заставь меня почувствовать

Под конец июля Намджун с головой окунает его в свой проект — без продыху и куска воздуха, знакомя с какими-то молодыми и не очень людьми. Фотографы, музыканты, художники, модели и другие. Человек было немного, так как многие в себе совмещали разное: и жнец, и на дуде игрец. За автоматическими стеклянными дверьми здания, где находится намджуновский офис, беснуется гроза. Ливень дробью отбивает все поверхности, пытается затесаться в каждую прореху, чтобы не обделить вниманием ни одну сухую макушку или участок. Раскрытые зонты в рядок стоят у входов в другие офисы или в самих помещениях. Раскрытые зонты в рядок лавируют в потоке незнакомцев — за стенами. Чонгук пьет теплое молоко, не чувствуя вкуса. В плейлисте — Only a Shadow группы The Cleaners From Venus из альбома 1982 года. Юнги ее не обожал, но временами включал ему, вставляя в телефон разделитель для наушников, чтобы они могли слушать оба. Напевал параллельно, правда Чонгук обычно не слышал миновский голос за вокалистом. Лишь движения рта и тепло тела, прижатого справа — то были холодные сентябрьские вечера, когда никто из них еще не таскал куртку или пальто. Губы очерчивают знакомое «Only a shadow, only a shadow, only a shadow. But she looks like you». И так несколько раз по кругу. И еще раз. И еще, пока перед глазами не встает пелена. Слова, как никогда, в точку. Слова, как никогда, прямо в душу. Всего лишь тень, но так на тебя похожа. Тень, которая, может, даже и ты, но все еще тень. Ты тень и ты вроде бы есть, пока я существую. Пока я здесь, другие знают, что ты — моя, а не затесалась из ниоткуда. Я носитель информации о тебе. Когда меня не станет, не будет и тени. Без тебя не будет и меня. Может ли человек существовать без тени? Если может, то только там, где всегда царит мрак? Только там, где никогда не возникнет и фотона? Вокруг — полно света. Тени моей — нет. А существую ли я в таком случае? Если свет для меня — и есть тьма? На стол капают слезы. Одна. Две. В носу колет, а ребра растаскивает в разные стороны от боли — и вновь Чонгук чувствует себя живым. Загипнотизированный, он смотрит в белый цилиндр остатков молока в прозрачном стакане. Телефон скользит во влажных руках. Чонгуку так часто снятся старые встречи с Юнги, что уже вызывают не сладостную боль и ностальгию, а глухое раздражение — сколько можно же, ну. Сколько жизни из него выскоблит? Как долго будет тащить лицом по асфальту? Никто не называет свою цену, предпочитая ее набивать и замалчивать, хотя Чонгук никогда не отказывался платить. Чонгук периодически замечает краем глаза приходящих и уходящих людей. Они похожи на тех, что участвуют в затее. Он не запоминал. Он все равно не хочет помнить ничего, кроме хриплого и раскатистого «Гук-а», которое еще никому не удавалось повторить так же хорошо, как. Человеку, в существовании которого он не уверен. Одно другому противоречит: нет ни одного человека, который бы общался с Мин Юнги, но Чонгук знает то, с чем никогда бы не столкнулся в жизни, а оно — реально. Дело ли в потаенных возможностях мозга? Хранит ли он на самом деле все сто процентов существующей в мировом пространстве информации? И если ответ положительный, то значит, что сервер Чонгука — сбоит? Кто-то иголкой пробил этот накачанный инфо-газом шар так, чтобы он не лопнул, задевая ошметками всех и каждого, а немного сдувался, выцеживая сведения. И, наверное, самое главное… Почему на коже, на его, чоновской, коже, оставались гематомы от сильной хватки или засосов? Хранилась память про Юнги. Видимая. Настоящая. Он знает, что если расскажет, то никто ему не объяснит. Хосок пару раз отпускал шутки по поводу интрижек. Но Чонгук — однолюб. Ему до Юнги особо никто и не нравился. Так, чтобы прямо сильно и долго. Так, чтобы запомнилось. Выжглось. Чонгук, наверное, слишком долго и слишком тихо сидит с траурным и покрасневшим лицом. Кто-то из снующих интересуется, что у него случилось. Не в единичном количестве. Он тупо выкатывает глаза на спрашивающих и отрицательно мотает головой каждому. — Ничего. В самом деле — ничего. Ничего не случилось. Не случается. Было раньше, но то — раньше. А глаза мокрые, потому что, ну, а хрен его знает. Молоком подавился недавно, вот только прокашлялся. Чонгук что-то для Намджуна рисует, что-то прямиком из глубины души, чему нет названия или общепринятого