнечными очками и кепками, а теперь кутались в тёплую одежду, пряча глаза и щеки за поднятыми воротниками курток. Тогда они ехали по городу и солнце только собиралось сесть за горизонт, облака были золотистыми, словно персики в ящиках на базаре, и ветер приятно влетал в приспущенные окна машины, принося прохладу и запах еды с улицы; а теперь они ехали поздней ночью, и пусть Хината пытался разглядеть на небе звёзды, в большом городе увидеть их было невозможно, а ветер был таким холодным, кидающим в лицо холодные капли дождя, как лучник кидается стрелами с острым наконечником, поэтому окна были закрыты. Раньше здесь пахло новой машиной, фруктами с улицы, и уши вяли от радостной какофонии звуков с улицы: птицы, деревья, люди, пытающиеся продать товар, музыка из баров и шум моря где-то далеко; теперь же запах новенькой машины смылся, превращаясь в запах двух взрослых мужчин, перемешанный в один такой, которым пропахла кровать Кагеямы, а звуков почти не было, только дождь уныло барабанил о стёкла, азбукой Морзе сообщая, что это пора бы прекратить.       Но главным изменением было то, что в те дни Кагеяма и Хината ещё верили, что это и правда экскурсия, что это дружеские посиделки, и то, во что это вылилось в первую ночь, было неожиданно, но в то же время неудивительно. Теперь же это стало традицией − Тобио заезжал за Шоё в любое время, в любое место, где бы нападающий ни пытался от него спрятаться: в отель, где Хината жил, в бар, где они кутили с бывшими сокомандниками или новыми, в парк, где Шоё бегал после тренировки, в кафе, где нападающий ужинал, на концерт, куда его потащили Ямагучи и Цукишима, в магазин, где рыжий ураган эмоций покупал продукты, домой к Кенме, где мальчик пытался разобраться с собственными чувствами, чего ему так и не удалось сделать. Кагеяма был до тошноты точен, пунктуален, непреклонен, он знал, чего хотел, а почему он этого хотел – не так уж и важно.       Хината мог сказать ему "нет", но он так ни разу этого и не сделал, поэтому Тобио решил, что они оба этого хотят, а чем это закончится, не так уж и важно.       Кагеяма заворачивает на подземную парковку, уже такую знакомую, и Шоё наконец отрывается от окна. Тобио знает, он может чувствовать, как друг (друг ли?) кидает на него испуганные взгляды и теребит край толстовки. Он хочет что-то сказать, но не может, не решается, а связующий не психолог, чтобы вытаскивать из него ответы. Не сказать, что его это совсем не интересует, но он боится того, что за ними может последовать: отказ, злость, обида, грусть, прекращение не только этих ночей, но и общения в целом. И страшно это признавать, очень страшно, но Кагеяма этого не хочет. Поэтому он молчит и только глушит мотор, выходя на улицу.       На парковке сухо, но ветер, залетающий внутрь, всё равно пробирает до костей. Тобио ёжится, зарываясь носом в толстовку и спешит обойти машину, чтобы открыть Хинате дверь и вновь увидеть эту сияющую благодарностью улыбку. Кагеяма гадает, дарит ли Шоё при свете дня кому-нибудь ещё эту улыбку? Встречается ли он с кем-то вот так же, только днём? Ходит ли он на свидания? Может, ему дарят цветы и покупают шоколад, оплачивают обед? Делает кто-то что-то, чего никогда не делал Тобио? Всё честно, они ничего друг другу не обещали, они ничего друг другу не должны, но при одной только мысли об этом хочется скупить все цветы в Токио, все конфеты и мясные булочки, чтобы никто другой не мог заставить Хинату так же счастливо улыбаться, как с ним.       Шоё выскакивает из машины, закидывая на спину рюкзак и тут же цепляется за Кагеяму. Его сильные руки обвивают локоть связующего, и он почти виснет на друге (друге ли?), утыкаясь носом в джинсовку. Хината никогда не смотрит на дорогу, всегда идёт так, доверяя так же, как в школе, когда закрывал глаза, ударяя рукой по мячу. Тобио задаётся вопросом, сможет ли Шоё сам повторить путь до квартиры, если он когда-нибудь не сможет приехать за ним? Конечно, в первый раз он смотрел на дорогу, но и в первый раз они были пьяны. Сейчас всё совсем по-другому, они трезвые и сами понимают, чем закончится вечер. Сейчас переспать – это их личный выбор, но есть ли у них в самом деле этот выбор или они просто идут на поводу у чувства? Потому что сейчас всё не то, чем кажется, и всё упорно выходит из-под контроля.       Кагеяме нравится думать, что он контролирует ситуацию, но, если бы он вправду контролировал ситуацию, он уже давно прекратил бы это, боясь потерять дружбу Хинаты. Когда-то давно они чуть не потеряли друг друга из-за глупых чувств. Когда-то давно они были на грани того, чтобы навсегда перестать общаться. Когда-то давно, ещё в старшей школе, они встречались, были настоящей парой, со всеми этими цветами, подарками и невыполнимыми обещаниями. А потом Шоё предал его, уехал не просто в другой город, он уехал на другой конец планеты, ради карьеры, бросив Тобио совсем одного! Кагеяма долго ненавидел Хинату, ему долго было так больно, словно ему вспороли брюхо, вынули сердце, сломав рёбра, и стали втыкать в него по одной маленькой иголке в час, и он долго думал, что не выберется из этой передряги живым. Но они смогли восстановить дружбу. Кагеяма думал, что смог пережить это, думал, что теперь-то они стали просто друзьями, но стоило только Шоё появиться в городе, как всё снова полетело к чертям.       Разве Цукишима не предупреждал Тобио? Разве он не говорил, что им с Хинатой стоит держаться друг от друга подальше? Разве Ямагучи не предупреждал, что чувства не исчезают бесследно? Разве Вакатоши не говорил Кагеяме, что это всё опасно? Разве ему не твердили, что никак нельзя терять голову? Что, увидев Хинату один раз, он больше не сможет вернуться к тому, с чего они когда-то начинали и к чему шли так долго? Разве он уже не знает, что случается с любопытными?       