Адорация

      Лазурное небо чистым полотном простирается над молчаливой зелёной равниной, пустившей корни на самом краю префектуры N. Оно недвижимо; лишь несколько кучевых облаков разлеглись на горизонте — там, где пробегает тихая, пыльная автомагистраль, давно забытая местными. Ветерок едва колышет придорожную траву, а едкий горячий воздух жарко обволакивает с ног до головы, стараясь задержать в своих объятиях — удушающих и горчащих. Повсюду властвует буйство лета, и тяжесть дыхания с каждой минутой, приближающей зенит солнца, становится более и более предательски очевидной.       Они лежат на траве поодаль дороги, в неглубокой ложбине. Хийори касается рукой его раны на левой ноге, и проводит пальцем по изгибу пореза, аккуратно повторяя его рисунок. Ноги у Тсукими тонкие, совсем мальчишеские; лёжа на зелёной траве, он напомнил юноше подстреленного оленёнка, истекающего кровью, покуда не истечёт до самой своей смерти.       Отвратительный тёплый воздух подталкивает тошноту к нёбу, образует пот на лбу и сдавливает горло, стремясь придушить поскорее. Их велосипеды брошены где-то недалеко: один новенький красный, и другой, синий, со сломанной цепью. Она пару минут назад звякнула под ногами Тсукими — и юноша, выпав с сиденья, ссаднил себе полбока на рёбрах, железной цепочкой глубоко порвав кожу на левой икре ноги.       И поделом ему. Худощавые пальцы Хийори ловко скользят по поверхности пореза, раздвигая его стенки, где открыто кровоточат ткани, вонзаясь в нос густым ароматом железа. Кровь сочится из раны на густую траву, рубиновыми каплями стекает вдоль голени, подобно каплям на воротниках казнённых самодуров. Тсукими захлёбывается слезами, держа Соу за руку и стараясь отвести её подальше от ноги; да только обескровленный, обессиленный и напуганный до смерти, Шин едва ли может заставить юношу преступить свой интерес.       — Шинни, ты чего рыдаешь? Не в первый раз же режешься, — он засмеялся тем своим заливистым смехом, какой так редко достаётся Тсукими. Обычно он одаряет его шутки улыбками, реже — искренними смешками. Но самый настоящий его заразительный смех, эту полоумную трель, он слышит лишь когда калечится.       Хийори любит видеть боль на его лице — Тсукими привык, и болезненно смеётся в ответ.       Соу подхватывает его за оба бедра, и наклоняется вперёд, закидывая ноги себе на спину. Тсукими закрывает рот руками, из последних сил сдерживая крик; слышны только тихие всхлипы да стоны, и Хийори это раздражает — он любят, когда люди кричат от боли, а больше всех из людей он обожает Шина. Он пробрался под запачканную дорожной пылью футболку парня, и сразу обратился к рёбрам, на которых тонкой кожицей ссадина начинала кровить, лишь стоило ему надавить посильнее — и он обнял эти рёбра обеими руками. Одно, второе, третье, четвёртое — на лицо Тсукими было тяжко смотреть без отвращения или сожаления, когда то исходилось на сопли и слезы. Пятое, шестое, седьмое — все целые, зачем и волновался?       Тёплый ветер без устали колышет низкую осоку, спрятавшуюся в нутре долины. Хийори прижимается всем телом, и снимает с юноши футболку, впиваясь взглядом в розовые размытые круги на правой части груди. «Асфальтовая болезнь!» — восклицает он, протягивая белые пальцы к поясу на шортах Тсукими, и второй хнычет, но не противится; он обнимает Соу за шею невесомыми руками, и тот ощущает на верхней части спины холодок его призрачных искалеченных предплечий.       Хийори наскоро растягивает его двумя пальцами, прижавшись губами к шее, словно бы имитируя поцелуй, но без проявления особой инициативы — из-за этого Тсукими захотелось взвыть ещё сильнее, чем прежде. Горячий воздух залезал под футболку; юноша был готов задохнуться в объятиях Соу. Он ёрзал на траве в страхе быть замеченным, и со стыдом в глазах упирался взглядом в небо, едва сдерживаясь, чтобы не зарыдать. Ему было так обидно, что он хотел умереть; умереть прямо здесь, умереть сейчас, пока Хийори не успеет прикончить его своими слабыми тёплыми руками! Тсукими знает, что ему всегда будет больно; и не потому, что он узок, как девственница, а потому, что пальцы, которые сейчас грубо растягивают его изнутри, никогда в жизни не стали бы нежно гладить его по голове.       Он сдаётся, и слёзы обиды медленно стекают по его щекам; обдуваемые горячим ветром, они быстро сохнут на бледном лице. Когда Хийори вошёл в него наполовину, шумно выдохнув, Шин стиснул зубы, не издав ни единого звука. Спустя буквально секунду его застала паника — и не без причины, ведь Хийори едва ли устраивала такая реакция. Он вошёл до конца; отбив зубами такт, Тсукими проскулил, и слезы новым потоком полились из его серых глаз. Соу наконец стало весело. Он двигал бёдрами невпопад, ничуть не нежно, наоборот — стараясь как можно больнее впиться в него, следуя какому-то невыносимому ритму, из-за которого Тсукими терялся в рыданиях, и стонущая резь в ноге уже не так сильно его тревожила, заменяемая разбитыми внутренностями. Он боялся признаться себе, что не хочет сбегать; не мог понять, почему к невероятной боли снизу примешивается знойная, отвратительно-вульгарная возбужденность, и подумал, порви его Хийори, и он сказал бы, что заслужил всего этого. Он и сейчас так считал — ведь Тсукими должен быть здесь, под ним, таким ничтожным, телесным и потным, живым трупом, любимой занимательной игрушкой. В нём самом не было помимо этой мысли ничего: ни смысла, ни желаний, ни интереса. Особенно теперь, когда его заполняет лишь член Соу, он бесконечно пуст — смысл его жизни определён лишь степенью болезненности. Легче пропасть на месте.       — Тсукими, — парень отрывисто шептал, — послушай, — его голос иногда прерывался смешком. — Скажи, каково это?       — Ч-что? –на выдохе его «что?» звучало скорее как новый стон, вымученный и заплаканный.       — Каково, когда тебя в кишки трахают? — он по-детски засмеялся, чуть ли не задыхаясь сам, и оторвался от его шеи, смотря тому в глаза.       Шин уставился на него слепо, поджав ноги ещё выше, и ему стало совсем дурно от этих отвратительно зелёных глаз. Сегодня они были такие мутные, как у кукол — возможно, из-за ужасной жары. Если долго в них всматриваться, то можно постараться забыться — и Тсукими считал секунды до того, как всё это прекратится, глядя в них. По крайней мере, Хийори никогда не отводил от него глаз, и сейчас между ними не ощущалось никакого напряжения — только веки Шина болезно поблескивали, когда он жмурился, и крупные капли слёз скатывались с его пушистых ресниц. Хийори хотелось ударить его такое милое, милое, милое лицо — он насилу сдерживался, чтобы не поднять руки́.       — Сегодня тошнотворно жарко, — он еле двигал губами.       Шин задрожал. Нелепый разговор — и сейчас? Не легче ли просто выжать Тсукими наконец, как пользованную тряпку, и оставить в покое? Он сжался, и Хийори зашипел:       — Надо же было тебе так умудриться упасть, — он промямлил. — Ты бедовый, Шин. И глупый, тоже!       Тсукими плохо соображал, и слова Хийори бледными картинками впивались ему в голову. Он слабо проскулил что-то невнятное, и громко вскрикнул, стараясь посильнее уцепиться за рубашку Соу, когда тот с новой силой вошёл в него, и кровь полилась из его внутренностей. Хийори тихо расхохотался, не прекращая толчки ни на секунду, очевидно добившись своей негласной цели; Тсукими замер в ужасе, всецело отдавшись непереносимой боли где-то внутри, внизу, посередине — всюду сразу –, и желание пропасть, умереть и исчезнуть слились в одно целое мгновенно. Ноги схватили слабые судороги; он стал способен лишь имитировать дыхание.       — Больно же, да?       Хийори щурится, приоткрывая рот, на пике того, чтобы кончить. Тсукими поморщился в ответ; его член стоял слабо, и он вполовину осознанно обхватил его тонкими пальцами, понимая, что на него уже вряд ли обратят какое-то внимание. Ожидаемо. Он терпит последние толчки Соу, который едва держится, чтобы не упасть на Тсукими — похоже, лишь жара ему совершенно не подвластна. Приходится прикусить губу, дабы не позволить Хийори услышать хоть какие-то крики; когда изнутри его наполнило семя, смешавшееся с собственной кровью, трудно было не вскрикнуть, надрываясь от боли.       Солнце безжалостно. Оно обжигает и без того раненую кожу, своими горячими руками проходясь по плечам, шее, щекам; целует в макушку, в уголки губ. Хийори сцепил руки за спиной Шина, обеими ладонями касаясь его хребта, и проводил пальцами по позвонкам, игриво задевая ссадины. Его грудь тяжело опадала на груди Тсукими, пока тот переводил дыхание; он молчал, боясь пошевелиться с места, дабы не спровоцировать сильную боль, и это молчание злило юношу. Хийори очень хотелось выдавить из него хоть словечко — не зря же он затевал такую жестокую шутку? И без того знает, что не зря. Каждое яркое выражение лица отпечатывалось в памяти, как ценнейшее из возможных. А Соу любил их все.       — Шин? — он приподнял голову, глядя на парня. Тсукими смотрел в никуда; лицо его было болезненно напугано.       — Что?       — Ты тут всё запачкал. Кровью, — он улыбнулся.       Тсукими выдохнул, и его руки опустились на плечи Соу; подрагивающими голыми ногами он чуть приобнял его, мгновенно пожалев об этом, покуда боль никуда не девалась. Но он знал наверняка — сегодня ночью он вряд ли уснёт. У него в голове полно мыслей, и все они истеричные, полные ненависти, нагретые надменным солнцем.       — И что? — он поджал губы.       — Да ничего. Знаешь, что от крови трава зеленеет? — Шин не мог сказать, злая это шутка, или нет.       Шин вообще ничего не мог сказать. Парень опустил голову, посмотрев тому в глаза. В смешливые, радостные глаза. Так тяжело переживать весь спектр чувств сразу. И всё же он был на грани того, чтобы вновь разрыдаться; всё беспечное и наивное внутри, что он так лелеял, сейчас разбивалось об эти жестокие мутные склеры.