вида, хотя похоже на мазню пятилетки, но с профессиональным образованием — без глупостей и тупых ошибок. Пока только скетч, может поэтому без глупостей и ошибок. А может, глупости и ошибки эти — для жизни. Не для холста или стен. Он неаккуратно вырывает наушники из ушей. Ропот голосов. Приглушенные и плоские механические звуки из капелек, которые он только что вытянул из ушных раковин. Не чувствует тела снова — отпивает молока. Еще раз — девиз. Еще, пока не кончается. — Рисуешь ты конечно отстойно, хен. — Побольше уважения к старшим, — Юнги, измазанный в краске, исподлобья жжет дыру в черепе, — поменьше иронии в голосе, Чонгук. Они торчат в мастерской, отделанной под гараж. Точнее гараж — под мастерскую. Мысли в голове глупые и ватные. Часов девять вечера или около; трудно цепляться за время, когда ты — самый счастливый человек на земле по одной из дурацких причин на свете: дорогой человек куксится, обзывается и смешит своими колкостями непрерывно. Дорогой человек живет, реагирует, взаимодействует. С другими — никогда, и только с тобой, как будто бы. — Ого, это что, запах дедовщины? — Чонгук шумно и часто напоказ втягивает воздух носом, внюхиваясь в аромат угнетения. Пахнет только красками. — Слышь, блядь, учитель года, завали варежку и покажи мне, сука, как кувшины рисовать или говорящие головы, — Чонгук неожиданно сыпется на этой реплике и смеется, придерживаясь руками за спинку стула, поперек которого сел, обхватывая ногами по бокам. — Мы ж тут для этого собрались, а не просто пива загасить, правда? — насмешливо интересуется Мин, скрещивая перепачканные в краске руки, и голову к правому плечу по-птичьи так склоняет. Видит, что Чон и без алкоголя гасится нормально, и однобоко улыбается, по-доброму совсем. Загляденье. — Ну и чего тебе вообще взбрела эта затея в голову? — бормочет себе под нос, перебирая кисти, разбросанные по старому столу. — Я ж даже хуй красиво не нарисую, не то что вазу. А я в рисовании хуев практикуюсь с малолетства, между прочим. И есть что-то такое, что провоцирует ляпнуть нелепость. Такую глупую и смущающую, а ведь они просто друзья — такое в норме у друзей. Ну, всякие провокационно-гейские вопросы. Они ведь действительно общаются дружески. Точнее, Чонгук для Юнги — кореш, свой в доску. А Юнги… — Даже с натуры не срисуешь? И глаза прикрывает на мгновение рефлекторно, но тут же заставляет себя открыть: он что, ребенок? Где его уверенность прячется? По каким углам? Мин изумленно вскидывает брови на секунду, а затем ухмыляется так хитро и противно, как умеет только он. Чонгук поджимает живот к позвоночнику от трепета и ожидания дальнейшей реакции. Слово — шаг в пропасть. Как глянет, что скажет Юнги и собьется ли, выдаст ли свое волнение Чон? Юнги пялится сверху вниз, и — господи боже — как же хорошо, что Чонгук сидит. — Может получиться, только если очень долго и близко рассматривать, — ехидничает так, что кровь в жилах стынет. Медлит перед тем, как установить зрительный контакт и дополнить: — А что, есть на примете подопытный с вечно стоящим членом? На другие варианты я не согласен. И хмыкает так еще — Чонгук аж краснеет до корней волос наверняка. Юнги скорее всего думает, что это потому что Чон — ходячая невинность, не знающая, что такое онанизм; а Чонгук знает, что это — следы стыда из-за слишком бурной фантазии. Чонгук понимает, что это — блядская провокация для его психики. «На другие варианты я не согласен» звенит в голове. И тембр такой, что Чонгук скоро станет тем-самым-вариантом. Он испускает тихий судорожный выдох, боясь быть услышанным. Стоп- «Боясь быть услышанным. Боясь. Быть. Услышанным». Он бы зарычал от бессилия, но только крепче сжимает спинку стула до белеющих костяшек. Дыхательную гимнастику, Чонгук, никто вроде не запрещал. — Да, наверное зря я это, — тугая попытка перевести тему, голос скачет из одной октавы в другую, — лучше тебе продолжать играть свою музыку. — И чтобы точно не оставалось сомнений, что Чонгук — невинность ходячая: — Мерзости рассказываешь, Юнги-хен. Юнги продолжает ухмыляться. Молча. Чонгук взвинчен до предела, хотя пытается казаться спокойным. Но, кажется, Мин его как орешек расколол. Юнги продолжает ухмыляться. Молча. И лучше бы, блядь, сказал уже что-нибудь колкое или смущающее. Раздражает Чонгука его беспомощность. Раздражает Чонгука его беспомощность. Бесит. До ручки