По струнам моей души

      Сегодня Папирус отсутствовал на своем посту, как и прошлые несколько дней. Сегодня по Сноудину нервными неровными подергиваниями по жёстким струнам проходила музыка, как и прошлые несколько дней. Словно ветер проносил эти звуки по каждому дому, оставляя их в душе каждого монстра. Одно и то же резкое движение по струнам, будто оттачивание нужного звука. Это музыка звучала из часа в час, прекращаясь лишь ненадолго и затем снова возобновляясь. — Санс, как ты можешь спать, пока по улицам звучит такая жуть? — Искренне удивлялся выпивший монстр, смотря на сонного скелета.       Папирус учился играть на гитаре с самого ее получения. Это произошло несколько дней назад, но для кого-то будто век. Как начало самого страшного кошмара, до конца которого придется отсчитывать часы, минуты и секунды. Конечно, никто бы не посмел высказаться прямо по поводу столь ужасных звуков, доносившихся из дома скелетов, никто не хотел задевать Папируса. Кто-то мог пожаловаться самой Андайн, как той, кто держала весь город в чистоте и безопасности, но толку от этого не было, так как девушка сама же и подарила ему эту гитару, найдя в куче в мусора музыкальный инструмент.       Санс сидел за барной стойкой, прилипнув лицом к поверхности. Он правда спал уже битый час, пока за окнами раздавались громкие звуки бьющихся о костяшки пальцев струн. Все в немой тревоге ожидали, когда это дело надоест Папирусу. Ему быстро надоедало то, что не получалось с первых пяти раз, однако этот момент словно крутился на пластинке, проигрывая одно и то же каждый день.       Внезапно музыка, коей назвать эту какофонию звуков было достаточно сложно, прекратилась. Услышав с непривычки надоедливый звон в ушах, все находившиеся в баре монстры замерли. Долгожданная тишина…       …Длилась недолго. — Эй, Санс? — Папирус стоял на улице, держа в руках эту ненавистную всему городу гитару. — Санс, опять ты в баре?       Санс не отзывался, предпочитая отсидеться в тихих снах. Некоторые монстры в шутку говорили, что будь у него кожа, синяки под глазами бы точно не обошли его стороной. Судя по виду старшего скелета, в последнее время сна ему явно не хватало.       Конечно, Папирус, следуя своим принципам, не зашел бы в бар, скорее остался у порога, но отчаявшиеся монстры, испугавшись за свои хрупкие души, которые могли в одночасье разбиться от столь ужасного исполнения, буквально на руках вынесли спящего скелета на улицу. — О, Санс, вот и ты, — радостно смотря на не понимающего, где оказался, брата, Папирус потащил его домой, — я выучил целый аккорд! И придумал песню, — он задумчиво посмотрел на гитару, — правда, там пока пару слов, с рифмой возникла проблема.       К концу их маленькой прогулки Санс окончательно проснулся, не подавая виду, что следующий шаг для него мог окончиться падением и ещё одним сном.       Все то время, пока Папирус отбивал по струнам гитары, Санс находился дома. Первый день вытерпеть было сложно. Другой день они вместе прогуливались по Сноудину, к наблюдательным пунктам и чтобы проверить головоломки. Все это время, даже не смотря на дорогу, Папирус не прекращал усердно учить неизвестно откуда взятое движение. Он называл их аккордами. Санс постоянно переспрашивал о том, что он делает, получая недовольный взгляд. — Если бы ты не был таким ленивым, то давно бы смог сыграть что-нибудь. — Не, я не такой крутой как ты, Папс, — подмигивая, отвечал Санс.       Следующий день, когда Папирус был точно убежден, что свободен на целый день, он вновь отыгрывал тяжёлые, незвучащие движения. С его лица не сползала улыбка уверенности, что в конце он добьется идеального звучания, идеального результата.       