Да, но разве это не Хината метнул в него свой взгляд янтарных глаз? Разве это не он сказал, что им нужно отметить его возвращение? Разве это не Шоё принёс то самое сливовое вино? Это ведь чертов Шоё настоял на том, чтобы они пили у Тобио дома, а не в баре! Разве это не Шоё поцеловал его тогда первым, когда они сидели в квартире у Кагеямы и пили, не закусывая? Это его губы были на вкус, как вино, это его волосы были мягче облаков, это его руки, холодные и нежные, пробрались к Тобио под футболку. Это он первый залез на него, оседлал, как какую-то лошадь, и это он сам приоткрыл свой рот, чтобы язык Кагеямы проскользнул к нему в рот. Разве это всё, что повторяется по кругу, Шоё не превращает в новое, прекрасное и волнующее?       Это Хината поступал нечестно! Черт возьми, это этот коротышка бросил его! Он сам ушёл! Первый! Он оставил после себя не человека, а разорванную на куски куклу, которую Цукишима и Ямагучи собирали по кускам больше полугода. После него Кагеяма вновь стал машиной, которую интересует лишь волейбол. Это Шоё сделал из Тобио человека, которым парень мог гордиться, и он же оставил его, видимо, думая, что больше не нужен связующему. Но он был нужен! Черт возьми, только ради Хинаты Кагеяма держался всё это время, только ради него он изменился и стал лучше! И после этого Шоё посмел вернуться?! Лучше бы он оставался на другом конце планеты, лучше бы он сгнил там, испытав всю боль, которую заставил пережить Тобио! Лучше бы он никогда не возвращался, потому что теперь, когда он, несомненно, уйдёт, Кагеяме придётся пройти через всё это вновь.       Именно поэтому Тобио не контролирует ситуацию. Если бы он мог, он бы развернулся и ушёл прямо сейчас, чтобы не оказаться в западне вновь, но он угодил в эту кроличью нору из мечт и страхов, не задумываясь, потому что даже одна ночь с Шоё – стоит всего того, что будет потом.       Они доходят до лифта, и, как только его двери закрываются, Кагеяма уверенно накидывается на Хинату. Его губы жадно впиваются в губы друга (друга ли?), и руки обхватывают тело нападающего так, словно боятся, что он прямо сейчас не сбежит, нет, потому что бежать некуда, а растворится в воздухе, как фантазия, которой Тобио болен вот уже месяц. Шоё в общем-то тоже не ждёт, словно это не он трясся от страха пару минут назад, и запрыгивает на торс Кагеямы, обвивая ногами тело связующего. Его рюкзак падает на пол, в нём что-то звенит и, кажется, разбивается, но никто не обращает на это никакого внимания. Пальцы нападающего проникают под одежду Тобио и жадно исследуют её, словно это в первый раз, а связующий быстро переходит от губ к шее, стремясь оставить как можно больше следов.       Кагеяма хочет, он хочет, чтобы завтра, когда новая команда увидит переодевающегося Хинату, в их глазах явно встала картина, как нападающий стонал, извивался и хныкал под кем-то, кого они не знают. Он хочет, чтобы любой, кто осмелится подарить Шоё цветы, конфеты или даже мясные булочки, увидел, что ночи нападающий проводит вовсе не один. Тобио хочет, чтобы завтра, когда Хината будет уходить, не дождавшись пробуждения связующего, он увидел в зеркале у выхода своё отражение, и в его памяти всплыли все сегодняшние развлечения. И Кагеяма заводится ещё сильнее, когда слышит под собой стоны Шоё, его ведёт, когда он видит вчерашние следы, а в голове невольно встаёт задача – превзойти себя вчерашнего, заставить Хинату стонать громче, извиваться сильнее, тереться, просить о большем, обещать, пусть и всего на одну ночь, что есть только они двое и больше никого.       Кагеяма нашёл для себя свою собственную Страну Чудес, и, – Боже, – он потерялся в ней без шанса найти выход.       Его Страна Чудес на вкус, как клубничные леденцы, которые Хината обожает, как сливовое вино, которым они питаются каждый вечер, как арбузная жвачка, пузыри которой стоят перед глазами, когда Тобио ведёт машину. Его Страна Чудес пахнет сладкой ватой, пахнет апельсинами и корицей, пахнет, как сильный мужской одеколон, который, тем не менее, не может побороть сильный запах пота после пробежки, пахнет мылом, душем, дождём и машиной. Его Страна Чудес разноцветная: её небо ярко-рыжее, прямо как чьи-то волосы, её облака янтарные, прямо как чьи-то глаза, её деревья желто-оранжевые в клеточку, прямо как чья-то рубашка, а трава – красная, прямо как чьи-то кеды. Его Страна Чудес удивительная – в ней всегда играет Panic! at The Disco, которых всегда включает Хината, и сочетание музыки со стонами лучше, чем вы можете себе вообразить.       Кагеяма подхватывает свою Страну Чудес, собранную в одном человеке, когда открываются двери лифта, и, кое-как подобрав чужой рюкзак, несёт их обоих к своей квартире. И ему нет дела до соседей, нет дела до того, что они шумят так поздно, и нет дела до того, чем всё это может обернуться. Шоё прильнул к его шее и кусается, как всегда это делает, пока Тобио открывает дверь. Его Страна Чудес нетерпелива, она хочет всего здесь и сейчас, а связующий рычит, когда чувствует, как задница нападающего ёрзает в районе его паха. Дверь распахивается, с грохотом ударяясь о стену, рюкзак летит на пол, и в этот раз внутри него что-то точно разбивается. Кагеяма ногой захлопывает дверь, и буквально умоляюще шепчет Хинате на ухо, чтобы тот потерпел ещё пару минут, чтобы слез с Тобио на пару секунд, снял ботинки и самостоятельно прошёл в спальню, но Шоё отказывается, цепляясь тонкими пальцами за спину связующего. Он мотает головой из стороны в сторону и утыкается носом в шею, словно маленький ребёнок, и только всё ёрзает, и ёрзает, и ёрзает на чужом паху, испытывая терпение Кагеямы. Тот не слишком терпелив, а потому несёт Хинату прямо в спальню.       Шоё падает на кровать, хихикая.       