kiss n' gun

Есть разные типы привязанности к человеку, но ни один из них теперь не кажется Ане здоровым. Или может она сама выбирает такое поведение, или люди вокруг как под копирку не умеют и не хотят чувствовать, или вовсе проблема в Ане, которая подсознательно тянется именно к таким. Чтобы было больнее. При этом девушка знает, знает всегда, что любая связь, ближе чем просто дружба, будет обречена на провал. И теперь Аня себя терпеть ненавидит, потому что впервые, пожалуй, ей показался возможным другой исход дела. Аня почему-то некстати вспоминает фразу, которая чётко вертится на языке: «Ты делаешь шаг вперёд, она — два назад». Если это не прекрасное описание происходящего, то как это ещё описать — она просто не в силах даже понять. Хотя она действительно пытается заглянуть внутрь себя, но натыкается только на стены, стены, стены. Как загнанный зверь мечется по комнате, пытаясь найти выход, но приходит только к одному итогу — выхода нет, и она замурована. В собственных ли чувствах, в собственных ли эмоциях, в собственных ли иллюзиях насчёт другого человека. Факт остаётся фактом — выбраться она не может. И самое обидное, что всё начинается, как и заканчивается, незаметно. Просто по щелчку пальцев их общение с Сашей меняется, как маятник колеблющийся из стороны в сторону. А звук этот зубы сводит до скрежета, до онемения в челюсти. Скучать нормально, пытается объяснить Аня себе. В целом, это даже очень и очень неплохо. Неплохо ведь? Блять, как же сложно. Бросок — «орëл». Бросок — «решка». Бросок — монета зависла в воздухе. — Что вы сейчас чувствуете? — задаëт достаточно риторический вопрос психолог. — Я скучаю. — Это не чувство. — Томиться от эмоций, что кого-то прямо здесь и сейчас нет рядом — не чувствовать? — Что вы чувствуете? — Злость, потому что я не могу контролировать свои эмоции. Обида, усталость, раздражение, растерянность, беспокойство, страх, надежда и нежность. — Всё разом? — Любовь и досаду, забыла, — потирает Аня руками виски, чтобы унять боль, там стучит так, словно кто-то невидимый бьёт по ним чугунной монтировкой. — Всё разом. Бросок — «орëл». Бросок — «решка». Бросок — монета зависла в воздухе. Постоянные переписки и шутки, что они не разлей вода, Аней начинают восприниматься серьёзно не сразу. Вроде весело, вроде беззаботно, вроде что-то такое внутри бурлит, но особо и не задумываешься. Но она всё чаще ловит себя на мысли, а как это — рискнуть и пойти ва-банк. И Аня просто в один момент целует Сашу. Это робко, это в первый раз, это что-то такое, что перерастает... в огненный смерч, который нельзя остановить. Но Аня бы соврала, сказав, что хотела бы предотвратить этот пожар, даже если бы возможность была. Остановить себя не представляется возможным, когда ты больше не владеешь своим разумом. Только если кто-то остановит её. А это почти проигрышный вариант, ведь Саша этого не делает. И границы, все мысли, расставленные более-менее по полочкам ранее стираются. Да и были ли они вообще, задумывается девушка. Саша для Ани — молчаливая тайна. Она мало говорит, но почему-то постоянно ухмыляется, мол догадайся сама, о чём же сейчас думаю. Аня не была бы собой, если бы не попалась на этот крючок, самонадеянно думая, что эта маленькая шалость ей удастся. Только это не шалость, и об этом Аня очень поздно понимает. Саша вдруг резко отгораживается. Нет, они продолжают общаться, только вот девушка чувствует на подсознании: от неё что-то скрывают. Особенно, когда поездки в Петербург становятся чаще. А жить на два города, как ни крути, слишком сложно. Бросок — «орëл». Бросок — «решка». Бросок — монета зависла в воздухе. Девушка пытается убедить себя, что это её выдумка, что общение ничуть не изменилось. А толку, если внутри гложет какой-то червяк сомнений. И она спрашивает, по-человечески, чтобы просто понять. — Всё в порядке? Может, у тебя что-то произошло? — Как обычно, а у тебя? И это становится нормой — почти сухая переброска фразами, за которыми стоят разные чувства. Но всё это эмоции Ани, потому что Саша предпочитает скрываться за безразличием. Аня же долго размышляет об эскапизме, чужих страхах, просто неготовности. Пытается найти свой логический эмоциональный — совсем не математический просчёт — и только запутывается.   