Сев с братом на диван, Папирус неуверенно взял в руки гитару, будто позабыв о том, как вообще ее держать. Он выпрямился, проводя костяшками по струнам. Те издавали неровные, грязные звуки. Санс усмехнулся, приготовившись слушать. — Кхм-кхм, — прочистив горло, Папирус приготовился.       Конечно, находясь в городе или чаще всего дома, Санс был подвергнут этому музыкальному насилию ближе всех остальных монстров. Не сказать, что пение брата или его попытки добиться идеального звучания выученного аккорда доставляли ему удовольствие, но нет ничего лучше, чем смотреть на этот взгляд, полный мотивации и упорства к новому хобби. Пускай смотреть на него, будучи в состоянии заснуть на долгие недели вперед и не слышать ничего вокруг, кроме его голоса. Как давно это началось, Санс не знал. Именно это изматывало. Ходить по комнате, наворачивая круг за кругом в раздумьях, почему разум не давал мыслить ясно. — Я решил посвятить свою первую песню тебе, — застенчиво улыбнувшись, Папирус отвел взгляд в сторону.       Зажав две струны, другой рукой он провел по всем, внимательно наблюдая за своими движениями. Рука плавно спустилась вниз и резко поднялась по струнам вверх. В его глазницах царило сомнение и даже некоторое предвкушение от реакции Санса. Повторив то же движение, он посмотрел на брата. Санс молча кивнул, улыбаясь.       Папирус набрал воздуха, повторяя движения. Гитара издавала жалобные звуки будто скрежета когтей о поверхность. Проиграв немного, он переместил пальцы на другие струны, отбивая всё то же движение. — В мире есть две вещи, что люблю я, — начал довольно позитивно и спокойно младший скелет.       Его звонкий голос на фоне глухой гитары совсем не звучал, хотя чтобы исправить это не требовалось ничего сложного. Папирус пропел это ещё раз, будто с повтором тут же найдется рифма, но она предательски застряла меж струн, как и все живое в этот момент. Санс в полном непонимании продолжал смотреть на это, все большее загоняя Папируса в краску неловкости. — Ну, это все, что я придумал, — более грустно произнес он, опустив взгляд на гитару. — Бро, верь в себя, — ободряюще похлопав по его плечу, Санс сонно посмотрел наверх. — Может, — Папирус с надеждой посмотрел в его глазницы, — ты поможешь мне? Ты же на тромбоне играешь! — Папс, я не играю, а издаю случайные звуки, достающие всех вокруг, — помотал головой Санс, — забыл?       Папирус с недоверием посмотрел на брата, словно таким образом старший просто пытался объяснить свое нежелание взять в руки музыкальный инструмент. Папирус помнил, он слышал, как звучал в его руках тромбон легко и мелодично. Как он протягивал лёгкую мелодию, превращая ее в искусство, которое он мог слушать часами. У него эти короткие мелодии звучали красиво, не то что на гитаре. И каждый раз это воспоминание создавало в голове вопрос. Была ли проблема в гитаре или в самом Папирусе?       Эта ночь для многих казалась Раем. Ночной тишиной, сквозь которую можно было услышать водопад вдалеке или всплески воды на реке за окном. Внезапно, в один вечер все прекратилось, и вместо сна каждый вслушивался в еле уловимые, знакомые звуки, боясь даже думать о том, что вскоре снова заиграет ненавистная мелодия.       Не менее радостный Санс вышел из своей комнаты, сначала даже не осознавая, что попытки Папируса сыграть на гитаре чистую мелодию прекратились, а он наконец смог выспаться. Бродя по дому в ещё сонном состоянии, он думал о том, почему этот звук казался ему настолько странным. Почему доносящиеся до сознания звуки слышались столь глухими, грязными, непонятными.       Папирус, поникнув, сидел на диване, словно с того момента, как старший скелет ушел в свою комнату, он даже не сдвинулся с места. Чистая, будто приобретенная на днях из музыкального магазина, гитара небрежно уместилась возле дивана. Казалось, что хватало легкого дуновения ветра, чтобы она упала. На фоне играла музыкальная передача Меттатона, где его же копии угадывали трехсекундные мелодии его же песен. — Как дела, бро? — Невзначай спросил Санс, подсаживаясь к нему.       