Тобио снимает с себя всю верхнюю одежду и склоняется над Хинатой, оставаясь в одних штанах. Нападающий хихикает от его поцелуев, утыкаясь улыбкой прямо в губы, и от этого Кагеяма не может не улыбаться. Бывают ли вообще моменты, когда Шоё не улыбается? Бывают, к сожалению, и связующему почему-то кажется, что только он заставляет улыбку пропасть с лица его Страны Чудес. Это ужасно, потому что это неестественно. Хината родился с улыбкой на губах. Когда он вышел из матери, он не плакал и не кричал, как другие дети, а смеялся, звонко и счастливо, чтобы мир знал, само солнце сошло с небес в этого рыжеголового бесёнка. Но рядом с Тобио эта улыбка пропадала с лица: Шоё хмурился рядом с ним, злился, кричал, обижался, пугался и боялся, он был сам не свой. Поэтому моменты, когда Кагеяме удавалось заставить Хинату улыбнуться – были его любимыми, и каждый из них он помещал в маленькую рамочку в своей памяти, ставил на самое видное место и доставал только тогда, когда было по-настоящему плохо.       Тобио не слишком терпелив, потому что это происходит уже не первый раз, и он знает, прекрасно знает, что дальше будет только лучше. Поэтому он аккуратно расстёгивает ширинку на джинсах Хинаты и ставит его раком. Тобио начинает полизывать, посасывать колечко Шоё, пока тот извивается под ним, скулит и просит о большем, но Кагеяма ещё не готов дать больше, потому что чем дольше этот момент – тем дольше он может обманывать себя, что это навсегда. Это глупо, Тобио это знает, потому что, как только солнце взойдёт над горизонтом, Хината соберёт свои вещи и скроется за дверью, оставляя свой запах на простынях. Это не продлится вечно, это не продлится даже ночь. Это продлится ровно столько, насколько Кагеяме хватит выносливости. Он спортсмен, он может заниматься сексом очень долго, но даже его не хватит навечно.       Поэтому они лишь притворяются, что это будет навсегда, улыбаются друг другу, стонут и рычат, но никогда не говорят правды.       Хината неумело стягивает с себя верхнюю одежду, и руки Кагеямы добираются до припухших сосков нападающего. Как только его руки с силой их сжимают, комнату накрывает протяжный стон. Тобио усмехается прямо в задницу Шоё, а тот подставляется под ласку снова, но связующий не спешит её возобновить. Он слишком увлекается сосками, чтобы обратить внимание на колечко перед ним. Тогда Хината начинает умолять, мешая свой шепот с поскуливанием, и Кагеяма усмехается.       Этот момент ненастоящий, он – чистой воды враньё, но в этот момент можно почувствовать, как сильно Шоё в нём нуждается. Конечно, это не такая нужда, которая была в старшей школе, когда они любили друг друга, и точно не такая, которая у Кагеямы сейчас по отношению к нападающему, но она есть. Хинате нужен Тобио прямо сейчас, чтобы он прикасался к нему, делал приятно и не останавливался, удовлетворяя все самые грязные желания волейболиста. Такая нужда совсем другая, она пройдёт, как только последний стон вырвется вместе со спермой из тела Шоё, но она есть, и она до боли похожа на ту, которую испытывает Кагеяма. Если прикрыть глаза и слушать чужие стоны, можно поверить, что между ними есть что-то большее.       Поэтому Тобио прикрывает глаза и точно осознаёт, прямо сейчас его жизнь никогда не была хуже, но и никогда не была лучше. Можно просидеть так очень долго, уйти в транс, дождаться момента, когда Хинате надоест умолять, и он сядет напротив, возьмёт лицо Кагеямы в ладони и нежно-нежно поцелует его в губы. Этот поцелуй будет жадным, он будет требовать, чтобы связующий немедленно пришёл в себя и вернулся к ласкам, и вот тогда волшебство момента исчезнет. Тобио точно будет знать, зачем он здесь – чтобы удовлетворить Шоё, и на какой-то отрезок времени этого будет достаточно.       Кагеяма переворачивает Хинату на спину одним точным движением руки и достаёт из тумбочки смазку и презервативы. В себе Тобио уверен: он точно знает, что не спал ни с кем, кроме Шоё, с тех самых пор, как узнал, что тот возвращается в Японию, а это произошло гораздо больше, чем месяц назад, но он совсем не уверен, что Хината не развлекается с кем-то на стороне. От этой мысли противно, хочется тут же блевануть, но вместо этого связующий берёт смазку и размазывает её по пальцам, а потом достаточно резко вставляет их в зад Хинаты. Сразу два, чтобы неповадно было. Вряд ли Шоё понимает из-за чего настроение партнёра так резко изменилось, но он научился не спрашивать, а только изогнуться в спине и испустить громкий стон. Кагеяма припадает губами к соскам Хинаты, из-за чего тот начинает извиваться, сжиматься и разжиматься, подставляя зад под резкие движения пальцев. Когда-то давно Шоё говорил, что Тобио слишком грубый любовник, а теперь сам подставляется под его ласки.       Он не постоянный и странный, но Кагеяма любит его, любит так сильно, что согласен делать вещи, воспоминания о которых позже убьют его.       Всё это скоро изменится. Сейчас Тобио слишком влюблён, чтобы мыслить трезво, но через месяц, а, может, уже завтра стоны Хинаты превратятся в шёпот ненависти, и шёпот медленно перерастёт в крик, который прикончит связующего. Мольбы Шоё о большем, его шёпот, разрезающий комнату, как нож режет сою, выраженный в простой короткой фамилии, которую он всё повторяет и повторяет, закатывая глаза к потолку – всё это станет словами, в которых только злость, и не будет ни капли сожаления, и, когда Кагеяма будет просить о пощаде, умоляя на коленях, чтобы Хината остался, тот только кинет презрительный взгляд, впервые в жизни оказавшись сверху. И тогда Тобио вновь останется с разбитым сердцем, смотреть, как Шоё покоряет новые вершины, даже не думая вспоминать о том, как они коротали свои вечера в объятиях друг друга.       Ах, ведь Кагеяму предупреждали… Когда они переспали в первый раз, на следующее утро Тобио заявился на работу к Цукишиме и буквально заставил своего единственного друга выслушать его. Кей, конечно, не обрадовался новости, что человек, который пару лет назад разбил его другу сердце, вновь появился на горизонте. И он предупреждал, он говорил, они больше никогда не должны видеться. Кагеяма не должен был потерять голову от одной ночи, он должен был держать себя в руках, потому что он прекрасно знает, что бывает с любопытными. И Цукишима клялся, что убьёт Тобио, если это продолжится. Но он, конечно, не убил. А Кагеяма, конечно, продолжил.       