доводит. Чонгук злостно вырывает страницу с самим по себе нарисовавшимся человеком. Он так разбит. Измучен. Вымотан. «Когда ты захочешь понять, что люди вокруг отстой — звони», — так ему однажды высокомерно заявил Юнги, когда они едва-едва начали общаться после того, как Чонгуку сообщили о смерти отца, который, жаль, раньше не умер. Непонятно почему — ему да еще зачем — про отца, жизнь и музыку, которая никогда не станет полностью его. Потому ли, что менее близким людям проще открываться? «Когда ты захочешь понять, что люди вокруг отстой — звони». Если бы Чонгук хоть на миг вспомнил что-то большее, чем код их страны. Если бы хоть на мгновение. Не для того, чтобы понять про людей. Про людей ему и так ясно. Про жизнь. Он просто хочет услышать человека, который ему снится кучу лет. Наушники возвращаются на прежнее место. Столешница прохладная — дрожь идет по позвоночнику. Он жив. Он существует. Древесина похожа на выложенные в рядок медовые кровеносные сосуды. Темные пятна спиленных сучьев. Он невольно вспоминает мем с собакой и легко улыбается сквозь печаль, вшитую в его кожу. Печаль, что кожу эту все же заменяет начисто, наверное. Он не спал двое суток — не мог. Почему-то казалось, что если он притворится, то Хосок будет меньше переживать. Чонгук таращится на солнце прямо, не отводя глаз. Он так даже на Юнги посмотреть не может, а на солнце, что висит, прибитое к небосводу, — да. Глаза ни грамма не болят. Вот где начинается «ложность». Первые рваные трещины в этой коробке с иллюзорным миром. — Откуда ты, Мин Юнги? — со страхом. Чонгуку действительно страшно знать. — Что за дурацкий вопрос? — тот лениво стекает вниз головой с дивана, покуривая травку. Солнце. Диван. Переживая свои сны раз за разом, Чонгук начинает видеть то, что выдает в так называемой еще одной реальности — сновидение. Ощущения, которые есть, могут быть отголоском мира, где он спит. Мин открывает рот, но Чонгук ничего не слышит. Ни-че-го. Переспрашивает — такой же белый шум. В место, где предположительно бьется его сердце, словно кислоты налили. И она разъедает. Плавит. Не оставляет даже осадка. Это чувство, что охватывает его — чувство настоящего ужаса. Перед ним словно пробили четвертую стену, и он видит себя со стороны, хотя на самом деле — нет. Рука его полностью в чернильных рисунках под кожей, хотя татуировки появились там, когда Юнги пропал. Теперь все, что говорит ему Мин — неразбериха. — Откуда ты, Юнги? — истерично повторяет Чонгук, держась за подлокотники как за последний жизненный оплот. Белый шум. Белый шум. Хмурый Юнги. Белый шум. Зубы, мелькающие между губами. Дым. Чонгук не теряет слух, потому что себя — слышит. Он раз за разом в разных вариациях произносит это. Юнги говорит два слога, Чонгук — шесть. Из восьми он слышит только свои шесть. Миновские два — нет. Не должен, как будто. Словно в игре он дошел до края мира и либо он умрет, идя дальше, либо его будет просто откидывать каждый раз, как он подходит. Он даже не знает, что лучше. Снова дышит на счет, солнце, что над диваном, сетчатку не режет, а слезы застилают глаза. Кошмарные мысли не покидают его голову и уст. Что, если Чонгук попытается спросить, как зовут родителей Юнги? Преподавателей в консерватории? Предметы? Чонгук помнит только то, что ему уже рассказал Юнги. Остальное — он даже не уверен, что знал. Хочется спросить так много всего, но он лишь сжимает губы, ведь услышит только- Белый шум. Погодите-ка. Почему? Почему он может задать вопрос? П о ч е м у? Это не пережиток прошлого, потому что он никогда не спрашивал. Юнги мотает его из стороны в сторону, явно что-то выкрикивая. Волосы у него зачем-то глубокого синего цвета — никогда такими не были. Мир, в котором жил Чонгук, расслаивается. Хватка сильная, даже болезненная — только вопрос, останутся ли синяки. Осознание так внезапно его захватывает, что он стремительно разлепляет глаза. Грудь ходуном ходит, а голова раскалывается, потому что он вырубился на твердой столешнице, да еще и с прижатым к левому уху наушником, с одной песней на репите. Руки вытатуированы, такие же, как и во сне. Чонгук дышит часто и поверхностно, но в момент, когда задирает рукава майки, где его сжимали руки Юнги, перестает. Задыхается.

Only a shadow.

Что за. Какого хрена.

Only a shadow.

Сраные синяки.

Only a shadow.

Ка-ко-го. Чер-та.

But she looks like you.