Папирус зомбировано смотрел на него, словно не понимал вопроса. В этот раз казалось, что именно он не спал несколько ночей подряд и не осознавал всего, что происходило вокруг него. Санс аккуратно коснулся его, переспрашивая. Но вместо ответа младший скелет лишь закрыл лицо руками, готовый расплакаться. — У меня не получается! Я не понимаю, я ничего не понимаю, — бормотал скелет, всхлипывая.       Старший скелет улыбнулся, взяв гитару в руки. Это не ускользнуло от взгляда Папируса, который доселе считал, что из-за своего нежелания или лени Санс и близко не стоял с музыкой. Он никогда не видел, чтобы брат брал в руки что-либо, помимо тромбона. В конец рассеяв все сомнения, он решил, что те красивые мелодии были лишь случайностью. — Ты не задумывался о том, почему так плохо звучат струны? — Для показательности Санс коснулся пальцем первой струны, раздавшейся глухим, низким звуком. — Ну, я думал, что, может, держу как-то не так, — с внимательностью и одновременно с ней непониманием он наблюдал за тем, как Санс, поочередно сменяя положение пальцев на ладах гитары, касался струн, вслушиваясь в их звучание, — ч-что ты делаешь? — Настраиваю ее. — Что?! — Что?       Папирус наполнил свои несуществующие легкие воздухом, громко выдохнув. — Санс, ты серьезно? Все это время ты слушал, как я играю и ни разу даже не намекнул, что что-то не так?! — От прежней грусти и след пропал, уступив место отчаянной злости. — Бро, делал бы ты перерывы подольше, позволяя всем познать такую крутую штуку, как сон, — Санс на мгновение остановился, еще пару секунд слушая то, как звучит струна, а затем прокрутил у самого верха гитары ту штуку, названия которой Папирус даже не знал, — весь город бы помог тебе без желания выкинуть ее за пределы барьера. — Что? — Осознание в глазницах младшего выглядело весьма забавным. — Неужели… неужели я мешал?       Санс остановился, смотря на него с глупым сожалением того, что сказал. Ни в коем случае не хотелось его задеть, однако извиваться было уже поздно. Вместо ответа он закрутил последнюю струну, поочередно слушая то, как каждая звучит. — Где ты этому научился? — Не унимался Папирус, все еще не понимая, каким образом он настраивал все эти струны. — Секрет, — улыбнувшись, он отдал ему музыкальный инструмент, — сейчас все нормально. Попробуй.       Папирус неуверенно провел рукой по струнам, зажав единственный известный ему аккорд. В этот раз звучание совсем рознилось с тем, что прежде он играл. Звук был чистым, струны легко отдавались пальцам, превращаясь в непривычную для ушей музыку. Младший скелет воспылал энтузиазмом, более увереннее повторив тот же аккорд. — Вау! — Не веря в происходящее, Папирус все еще неидеально ровно наигрывал легкую мелодию. — Но, — вдруг он остановился, озираясь по сторонам, — раз уж я мешаю другим, то, может, мне лучше прекратить? Тем более, раз уж ты из-за меня… — Папс, в этом мире нет ничего лучше моих шуток, — огоньки глазниц скелета устремились на младшего, — и твоей музыки. Поэтому не останавливайся.       Его слова придали Папирусу мотивации закончить начатое, и с неловкой улыбкой он продолжил. В этот раз ветер проводил по городу короткие мелодии влюбленного гитариста с частыми перерывами на готовку, уборку и хождение по наблюдательным постам. Папирус пел не так громко, словно боялся того смысла, что вкладывал в строчки песен. Лежащий рядом листок со словами был измазан чернилами от постоянных перечеркиваний.       