Потому что Хината сам ему написал. Он сам кидал те многозначительные взгляды, когда они снова пошли гулять, и вместо того, чтобы поговорить с Шоё и сказать, что это больше никогда не должно повториться, если они хотят остаться друзьями, Тобио вновь привёл Хинату к себе домой. И они снова сделали это.       Они нашли свою Страну Чудес и, – Боже, – они потерялись в ней.       Их Страна Чудес была совсем не такой, как описано в сказке. Их Страна Чудес была не для детей, она была для взрослых. Их Страна Чудес пахла потом, сливовым вином и закусками, а ещё она пахла, как Кагеяма – морем, мятой и мужским одеколоном, и как Хината – сладкой ватой, апельсинами и корицей, и как эти два запаха, перемешанных между собой. Их Страна Чудес шумела не листьями на ветру и не звуками ударов чашечек с чаем друг о друга; она была наполнена стонами, рыками, мольбами, скулежом, а ещё тихим-тихим, прошептанным в чужое разгоряченное ухо, "Кагеяма, ещё". Их Страна Чудес выглядела, как красно-синие отметины на коже, как бардовые царапины на спине и горько-солёные капли на коже. Их Страна Чудес не выглядела, как большой стол для чаепития в лесу, не была похожа на шахматную доску или стол для карт; их Страна Чудес спряталась в маленькой спальне, в одеяле, откинутом куда-то подальше, в подушках, смятых в изголовье, в простыне, свёрнутой в узел. Их Страна Чудес – это не милые разговоры за чашкой чая и печеньем; их Страна Чудес – это почти полное отсутствие разговоров и только редкий шепот имён, фамилий и сокращений, которые, казалось, позабылись с годами.       Их Страна Чудес – это не детская сказка, а суровая реальность, когда ты теряешься в человеке, а он не теряется в тебе. И в этом вся болезненная правда.       Кагеяма берёт презерватив и освобождает себя от оставшейся одежды. Хината делает то же самое, а потом пристраивается напротив, жадно наблюдая за тем, как связующий надевает на себя презерватив. Он смотрит так, словно никогда прежде не видел, как это делается – с невинным интересом, и Тобио чувствует, будто ему снова шестнадцать, и они делают это, пока его родителей нет дома, тихо сминая простыни и закусывая губы, потому что сестра в соседней комнате делает домашнее задание. В такие моменты приятно вспоминать, что он был у Хинаты первым, и Хината был первым у него. Всё сразу становится не таким, какое оно на самом деле. Можно даже представить, что за эти годы ничего не изменилось, что они всегда были вместе, а даже если и не были, то всё это время думали друг о друге. Кагеяма забывает все эти ночи со случайными незнакомцами, которые нужны были лишь для того, чтобы забыть про Шоё, забыть про то, как он пахнет, как прикасается, как шепчет его имя, как всё правильно ощущается, когда Тобио внутри него, и как же всё неправильно, когда он из него выходит. В такие моменты можно обманываться сколько угодно, и эти мысли делают Кагеяму нежнее.       Он аккуратно целует Шоё в лоб, потом в нос, потом спускается к губам и как можно бережнее толкает нападающего на кровать. На поле Хината восхитителен, он непобедим, силён и уверен в себе, но рядом с Тобио он послушный и маленький, словно сдаётся под чужим напором, словно именно этому человеку, знающему его так долго и так хорошо даже спустя годы, можно доверить свою слабость. Рядом с ним не страшно показаться таким, каким никто тебя не знает – другим, хрупким и распадающимся на куски. Рядом с ним можно быть послушным, потому что знаешь, он никогда не потребует чего-то излишнего, что переходит границы. Да, рядом с ним бывает по-разному, бывает страшно и боязно, зло и невыносимо, обидно и грустно, но бывает и так, что оказываешься в своей собственной Стране Чудес, в которой всё ново и волнующе. И в этот момент хочется быть любопытным, пусть ты и знаешь, что случается с любопытными людьми.       Кагеяма делает первый толчок, входя только на половину. Хината хмурится и слегка постанывает. Его руки впиваются в кожу, оставляя такие следы, которые завтра скажут Вакатоши и другим сокомандникам, что ночь Тобио провёл не один. По правде сказать, Ушиджима точно будет знать, с кем связующий провёл ночь, и это заставит его нахмуриться. Вакатоши тоже его предупреждал, но что уж теперь думать о том, что говорили другие люди? Их шёпот вот-вот превратится в крик, осуждающий Кагеяму за то, что несомненно сломает его, и он точно знает, что заслужил это. Но в такие моменты, как этот, Тобио нравится думать, что Хината тоже хочет оставить на нём свой след, чтобы все знали – Кагеяма никогда не будет принадлежать им. Был только один человек, которому Тобио когда-либо принадлежал, и этот человек сейчас лежал под ним. Разве это плохо, что Кагеяма сделал свой выбор? Лучше иметь эти странные отношения с Шоё, чем самому отказаться от него.       Забавная игра, в которой они оба теряют рассудок – вот, что это было, и неизвестно, кто проиграет.       Кагеяма делает толчок. Один – за всё то, чем они были и чем не стали из-за Шоё. Второй – за то, что Хината уехал, бросив его совсем одного. Третий – за то, как он страдал все эти годы, как скучал и хотел увидеться. Четвертый – осуждая сам себя, что так ни разу и не приехал к Шоё, хотя мог, он ведь мог, черт возьми! Пятый – за то, во что они превратили свою дружбу, и за то, что уже никогда не смогут вернуться к началу. Шестой – за то, что это разобьёт, сломает, уничтожит Тобио в конце. Седьмой – за то, о чем Кагеяма ещё сам пока не подозревает, а всё последующие, которым Тобио теряет счёт – за всё то, во что эти ночи превратятся.       