инструкция не прилагается

У Сугавары привычно гудит голова после длинного рабочего дня. На смартфоне моргает непрочитанное сообщение. Наверняка Дайчи интересуется, когда он будет свободен и когда можно будет встретиться и посидеть в тёплой рамённой (их любимом месте) в паре кварталов от маленькой квартирки Коши. На кухне закипает чайник, предупреждающе свистя алюминиевым носиком. Надо заварить зелёный чай с малиной. И съесть что-нибудь сладкое. Обычно это Сугаваре хоть немного, но помогает. По телевизору показывают волейбол. Аргентина-Италия. И Коши просто физически не может заставить себя подняться и дойти до кухни. Потому что на поле выходят игроки команд. Пальцы невольно сжимают ткань фланелевых тёплых штанов на коленях.        — Йоу, мистер Бодрость, взбадриваешься кофеином? Мне сделаешь? — руки привычно перехватывают Сугавару поперёк торса, играючись забираются под широкую футболку, слегка щекочут рёбра. Тело тут же отзывается мелкой дрожью. Коши смеётся, мотнув головой. Растрёпанные после ночи волосы щекочут щёки. — Я ведь всегда делаю две порции, Ойкава. Тебе с корицей? — вместо ответа он получает лёгкий мажущий поцелуй в шею. — Ну конечно, — Тоору отстраняется, втягивая носом воздух прямо над ухом бывшего связующего Карасуно, — чёрт, ты ещё и молочные булочки приготовить успел, солнце? — в голосе Ойкавы явное восхищение. — Да там делов-то, — смущённо улыбается Сугавара. И снова получает поцелуй в шею. — Ты лучший! — От тебя это звучит особенно приятно, — Коши не врёт. А Ойкава искренне смеётся, садясь за стол напротив. У Сугавары слегка пламенеют уши, когда он замечает на слегка загорелой коже явно выделяющееся бордовое пятно, оставленное им самим. У них на завтрак — молочные булочки и ещё дымящийся кофе. А впереди — весь день.        Ойкава заметно повзрослел. Это Сугавара отмечает каждый раз с щемящей болью под рёбрами. Стал шире в плечах, набрал мышечную массу и подстригся. Только улыбка осталась прежней — слегка нахальной, дерзкой, бросающей вызов соперникам. Такой, которой Тоору так редко улыбался, когда они были вдвоём. — Связующий национальной сборной Аргентина по волейболу — Ойкава Тоору! Трибуны на экране взрываются. Как же Сугавара их понимает. Только у него в очередной раз взрывается сердце. Хотя кажется всегда, что оно и так существует исключительно в разобранном состоянии и разбиться больше не может. Но каждый раз оказывается, что эти кусочки способны разделиться на ещё меньшие. Однажды сердце Сугавары превратится в пыль и исчезнет полностью. Дайчи постоянно говорит ему перестать мучить себя: перестать смотреть все матчи Ойкавы и скупать спортивные журналы с его изображениями и интервью. Коши только устало улыбается и обещает прекратить. Но врёт. Это уже часть его жизни, без которой Сугавара себя не представляет. Так же, как когда-то не представлял её без Ойкавы, его шуток и объятий со спины по утрам. Пришлось учиться. Но Сугавара так и не смог. Иногда по ночам ему кажется, что кто-то обнимает его, чересчур знакомо целуя в висок. Коши просыпается в холодном поту, но лицо горит. Изредка задумавшись, он по утрам готовит две порции кофе. Одну обязательно с корицей. И потом плачет в эту же чашку, остервенело выливая ни в чём не виноватый кофе в раковину. А Ойкава улыбается ему с экрана и проводит одну из своих блестящих подач, обескураживая соперника.        — Суга, нам надо расстаться, — в тот день (в тот трижды проклятый день) Тоору впервые не прикасается к кофе и молочным булочкам. Он просыпается и встаёт раньше Сугавары, хотя обычно любит поваляться подольше, пока Коши возиться на кухне и готовит им завтрак. В этот раз Сугавара находит его на кухне уже одетым и стоящим к нему спиной. — Ты сейчас шутишь? — голос дрожит, а ещё сонный мозг отчаянно пытается соображать. Пожалуйста, скажи, что это шутка. Пожалуйста. Умоляю тебя. — Нет, — Ойкава не поворачивается к нему, — мне предложили контракт в Аргентине. В национальной сборной. — Это прекрасно. Ты достоин этого больше, чем кто либо другой, — Коши улыбается. И чувствует, как дрожат губы. Потом стыдливо прикрывает рот рукой, — когда улетаешь? — Через две недели, — Ойкава сжимает кулаки. — Я… я могу тебя проводить в аэропорт? — Не надо, Суга, — Тоору, наконец, поворачивается к Коши. У него поджаты губы и до предела напряжена челюсть. Он ведь не хочет этого, да? Не хочет, тогда почему делает это? — Почему я не могу поехать с тобой? Я брошу вуз, найду там работу… это ведь не такая большая проблема, — когда Ойкава проходит мимо, Сугавара протягивает руку вперёд в тщетной попытке схватить его за рукав олимпийки. Но Тоору делает резкий шаг вперёд. — У меня будет мало времени, Суга. Ты ведь прекрасно это понимаешь, — его губы изгибаются в усмешке — вымученной, усталой, только пытающейся казаться живой. — Понимаю. Конечно понимаю. Дверь закрывается, а Сугавара больше не выдерживает — сползает спиной по дверному косяку вниз и около часа просто плачет навзрыд. Потом спускается и идёт до ближайшего магазинчика, где покупает пачку сигарет. Выглядит он так, что продавщица даже не спрашивает у него паспорт. Это первый раз, когда Коши курит.        — И… Сборная Аргентины одерживает очередную блестящую победу! Камера показывает сияющее лицо Ойкавы — он наверняка знал, что так будет. Потом идут кадры, как игроки обнимают друг друга, треплют по волосам и поздравляют. Уставшие, но счастливые. И первые. Сугавара тоже улыбается. И чувствует, как по щекам вновь текут слёзы. Чайник на кухне уже наверняка напрочь остыл. На улице ночь, а в Аргентине светит солнце.        Ойкава сидит в ресторане с командой. Они отмечают победу. Тоору озорно улыбается, шутит и наслаждается тем, что он лучший. — Ты лучший, Ойкава. Внутренний голос говорит почему-то голосом Сугавары. А у Ойкавы знакомо колет в груди — сердце (его оставшиеся кусочки) дают о себе знать. Потемневший взгляд падает на смартфон — в контактах по-прежнему есть номер. И Тоору больше всего боится его набрать и честно признаться: — Я скучаю. Чёрт, как же я скучаю по тебе. И получить в ответ спокойное и смиренное: — Я знаю. Я тоже. Но ты сделал правильный выбор. Так было нужно. Ойкава убирает смартфон прочь.