Санс лениво болтался на берегу реки, изредка улавливая, как красиво и поэтично Папирус протягивал слова под аккорды гитары. Душа ликовала, стоило услышать его голос издалека. В мечтах о том, что однажды он услышит эту песню полностью, какой бы неидеальной она ни была, он проводил остаток дня. Иногда он представлял, как они могли бы сыграть дуэтом. Петь в унисон одни слова. В суете, что проводил этот город каждый день, их песня могла стать той, что замедляла время для каждого, погружая в мир, где сбывались все желания. Как сейчас Папирус произносил строчки песни, погружая Санса в мир, где сбывалась его мечта.       Быстро и незаметно сменялись дни и ночи. Санс предпочел не мешать брату, встречаясь с ним как можно реже, чтобы ненароком не сбить вдохновение. Заодно это помогало и ему собраться со своими мыслями, наконец привести в порядок и разобраться в том, что он ощущал. Как странно и непривычно было думать о том, что сложившийся в чертогах разума порядок в миг рушился, стоило ему пройти мимо занятого Папируса. Тот даже не замечал его, полностью увлеченный своим делом, что позволяло остановиться рядом и смотреть. Ощущать, как переливается оттенками синего душа с каждым вдохом, как быстро и ритмично она пульсирует, прерывая дыхание.       В этот раз он незаметной тенью проходил мимо сидящего Папируса за новым листком с аккуратно написанными на нем словами. Он выглядел задумчивым и настолько серьезным, будто ему поручили написать официальный гимн королевства. Мысли о том, что он настолько увлечен песней, посвященной Сансу, обдавали душу жаром, заставляя плотнее укутываться в куртку, будто Папирус мог заметить, что вот-вот она выскочит за пределы ребер. — О, Санс, — прежде чем старший скелет успел в один миг раствориться в воздухе, перемещаясь в любое другое место, Папирус повернулся к нему, смотря уже не так живо и энергично, как в тот раз, когда впервые начал играть на настроенном музыкальном инструменте. — Ты занят? Я как раз собирался уходить, — Санс прошел мимо него, успев сделать лишь пару шагов, как брат схватил его за запястье. — Подожди. — Что? С гитарой помочь? — Нет, точнее, да… стой, — Папирус с презрением посмотрел на него, — что ты еще знаешь? Я никогда не видел, чтобы ты брал в руки что-нибудь помимо твоего тромбона. — Ну, знаю немного, — Санс развел руками, улыбаясь, — достаточно, чтобы помочь тебе.       Папирус молчал, пока старший высчитывал секунды в ожидании ответа, которого так и не дождался. Сквозь приоткрытую дверь в дом ворвался порыв ветра, заставив обоих скелетов неосознанно посмотреть в сторону выхода. Папирус махнул рукой, снова отвлекаясь на гитару. — Не забудь закрыть ее, когда уйдешь, — вновь перечеркивая строчки на бумаге, сказал Папирус.       Сегодня Сноудин покрывала метель, жестокая и долгая. Невзирая на нее, Санс медленно брел по дороге, иногда смотря, как в теплых окнах, отдававших приятным светом уютного семейного очага, виднелись силуэты монстров. Дети или взрослые, занятые своими делами в этот непогодный день. Кто-то плакал, кто-то радовался и кричал. В этот раз Папируса не было слышно, возможно, он не пел и не играл, занятый другими делами.       Обычно в подобную погоду многие оставались дома, ведь резкие порывы ветра и встреча лицом к лицу с леденящим душу снегом мало кому могли понравиться. Но кто-то мог стоять на улице, любуясь, как медленно замерзает река, чтобы вновь, пробив толстые глыбы льда на поверхности, завестись течением, ведущим все точно вперед без сбавления скорости.       Роясь в мыслях и отчасти душевных муках от непонимания того, что происходило внутри, скелет не особо хотел с кем-то общаться, однако, возможно, сейчас беседа была бы к месту? — Сегодня метель затмила всю красоту мелодий о любви, — монстр сидел на берегу реки. — Приятель, не против, если подсяду? — Не дожидаясь ответа, Санс сел рядом. — Когда-нибудь расцветет сирень и здесь, — продолжал неизвестный ему монстр. Он смотрел в неопределенную точку, словно просто вперед, на другой берег реки, позволяя осматривать его лишь в профиль. — Не, сирени здесь точно никогда не будет, — Санс прилег на землю, заведя руки за голову. — Песни того скелета уже посадили кусты сирени в моем сердце, — мечтательно протянул монстр. — Папирус? — Обратив на него внимание, Санс улыбнулся. — Да, это он умеет. — Когда-нибудь в это холодное место придет весна, — монстр встал, смотря в воду, — ну а мне пора идти. Тра-ла-ла.       