Где-то в углу жужжит телефон. Это, наверняка, Цукишима проверяет, не совершил ли Кагеяма одну и ту же ошибку дважды (или бесконечно много раз). Ответа он не дождётся, и это отсутствие ответа должно всё сказать само за себя. Завтра Тобио выслушает лекцию о том, какой он придурок и что Кей не будет собирать связующего по кусочком, когда это всё обернётся провалом (будет, несомненно будет, они же друзья, пусть и не в привычном понимании этого слова). Кагеяма вытерпит эту лекцию, не сказав ни слова, потому что не сказать, что Цукишима не прав. Ему вообще достанется больше всех, потому что пошатнутся его собственные отношения: Кей встанет на сторону Тобио, Ямагучи встанет на сторону Шоё, и это противостояние будет долгим, потому что и Цукишима, и Тадаши – упёртые козлы. Кагеяме будет стыдно, но он не станет ничего говорить, потому что помощь сделает всё только хуже.       А, может быть и даже скорее всего, это жужжит телефон Хинаты. Он ведь популярный, с ним все хотят увидеться, поговорить, подружиться. Кагеяме от этого тошно. Не потому, что он завидует, а потому, что это его Шоё. Это не всегда так, но прямо сейчас Хината принадлежит ему, и никто не имеет на него права в эти минуты. Стоит отдать должное нападающему, он не обращает никакого внимания на вечные уведомления. Но Тобио всё равно злится, и толчки его становятся агрессивнее. Шоё это, похоже нравится, потому что он всё больше подставляется под ласку, выгибается в спине и всё громче кричит.       В какой-то момент Хината неуверенно отталкивает Кагеяму от себя. Тот успевает испугаться, но Шоё лишь уверенно кладёт любовника на спину и садится сверху. Это выглядит по меньшей мере великолепно. Раньше Тобио никому не позволил завалить себя, потому что только он знает, как правильно сделать себе приятно, но с Хинатой всё по-другому. Когда-то давно они вместе исследовали секс, узнавали, что другому приятно, а что не нравится, что заставляет рычать от удовольствия, а что хмуриться от боли, что заставляет закатить глаза к потолку, а что неприязненно сжаться. Когда-то давно они уже прошли этот путь вместе, и теперь остаётся лишь удивляться, что за годы это всё не вылетело из памяти.       Кагеяма любит такого Хинату. Именно в такого Хинату он влюбился. В уверенного, сильного, властного, удивительного во всех отношениях. Тот, который может поставить на место, удивить, заставить стонать, просить о большем. Он влюбился в Хинату, который скачет на его члене с противной ухмылочкой, который может не только валяться под ним, извиваясь в разные стороны, как бекон на сковородке, но ещё и оказаться сверху, показывая, кто здесь главный. Их отношения никогда не были общепринятыми. Никогда не было "актива" и "пассива". Были равные отношения. Сегодня Кагеяма устал на тренировке, и Хината постарается, чтобы любовник расслабился. А завтра всё будет наоборот, и от этого совпадения хотелось кричать.       Ну почему всё должно было сложиться именно так? Почему сегодня они так близки, как бывают близки только влюблённые люди, а завтра даже не спросят, как у другого дела? Почему Тобио не знает, как прошёл день Шоё? Почему он не узнает первым, приняли Хинату в команду или нет? Почему он не может спросить, с кем нападающий провёл вечер, понравилось ли ему, как дела у Кенмы и когда они собираются встретиться в следующий раз? Почему Кагеяма должен делать вид, что спит, когда Хината покидает его квартиру? Почему Шоё вообще должен покидать его квартиру? Почему они не могут проснуться вместе, рядом? Почему Тобио не может поцеловать его утром? Почему бы им не пойти на пробежку вместе, а потом завалиться в душ? Почему бы не приготовить вместе завтрак? Почему Кагеяма не может довести Хинату до тренировочного зала, а потом поехать по своим делам? Почему Шоё ещё не возвращается к нему, нет, к ним домой каждый вечер? Почему так много этих "почему"? Почему им, блять, нет конца? Почему Тобио должен задаваться вопросами вместо того, чтобы получить на них ответы?       Кагеяма знает ответ – потому что он не хочет задавать вопросы, ведь ответы его не удовлетворят. Именно поэтому он делает то, что делает, не разговаривая. Потому что, если он заговорит, то слова польются плотным потоком, который никак не остановить, а этого никак допустить нельзя. Тобио не потеряет Шоё вновь. Не раньше отведённого им срока.       Кагеяма знает, что когда-нибудь это закончится. Он будет ходить по пустыне из воспоминаний, пытаясь найти Хинату, но тот исчезнет без следа, оставив от себя только запах на простыне, который вскоре тоже смоется. Тобио будет знать, что ему пора бы вернуться домой и зажить прежней жизнью, но, засыпая на подушке, которая пахнет сладкой ватой, апельсинами и корицей, это будет невозможно, потому что он уже не вспомнит тот день, когда Шоё не было рядом. Это было так давно, ещё в средней школе. Тогда он испытал боль от потери дедушки, но даже она не сравнится с болью от потери человека, который решил уйти сам.       Кагеяма будет ходить в кафе с Цукишимой, где работает Ямагучи, они будут говорить обо всяких глупостях и есть мороженое. Тадаши будет рассказывать о том, как поживает Хината, а Кей будет кидать в него укоризненные взгляды, защищая Тобио так, как умеет, но он даже подозревать не будет, что связующий живёт от одного рассказа до другого, каждой частичкой своего тела впитывая информацию.       Кагеяма будет заниматься волейболом, каждый день делая передачи Вакатоши и тому мелкому с белыми волосами, и в каждом из них он будет видеть Хинату, который бежит на мяч, как прежде, закрыв глаза, полностью доверяя Тобио. Он будет видеть в этой игре человека, который научил его играть по-другому, полагаясь не только на себя, но и на свою команду. Он будет видеть человека, с которым они придумали эту самую странную быструю, которая стала их билетом в большой волейбол. Он будет жить этой игрой, зная, что она уже никогда не будет прежней.       