Not In That Way

Луи болезненно застонал, упираясь вспотевшими ладонями в холодную поверхность черной плитки, слегка приподнимаясь. Его спина затекла, шея ныла, а задница нещадно горела. Парень был раздавлен. Сломлен. Сокрушен. Физическую боль, заглушало чувство полнейшей никчемности и отвращения к самому себе. Ощущение, будто грудь распороли тупым кухонным ножом, вытряхивая все внутренности наружу, а затем размазывая их грязной подошвой уличного ботинка. Пустота. Безысходность. Ненависть и жалость к самому себе. Томлинсон обреченно поднялся на ноги, шумно выдыхая. Он провалялся в прихожей своей собственной маленькой квартирки минут тридцать, так и не добравшись до кровати. Рухнув на пол, парень вновь прикрыл глаза, тяжело вздыхая. Ему с трудом верилось в то, что он смог доехать до дома самостоятельно, с таким ужасно-дерьмовым самочувствием. На руках, бедрах, спине и ногах красовались огромные фиолетовые синяки, покрывающие все тело измученного парня. Луи стоял возле зеркала, с отвращением рассматривая пламенные следы от чужих сильных пальцев рук. Ходить было ужасно больно, да и сама мысль об этом вызывала некий дискомфорт. Что-то горело внутри, не давая спокойно дышать. То ли это была совесть, то ли чувство собственного достоинства, которое тот так безжалостно "проебал", - во всех смыслах этого слова, - несколько часов назад. Томлинсон до сих пор ощущал на себе те сильные, настойчивые руки. Тот прожигающий и пылающий желанием взгляд. Ту заполненность внутри и ужасную, адскую боль. Он хотел забыть это. Стереть из своей никчемной памяти. Он не верил. Он не хотел верить. Нет. Это не могло случиться именно с ним. Тогда, сказав глупую идиотскую фразу, стоя перед кудрявым парнем, он не думал о последствиях. Он не ожидал такой реакции, такого поведение, а уж тем более действий. Луи до сих пор чувствовал, как его руку больно сжимают, как впиваются острыми ногтями в нежную кожу, чуть ли не разрывая ее до крови. Парень прекрасно помнил, как его остервенело запихивали в дорогую иномарку на пассажирские кожаные сидения. Как перевернули на живот. Как стянули джинсы, при этом отборно матерясь. Как подставили что-то мокрое, тонкое и холодное к заднице, а потом протолкнули. Сначала было неприятно. Потом, когда это "что-то" стало еще больше - больно, а когда наступила пустота это заменилось "чем-то" пульсирующим, горячим, да еще и внушительных размеров. После, "кто-то" толкнулся вперед, навстречу парню, отчего Луи завопил, что было сил. Ему стало ужасно больно. Противно. Обидно. Паршиво настолько, что слезы прыснули из глаз, скатываясь мокрыми дорожками по красным, горящим щекам. Луи до сих пор чувствовал, как позади "что-то" активно двигалось, наращивая свой бешеный темп. В тот момент, было предательски хорошо. Хорошо настолько, что парень изредка постанывал, прикусывая нижнюю губу, чтобы хоть как-то сдержать себя. Луи было стыдно. Стыдно за то, что его унизили. Сделали больно, а он мычал, еле сдерживая просьбы о большем. Томлинсон снова вздохнул, истерически усмехаясь. Его изнасиловали. Его. Луи Уильям Томлинсон был изнасилован мало-знакомым, а точнее вообще незнакомым человеком двадцать девятого октября. Двадцать девятого, мать его, октября. Да еще кем? Каким-то странным, психически нездоровым парнем. Парнем? Парнем. Луи обязательно обведет эту дату кружком, красным маркером в своем календаре, чтобы никогда не забыть, и ни за что не повторить свои ошибки по собственной глупости в будущем. Да как это вообще возможно? Томлинсон измучено скатился по стене вниз, громко взвизгивая. Боль между ног не проходила, отдавая режущим, тупым жжением. Такое странное чувство физической боли, вперемешку с моральной опустошенностью. Юноша закрыл глаза, пытаясь забыть этот никчемный день. Пытаясь вычеркнуть двадцать девятое октября из истории своей жизни. Из истории