Он спрыгнул прямо в воду, заставив Санса нехотя подняться, дабы увидеть, куда этот странный монстр попал. Прямо под ним оказалась лодка, на которой он и уплыл по быстрому течению.       Метель с каждым часом только усиливалась. Хоть Санс не чувствовал холода, все же нахождение дома было более комфортным, нежели бессмысленные хождения по Сноудину. Да и послушать славное пение Папируса вместо завываний ветра было бы славно. Он медленно подходил к дому, все еще не слыша ни струн гитары, ни его голоса.       Только на пороге можно было услышать, как совсем тихо говорил Папирус. Именно говорил, а не пел. Санс тихо открыл дверь, и даже ветер, словно не желающий мешать, в одно мгновение затих. Кажется, Папирус сидел в своей комнате и болтал по телефону с Андайн. Он говорил быстро, практически без остановок, лишь изредка прерываясь на громкое дыхание. Дверь в его комнату была закрыта, а гитара все так же стояла возле дивана. — Может, я вообще зря это сказал? — Услышать брата удалось не с первой попытки. — Это такая ответственность! Я пообещал, я ведь пообещал, что напишу для него свою первую песню, но… но я не могу! — Он прервался на несколько секунд, видимо, слушая подругу. — Я пытаюсь вложить в эти строчки всю свою любовь к Сансу, — старший скелет замер, прислушиваясь еще четче, неосознанно подходя к его комнате шаг за шагом, — и все эти слова… они какие-то другие. Не те, Андайн, совершенно, не те.       Словно назло, на кухне заскулила ворвавшаяся не пойми как собака, прервав разговор Папируса. Нужно было срочно ретироваться, и Санс не придумал, как лучше, нежели за дверь и снова войти. Под отчаянные вопли Надоедливый Пес сбежал, оставив младшего скелета в поисках. — Че как, бро? — Показывая свой актерский уровень на все сто, Санс зашел в дом, как и в первый раз. — Ты только вернулся? — Младший обеспокоенно посмотрел на него. — Там же такая метель, Санс! — Ничего особенного, — Санс провел рукой по куртке, смахивая с себя только что принесенный снег, которым его замело за считанные секунды. Папирус бросил недовольный взгляд на оставленные на полу лужи, но все же промолчал, вернувшись к гитаре, — как твоя песня?       Именно этого вопроса хватало, чтобы младший снова заговорил так же волнительно, как пытался объяснить Андайн свои чувства несколько минут назад. Он бы спел придуманные за это время строчки с привычным ему энтузиазмом, если бы был уверен в том, правда ли именно это он хотел сказать Сансу. Сейчас он молчал, приложив гитару к ребрам. — Ну, эм, не очень, — с дрожью сказал Папирус, — вдохновения что-то нет.       Выключился телевизор, устремив внимание младшего скелета на поиски пульта. Но не успел он встать, как Санс быстро и незаметно сел к нему на колени, взяв гитару. — Ты чего? — Я бы мог вдохновить тебя, — одной рукой он придерживал гриф гитары, а другой нежно взялся за руку Папируса, — это не так сложно. Я буду зажимать аккорды, а ты… — Он провел его рукой по струнам, прислушиваясь, как звучит издаваемая музыка. Папирус внимательно следил за этим движением, заучивая ритм. — Просто делай вот так. Это не сложно, да, Папс?       Скелет кивнул, неуверенно повторяя движение вверх-вниз по всем струнам, пока Санс поочередно зажимал аккорды, вслушиваясь в музыку. Не хотелось думать о том, откуда он знал, как играть, хоть это удивляло. Легкая, в какой-то степени робкая музыка этих струн пленяла своей умиротворенностью, заставляя душу пульсировать ей в такт.       