Пойманная в собственный капкан, так неудачно расставленный для другого человека. И спасти кого-то уже нельзя, задета и та, которая его грациозно обошла, и та, которая так нелепо из охотника превратилась в жертву. И когда она пишет это письмо, то всё о чём думает: только не разорви, только прочти, только не... — Анют, а что у нас такое выражение лица? Щербакова тут же прячет конверт за спину. Если кто-то увидит — будет большой и большой провал. Она после отдыха, ведь должна была отдохнуть. Но стоит теперь в этом грёбаном Хрустальном и прячет себя от всех. — Устала. Аня выходит на улицу так поспешно, что запинается на самом пороге. Но уже не особо важно, будет ли кто-то смотреть. Она так облажалась, господи, как же она облажалась. И пусть горит огнём это письмо, которое она так пыталась уже несколько раз спрятать в сумке Трусовой. Пусть вообще всё горит огнём. А как она решалась — как максимально давала шанс, объяснить Саше самой. Но та молчала. Бросок — «орëл». Бросок — «решка». Бросок — монета зависла в воздухе. Бесконечно задавать себе вопросы, на которые хотелось бы знать ответ. Или не хотелось. Так хочется или не хочется? Впереди, пока Аня идёт домой — компания. Тревожность только мешает — кажется, что ни здесь и не там. И дышать почему-то сложно, а максимум — не более трёх минут. Задохнуться посреди панельных домов — так себе смерть. И снова тупая, абсолютнейше глупая переписка: — Как прошёл день? — Прошёл. Дышу. Упс. Поцелуй, или кто-то всё же нажмёт на курок. А возле Хрустального, в который сегодня Саша всё-таки соизволила явиться после долгого отсутствия, Аня отсчитывает свой пульс, пытаясь его успокоить. Зачем, ну зачем она это написала? Если не будет никакой реакции, а её ведь не будет. Как и не было в последние попытки. В дрожащих и вспотевших ладошках этот дурацкий конверт — его только отдать. Всего лишь. — Аня, блин, совсем сдурела? Да, сдурела. Ненавистно впихивая этот чёртов конверт в руки Саши, девушка чётко ощущает, как опять внутри противно разгорается желание взглянуть человеку в глаза. Но она лишь — в качестве последней просьбы — просит вызвать такси. Впрочем, готова выслушать уговоры, даже может быть внять им — просто, чтобы хоть где-то ёкнуло. Но тишина в ответ, и она вновь повторяет: — Закажи мне такси, я не могу сама. — Ты видела цены? Может, я отвезу? — Закажи. Мне. Такси. — Ок. — А потом уже прочти. — Хорошо. Нет, не хорошо. Аня смотрит на Сашу, пытаясь здраво рассудить — она действительно не понимает или притворяется? А Трусова смотрит в ответ совершенно пустым взглядом. И это Щербакову выбивает вовсе: — Знаешь, иногда мне хочется тебя ударить. — За что? — и ведь Саша искренне удивляется, а потом добавляет: — Машина приехала. — Как вовремя. Когда Аня садится в такси, ей хочется выть. Вот и все эмоции, вот и всё. И она даже не надеется на реакцию — и обнимать не собирается, ведь это словно прощание. А меньше всего Щербаковой сейчас хочется думать о том, что закончилось, так и не начавшись. Только одно волнует — письмо, которое в своих ладонях вертит сейчас Саша. Та, которая наблюдает за тем, как уезжает Аня. И ждать она вовсе не будет. — Аня, — всё же слышится напоследок. А в письме всё просто. В письме только одно: «Мне жаль, что я в тебя так бессовестно влюбилась». Бросок — «гурт». Кто бы был удивлён.