мира в целом. Луи хотел умереть. Сделать это прямо сейчас, на этом месте, потому что так плохо ему еще никогда не было. * * * В растерянности Гарри разбил уже четвертую тарелку, случайно выпуская ее из рук. Посуда с характерным треском разбилась, разлетаясь по кафельной плитке. Стайлс до сих пор не мог поверить, что сделал это. Не мог думать. Говорить. Вспоминать, о том божественном, идеальном теле под собой. Все это вызывало в нем волну угрызений совести и собственной вины, что так яро прожигала огромную дыру в груди парня. Как он мог сделать это? Зачем? Почему? За что этот странный незнакомец, а по совместительству криворукий водитель, так привлек внимание кудрявого парня, заставляя того забыть о здравом рассудке, совершая ужасный проступок? Почему он был таким привлекательным? Почему? Гарри отчаянно застонал, почувствовав резкую боль в своей руке, от отскочившего крупного осколка тарелки, порезавшего нежную кожу. Жжение. Боль. Алая капелька крови поступила на покрасневшей подушечке пальца, мерцая в ярком освещении дорогой люстры. Гарри тяжело задышал, а воспоминания ворвались в кудрявую голову. Он помнил, как желанно хватался за хрупкую талию того незнакомца, яростно вбиваясь в податливое тело. Вроде бы шатен не сопротивлялся, но Гарри отчетливо помнил ту гримасу боли и отчаяние, проявляющееся в серо-голубых, помутневших глазах. Парень помнил тоненькие влажные полоски соленых обжигающих слез, стекающих по смуглым щекам. Он так сильно хотел его в тот момент. Страсть, желание, помутневший от возбуждения рассудок. Все перемешалось, заставляя Гарри запихнуть свою силу воли куда поглубже. Что он, собственно, и сделал. Гладкая, покрытая легкими мурашками смуглая кожа манила своим особенным ароматом. Ароматом яблок, ванили и мятной зубной пасты. Все, что так любил Гарри. Все, перед чем он не мог устоять. Пухлые, обветренные губы приоткрывались в немом стоне, а парень прогибался в спине, сам выпячивая объект вожделения навстречу неудержимому желанию. Ужасно быстрый темп. Шлепки вспотевших тел друг об друга. Сладкие стоны, а затем бурное окончание этого рая. Гарри с трудом помнил, как очнулся, вдыхая горячий, обжигающий воздух в легкие. Как спешно одевался, застегивая ремень на брюках. Как перетаскивал обмякшее тело водителя в соседнюю машину. Как любовался потерянному взгляду сего-голубых глаз. Тогда Стайлс и осознал что сделал. Тогда он понял что натворил. Гарри как можно быстрей запрыгнул в свою машину, со всей силы вдавливал педаль газа в пол. Руки тряслись, губы дрожали, а и так тяжелое дыхание участилось. Гарри Эдвард Стайлс изнасиловал незнакомого человека. Парня. Мать его, парня. Кудрявый стал истерически смеяться, хвастаясь руками за голову. Длинные пальцы с остервенением сжались, вырывая темно-каштановые волосы. Гарри прикрыл веки, а перед его глазами появился тот самый юноша, с каким-то отстраненным, помутневшим взглядом. Зачем? Зачем и главное почему Гарри сделал это? Ему так хотелось извиниться. Вернуться назад. Узнать, что все хорошо. Взять хрупкую ладонь в свою руку, делясь нужным теплом. Оберегать и больше никогда не делать больно. Гарри хотел забрать всю ту боль, что смог причинить ни в чем не повинному парню. Просто было больно и пусто. Пусто от того, что он хотел увидеть его снова, а больно из-за того, что этого никогда не случится. Стайлс отчаянно хотел забыть этот день, вычеркнуть из своей жизни, стереть и больше никогда не вспоминать, но только это было невозможно. Нереально. Поэтому Гарри лишь сильнее зажмурил глаза, тихо всхлипывая. Что он наделал? В этот день кудрявый не хотел жить. Он сделал самое ужасное, что вообще могло произойти. Парень искренне ненавидел себя, а еще... еще Гарри хотел увидеть того загадочного водителя снова. Ему было стыдно. Он хотел извиниться. Он очень хотел... хотел вернуть все назад...