В какой-то момент хотелось просто закрыть глаза, утопая в этой музыке. Папирус улыбался, понимая, что именно этого он добивался, именно этого желал на протяжении всех бесчисленных попыток проиграть нечто спокойное, нечто вдохновляющее. И все же этой музыке чего-то не хватало.       В голове проскользнула мысль, что именно голос Санса мог полностью закончить ее. И ведь правда, Санс никогда не пел, никогда не протягивал слова, хотя его глубокий бархатистый голос мог исполнять чарующие баллады и лирические песни, позволяя, даже не вслушиваясь в слова, понимать их смысл. В какой-то момент он отчаянно захотел услышать, как старший брат поет под эту музыку. Любые, несвязанные друг с другом, слова, лишь бы услышать. — Пожалуйста, будь моим, — томно сказал Санс, опустив голову. Папирус озадаченно посмотрел на него, не прекращая проводить рукой по струнам, — пожалуйста, будь моим смыслом.       Душа забилась в быстром ритме, как только Папирус вслушался, не спуская с него внимательных глаз. Санс не смотрел на него, продолжая петь таким голосом, каким Папирус представлял его. Глубокий и ровный, нежный бархат на фоне негромкой, дополняющей музыки. — Мы одни на целой, — младший скелет чувствовал, как вздымались его ребра, делая совсем тихий, короткий вдох перед тем, как на выдохе протянуть, — земле, — и, со вдохом продолжал тянуть более приглушенно, ласково переходя на полушепот, — в самом сердце моих картин.       Папирус обращал внимание на все, жадно хватаясь за детали, которые улавливал в его голосе. Как редко он вдыхал, как заострял внимание на одной букве, незаметно переходя на следующий слог. — Целый мир придуман, — он улыбался, даже не смотря на струны, что зажимал, — целый мир придуманных истин, — Папирус взял его свободную руку, переплетая пальцы. Делая тихий вдох, Санс устремил свой взгляд на него, продолжая немного громче, — я нуждаюсь в твоем тепле, — и вновь тихо, но внушительно ровно на одном дыхании он продолжил, выделяя каждое слово, — и я хочу быть смыслом твоим…       И затем он замолчал, позволяя обоим прослушать последние секунды музыки перед тем, как они ровно закончили в одно мгновение. Санс, не отпуская его руку, убрал свою с гитары, позволяя Папирусу сверлить себя неопределенным для него взглядом. В нем играли огоньки любви и непонимания. Новые ощущения не казались такими резкими, они нежно обволакивали его, позволяя успокоиться и ласково смотреть на скелета, чувствуя тепло изнутри и снаружи. — Как-то так, — с улыбкой произнес скелет.       Папирус молча убрал гитару в сторону, прижав Санса к себе. Эти чувства были похожи на объятия, хотя они оба знали, что они ощущались куда сильнее. Санс ощущал на себе подобие мурашек, каждою костью чувствуя теплое тело Папируса, который сквозь одежду медленно поглаживал каждый его позвонок, спускаясь все ниже, до самого копчика, а затем поднимаясь. — Пожалуйста, — первым отозвался младший скелет, — скажи, что это признание. — Что, если не оно? — Мечтательно протянул Санс, обнимая брата в ответ. — Я-я… должен что-нибудь сказать, — волнительно произнес Папирус. — Не волнуйся, бро. Для начала, мы можем спеть эту песню вместе.       Огоньки в глазницах младшего вновь заиграли живым энтузиазмом. — Да! Но, — он отстранился, смотря на брата, — я ведь не умею. Так, как делаешь ты… мне далеко до твоего уровня. — Оу, да тут ничего сложного, я же говорил, — Санс подмигнул и опустил голову, прижимаясь к медленно вздымающимся ребрам Папируса, — я научу.       Конечно, по отдельности братья пели замечательно, но дуэтом каждая песня приобретала собственный смысл, наполненный истинной, чистой и невинной любовью, погружая весь Сноудин в нотки романтики, скрепляя самые хрупкие союзы. Погружая в беспробудный сон, о котором никто не думал, но внутренне так желал.