И Хината будет ходить миру, ища их Страну Чудес. Он будет менять партнёров, пытаясь почувствовать то, что чувствовал в эти ночи и, возможно, найдёт что-то большее. У него были Ойкава, Атсуму и многие другие связующие, с которыми, – Кагеяма уверен, – коротышка спал, но, Хината, признайся, были ли они такими же, как ваша Страна Чудес? Было ли это так же, как сейчас? Позволяли ли они тебе быть властным, сильным, главным? Был ли ты с ними таким же хрупким и уязвимым? Было ли это хоть на каплю похоже на то, что было между вами двумя?       Можно ли самостоятельно отказаться от этой Страны Чудес?       Кагеяма ответил на этот вопрос для себя очень давно – он никогда сам не уйдёт, потому что он, к сожалению или счастью, любит Хинату так, как никогда и никого не любил.       Тобио издаёт последний рык, и кончает прямо в Шоё. Нападающий не слишком отстаёт от него, ему требуется лишь пара толчков, чтобы обильно кончить прямо на связующего. Хината пару секунд сильно сжимает колечко, а потом падает прямо рядом с Кагеямой. Тот достаёт из маленькой тумбочки рядом салфетки и тратит несколько секунд, вытирая место преступления. А потом ложится обратно, накрывая Шоё единственным одеялом, что у него было.       И, когда Страна Чудес подходит к концу, они оба превращаются в безумцев.       Следующие полчаса Тобио будет смотреть на Хинату, спокойно сопящего, пока и сам не провалится в сон. Шоё всегда такой – быстро засыпает после секса. Обычно в нём слишком много энергии, которую не успокоить, но стоит ему заняться сексом, как вся энергия улетучивается, и он становится таким спокойным, что можно даже принять его за вполне нормального человека. Это забавно, если знать Хинату достаточно близко. Кагеяма знал его очень близко, и помнил, как Шоё нужен был короткий сон рядом с любимым прежде, чем придут родители Тобио. Его сложно было заставить даже накинуть одежду, чтобы не возникло вопросов, если придёт сестра. Это было так давно, но связующий помнит всё это и даже больше.       Кагеяма любуется. Розовые щеки, потный лоб, чуть мокрые ресницы, большие глаза, тонкие, потрескавшиеся губы, которые нападающий всегда кусал на холоде, и рыжие прямо, как апельсин, брови. Всё это, может, и неказистое, нелепое и нескладное, но такое прекрасное, что Тобио не в силах отвести глаз. Он и моргает-то с трудом, боясь упустить хоть одно движение рыжего урагана эмоций. Хината лежит на спине, его руки раскинуты в разные стороны, как и ноги. Он похож на звезду. Уставший, вымотавшийся, выжатый, как лимон, он похож на островок в бушующем океане эмоций. Вот его носик подёргивается от неприятных, непривычных запахов пота и своего любовника, его ресницы подрагивают, наверное, от беспокойного сна, и уголки его губ изредка подлетают вверх, когда он, скорее всего, спорит с кем-то во сне. Раньше Шоё мог даже разговаривать во сне, чем сильно пугал Кагеяму среди ночи. Теперь это, похоже, прошло. Неприятное изменение, но, наверное, оно и к лучшему.       Изменилось ли в Хинате что-то ещё за все эти годы? Он до сих пор любит мясные булочки или уже перерос это увлечение? Так же фанатеет от Маленького Гиганта или сам стал им? Научился ли нормально подавать? До сих пор любит воздушные шарики и дарит ли он их Нацу на каждый праздник? Смотрит глупые романтические комедии и понравились ли ему ужастики или он, как и раньше, прикрывает подушкой лицо на страшных моментах? Всё так же ленится гладить свою одежду? Обклеивает ли стикерами всё, что только можно и нельзя? Ест, как не в себя? Пьёт энергетики, чтобы не заснуть перед тестом? Бегает в туалет, когда волнуется? Всё так же ненавидит сигареты и их запах? Что осталось прежним, а что изменилось? Кагеяма хотел бы узнать.       Он протягивает руку и аккуратно, почти не касаясь лица, откидывает волосы с лица Хинаты. Связующий уверен, что Шоё не обратит на это никакого внимания, как и всегда, но вместо этого тот вдруг открывает глаза и поворачивается на бок, устремляя взгляд своих янтарных глаз прямо на Тобио. В ночи они светятся очень ярко, даже лампа не нужна, и Кагеяма смотрит, словно его кто-то загипнотизировал. Он шумно сглатывает и, кажется, даже не моргает. Может, потому что испугался собственной эмоциональности, а, может, потому что не ожидал такого поворота событий. Всё это как-то необычно. Что Тобио должен сказать? Обычно, после секса он уходил курить на балкон, а, когда возвращался, Шоё уже спал. Странно, что сейчас глаза нападающего не слипаются от усталости. Но это приятно. Будто бы так и должно быть.       — Приветики, — Хината шепчет это, улыбаясь, но в тишине ночи это слово звучит оглушительно.       — Привет, — Кагеяма скорее выдыхает это слово, нежели говорит, и вот оно растворяется в воздухе, кажется, так и не долетев до ушей нападающего. Тобио хочет повторить слово, но Хината переворачивается на спину и вдруг смеётся.       — Так странно, да? — Он смотрит в пустой потолок, словно видит там облака и звёзды. На такого Шоё можно смотреть вечно, но Кагеяма привык делать это, когда нападающий без сознания.       — Почему ты не спишь? — Звучит слишком строго, поэтому Тобио спешит исправиться: — Тебе рано вставать. Да и мне тоже.       — Не хочется, — Хината пожимает плечами. В лежачем положении это выглядит забавно. — А ты почему не куришь?       "Потому что ты не любишь этот запах," − это было бы честным ответом, но Кагеяма не решается произнести его вслух. С любым другим человеком он вообще курил бы прямо в спальне, но только не с Шоё. Ради него он уходит на балкон.       — Сейчас пойду, — Тобио даже собирается встать с кровати, чтобы не мучить себя этим бессмысленным разговором, но Хината неожиданно хватает его за руку.       — Не уходи, — его глаза кажутся такими большими, когда он умоляет.       Кагеяма немного испуганно смотрит на нападающего. Точно так же было раньше, когда они ещё были в старшей школе. Тобио приходилось делать домашнее задание на футоне, потому что иначе Шоё не мог уснуть. Это немного странно, думать о том, что ничего не изменилось, когда изменилось слишком много, и Кагеяма пытается отшутиться:       — Почему? До сих пор боишься темноты? — Он злобно скалится.       — Нет, — Хината не отпускает чужой руки, даже когда над ним откровенно издеваются, и только сильнее сжимает пальцы. — Просто останься.       Тобио очень долго раздумывает. С одной стороны, ему хочется остаться, с другой стороны, это будет ошибкой. Он будет тешить себя надеждами, что всё прям, как у влюбленных, когда это совсем не так. Ему стоит уйти. Ему нужно уйти, но разве он может, когда Хината смотрит на него вот так, словно его жизнь зависит от решения Кагеямы прямо сейчас? По правде сказать, Тобио никогда не мог отказать Шоё, и этот раз не исключение.       — Ладно. Но только, пока ты не заснёшь, — Кагеяма залезает под одеяло, чтобы прикрыться, но Хината вдруг, совершенно неожиданно, обвивает свои руки вокруг него, кладя голову на грудь. Тобио хотел бы отпрянуть, но это выше его сил, поэтому он просто утыкается носом в чужую макушку. — О чем ты хочешь поговорить?       — О всяком, — Хинате удаётся пожать плечами даже в таком положении. — Как прошёл твой день?       Кагеяма с минуту молчит. Что он может ответить? Это слегка… непривычный разговор. В их паре обычно говорит Шоё, а Тобио слушает. Так уж как-то повелось. Просто с Хинатой происходит больше интересного. Кагеяма теряется, когда его так неожиданно хотят заставить говорить.       — Да ничего интересного, если честно, — наконец выдаёт он.       — Так нечестно! — Хината обиженно надувает губы. — Ты мне никогда ничего не рассказываешь!       — Ну что бы ты хотел услышать? — Тобио носом перебирает волосы Шоё, надеясь, что это заставит его успокоиться. Раньше это работало.       — Какой Вакатоши в команде? — Хината смотрит вверх с самым заинтересованным на свете лицом.       — Он… — Кагеяма пытается подобрать не самые обидные, но честные слова. — Молчаливый.       Хината вдруг тихо смеётся, сильнее обнимая Тобио. Только тот успевает привыкнуть к этому необычному чувству, как Шоё вновь про него напоминает. Вы должны понять Кагеяму, невозможно не напрячься, когда тебя обнимает человек, которого ты так нежно любишь.       — Могу себе представить, — нападающий устраивается поудобнее на чужой груди. — А что ещё?       Если честно, Тобио теряет счет времени того, как долго они говорят. Обо всяких глупостях, надо признать. Кагеяма рассказывает о том, какого играть в новой команде. Об этом он говорит много и обильно, описывая все плюсы и минусы новой команды, сравнивает их с Карасуно, рассказывает, как долго привыкал к новому коллективу, но как в итоге полюбил каждого из них и теперь даже ходил вместе с ними выпить. Правда не часто, потому что до сих пор считал алкоголь ужасным пойлом (Хината на эту фразу громко рассмеялся). Тобио рассказывал о том, как подружился с Цукишимой, как они до сих пор постоянно ссорятся и не общаются неделями. Рассказал, как Кей и Ямагучи сошлись, когда Хината уехал (его рассказ был не таким красочным, как у Тадаши). Рассказал, как Цукишима потащил его на концерт любимой группы и что Кагеяме даже немного понравилось. Рассказал, как они вместе пили за то, что Кей получил работу в ведущем музее страны и как они после этого возвращались домой (Ямагучи тогда вставил обоим по первое число, потому что успел обзвонить все морги, полиции и больницы). Рассказал, что Вакатоши теперь встречается с Тендо, и тот передаёт всей команде разные вкусности, потому что стал поваром.       В общем-то он рассказал много всего.       Но Хината, как повелось, говорил больше. Он рассказывал про Кенму и Куроо, как те постоянно ругаются, но всё равно остаются вместе. Рассказал, что Бокуто и Акааши наконец-то сошлись и теперь даже живут вместе. Рассказал про новую игру, которую опробовал вместе с Кенмой. Рассказал, что думает набить татуировку в салоне Ямагучи. Рассказал, что хочет присоединиться к Нишиное и Асахи в их следующем путешествии. Рассказал, как поживает малышка Нацу, что она теперь совсем большая, но шарики на день рождения до сих пор любит. Рассказал, что мать нашла нового ухажёра и Хинате он не нравится. Рассказал, как поживают Танака и Киёко после свадьбы. Рассказал даже про Ячи, хотя Кагеяма и сам с ней общается.       Они говорили долго, Тобио слушал внимательно, хотя периодически его клонило в сон. Он думал, надеялся, что Хината не уйдёт утром, если они будут говорить достаточно долго, и тогда он сможет продлить иллюзию ещё на какое-то время. Возможно, они даже сходят на пробежку вместе, Кагеяма покажет парк, через который бегает, а Шоё будет останавливаться по дороге, чтобы погладить собак. Они примут душ (возможно, вместе), а потом Тобио приготовит завтрак, потому что Хината ужасный повар, а потом связующий отвезёт нападающего в зал. Это было бы замечательно и даже будет стоить жуткого недосыпа, из-за которого Кагеяма завтра будет лажать.       Это определённо будет того стоить.       — Яма, знаешь что? — Хината снова смотрит своими большими, счастливыми глазами на Тобио, от чего сердце пропускает удар.       — Нет, не знаю, Хина, — он устало зевает, медленно сдаваясь.       — Меня утвердили в команду! Я останусь в Токио!       И вот теперь сердце Кагеямы точно пропускает удар.       Он испуганно пучит глаза, не зная, как реагировать. Хината говорит так счастливо, что он, наверное, тоже должен быть счастлив, но он не счастлив. Весь этот страх, который преследовал его всё это время, что Шоё снова уедет, снова бросит его, валится на него большой волной, словно он тонет или попал под лавину. Тобио должен быть счастлив, так почему он не чувствует этого?! Почему ему страшно? Потому что всё это станет серьёзно? Или, может, потому что, когда Хината его бросит, ему придётся смотреть на нападающего каждый день и знать, что они не будут вместе? Потому что ему придётся делать вид, что всё нормально не только пару минут в телефоне, а целыми днями? Потому что ему придётся смотреть, как Шоё счастлив, зная, что сам он разваливается на куски? Теперь это точно не закончится хорошо…       — Ты даже ничего не скажешь?! — Хината обиженно ударяет Кагеяму в бок. — Вообще-то ты первый, кому я рассказал!       — Я… — Тобио теряется, не зная, что сказать. Сердце заходится в груди, и Шоё, наверняка, слышит это. Как он может быть так спокоен, когда связующий готов выброситься из окна? — Я рад за тебя. У тебя вроде хорошая команда… — он выдаёт это слишком неуверенно. Хината с его эмпатией наверняка это понял.       — Спасибо! — Шоё счастливо улыбается, словно ничего и не почувствовал. Даже если почувствовал, спасибо ему, что не придал этому значения. — Знаешь, мне придётся искать квартиру. Я думал над тем, чтобы найти что-то поближе к залу, но, с другой стороны, я мог бы найти что-то поближе к тебе… — Хината тараторит, как и всегда, выводя на груди Тобио какие-то загогулины. Это выдаёт в нём панику. — Ну, если ты, конечно, хочешь, просто у меня нет машины, и, мне кажется, будет неправильно заставлять тебя заезжать за мной каждый вечер… это тебя ни к чему не обязывает, и я…       — Переезжай ко мне, — Кагеяма, если честно, не думает, когда выпаливает это. Он просто говорит. Есть такие моменты, когда говоришь, не подумав, и этот один из них.       Хината останавливает свой поток мысли и приподнимается на локте, долго всматриваясь в освещенное лишь луной лицо. Он о чем-то думает, но Тобио не может сказать, о чем именно. Поэтому внутри всё стынет, словно резко в морозилку тело поместили. А, когда Шоё отстраняется и садится, обхватив ноги руками, то сердце окончательно прекращает свою работу. Кагеяма в буквальном смысле ненавидит себя.       Хината смотрит в шкаф перед собой, словно и впрямь видит в нём что-то, и тихо произносит:       — Кагеяма, какие у нас отношения? — Он говорит это очень серьёзно. Даже фамилию любовника использует, а не излюбленное сокращение.       Всё внутри Тобио стынет и вряд ли когда-нибудь заработает вновь.       — Не знаю, — он тоже садится, пытаясь заглянуть в лицо Шоё, но тот на него не смотрит. — А какие ты хочешь, чтобы они были? — Это единственный ответ, который он придумывает, чтобы не признаваться, что до сих пор влюблён, как последний дурак, несмотря на всю ту боль, через которую его заставили пройти.       — Это ты мне скажи, — Хината поворачивается на него и кладёт голову на колени. Для него это так просто, а Кагеяме кажется, что он испустит последний дух. Ему нужно покурить, потому что он начинает злиться на человека, который всё это время питал в нём надежду. — Ты предложил мне съехаться. Это уже серьёзно.       — Ты хочешь, чтобы я сказал это?! А разве это не очевидно?! — Он подлетает с кровати, потому что больше не может сидеть рядом с этим человеком рядом. Хината пробуждает в нём бурю эмоций и, к сожалению, не всегда хороших. — Я… да ты! Ты совсем ахуел что ли?! — Он наматывает круги по комнате, ходит из угла в угол и просто не может взять себя в руки, потому что ещё чуть-чуть и он взорвётся. Или разревётся. Неизвестно, что из этого хуже.       — Яма, почему ты злишься? — Хината тянется к Тобио руками, но тот только отмахивается. — Что я такого сказал?       — Это ты оставил меня! Ты ушёл, уебал в другую страну, словно я для тебя ничего не значил, и теперь спрашиваешь, что я чувствую к тебе? — Слёзы как-то сами собой вырываются из глаз, но Кагеяма яростно утирает их. Ему ещё есть что сказать. Ему есть очень много чего сказать этому коротышке. — Ты хоть представляешь в каком состоянии оставил меня?! Ребята собирали меня по кусочкам! Я не мог оправиться, и вот снова появляешься ты, и все года реабилитации летят коту под хвост!       — Заткнись! — Хината тоже подлетает с места. По его щекам почему-то тоже текут слёзы. Кагеяма может только гадать, почему же. — Думаешь, если тебе больно, то мне нет?! Я же предлагал сохранить отношения на расстоянии, но эго короля было так ущемлено, что он просто бросил меня! Я переехал в другую страну, мне было страшно, а человек, которого я любил, выбросил меня, как ненужную игрушку! Ты хоть представляешь, что я все эти годы жил от одного твоего звонка до другого?!       Кагеяма испуганно отшатывается. Теперь он не зол. Он озадачен и ему больно, но он не зол. Они оба плачут, словно в какой-то глупой мелодраме. Тобио соскальзывает по стене и садится на пол, не в силах отвести взгляда от Хинаты. Тот падает на кровать и утыкается носом в колени, сложившись пополам. Что им теперь делать? Это именно то, что Шоё так боялся рассказать ему? Это именно то, почему он теребил край своей толстовки и испуганно поглядывал на Кагеяму? Они наконец-то высказали всё, что таили все эти годы? И что теперь? Что будет дальше?       — И что нам теперь делать? — Кагеяма тихо шепчет эти слова, надеясь, что Хината его не услышит.       Но Хината слышит. Он поднимает заплаканное лицо на связующего и утирает сопли тыльной стороной ладони. Шоё даже не представляет, что его слёзы делают с Тобио.       — Мы сделали друг другу больно… — Хината говорит это обречённо, его голос дрожит, и он весь трясётся то ли от холода, то ли от страха. — Думаешь, нам лучше расстаться?       — Я этого не хочу, — это Кагеяма говорит как никогда уверенно. Он медленно подползает к кровати и садится прямо напротив Шоё, аккуратно утирая слёзы с его щек. — Я хочу просыпаться с тобой, хочу знать про твой день, хочу сделать с тобой парную татуировку, хочу ходить с тобой на пробежку и покупать вместе продукты.       — Ты хочешь всяких глупостей, — Хината улыбается, переплетая свои пальцы с пальцами связующего, а Кагеяма смеётся.       — Ну что, переедешь ко мне несмотря на то, что я эгоист и дурак?       — Значит ли это, что мы можем завести собаку? — Хината утыкается своим лбом в лоб Кагеямы.       — Ни за что на свете!       — Почему?!       — Ты же не будешь с ней гулять!       Они оба смеются.       Возможно, их Страна Чудес продлится чуть дольше, чем каждый из них думал.