somewhere in dinky

I. КОГДА-НИБУДЬ МОЙ ПРИНЦ НАЙДЕТ МЕНЯ

Сказать, что он влюбился в Эша с первого взгляда, было бы ложью: сначала он влюбился в здание. Оно теснилось между жилым домом и бутиком с огромной витриной. Время сделало свою работу: фасад пожелтел, зеленая маркиза износилась, оголив металлический каркас. Заросшие черной плесенью заслонки на окнах выгорели на солнце, и, словно через уродливый фильтр «виньетку», внутри виднелась кипа потрепанных книг и выцветшие коробки с настольными играми, закрывающие собой внутренний интерьер ветхого магазина. У него не было названия. Конечно, когда-то давно оно было, но на грязной старой вывеске остались лишь несколько облезших белых букв. На ее замену пришла меловая доска с нарисованным по центру карикатурным бананом и синей кляксой, размытой ночным дождем. Вокруг самого магазина, на улице, царил настоящий хаос. Слева, рядом с ржавым красным фургоном, украшенным огромным количеством разных наклеек (среди них были Чикита Банана, Рен и Стимпи, приклеенные рождественские открытки-послания и магазинные штрих-коды) стояла потертая стереосистема. Возле окна позировал газонный фламинго с переломанной нижней частью — вероятно, его погрызло чучело лисы, распластавшейся у колес фургона. Вместо обещанного газона фламинго досталась лишь искусственная трава из пластика, на которой ему и приходилось влачить свое жалкое существование. На крыше фургона стояли часы — много часов. Маленькие, большие, с кукушкой, будильники. Некоторые, казалось, были только куплены, другие же словно кто-то тайком стащил из прошлого века. Все они показывали разное время: стрелки смотрели в направлении, известном лишь им самим. Справа рисовалась антикварная мебель, та, что с пухлыми цветочными подушками, покрытыми плотным слоем пыли, и резными потертыми ножками кабриоль, на которых были вырезаны замысловатые спирали, со временем потерявшие свою прежнюю красоту. Раскладные стулья всех цветов радуги были расставлены в ряд, в их подстаканники кто-то засунул сувениры в виде снежных шаров, а на сидения свалил кучу никому не нужных фотоальбомов. Голубой стул рядом со входом в магазин занял манекен мужчины с суровым взглядом, в дырявой, словно швейцарский сыр, рубашке. В руках он держал шестиструнную гитару, у которой не осталось ни одной струны — вполне возможно, их уже успел сожрать Джанкхип, лежащий у него в ногах. Мужчина иллюзорно бренчал на своем поломанном инструменте, что-то невнятно напевая, но вид у него был такой, будто он приехал покорять Вудсток. На белом столике перед ним лежали книги в бумажных обложках, с потрепанными корешками, явно нуждающиеся в помощи мануального терапевта, а на разбросанных нотных тетрадях сверху стояли увесистые статуэтки ангелов и фей с давно стертым цветным пигментом. Это место выглядело так, словно бы оно не хотело быть кем-то найденным и оскверненным. С первого взгляда было непохоже, что здесь продолжает кипеть жизнь и бизнес идет полным ходом: казалось, что это самое обычное полуразрушенное здание, которое со дня на день переедут бульдозером и построят какую-нибудь новомодную, облагороженную аптеку. Единственной вещью, которая намекала хоть на какой-то признак жизни, был повернутый горизонтально лист бумаги с написанным красным маркером «ОТКРЫТО». Однако и это было отчасти бесполезным: порыв ветра с легкостью мог его перевернуть, и любой человек, обладающий каплей нескрываемого любопытства, никогда так и не узнал бы, что находилось внутри. Поэтому сейчас Окумура Эйджи, обычно ведомый великими вещами, невообразимыми вещами, фантазиями, превратившимися в реальность, и несуразицей комиксов, был бесповоротно поглощен сюрреалистической извращенностью, в которой Аслан «Эй-Джей» Калленриз коротал большую часть своих дней, читая книги, выставленные на продажу. Эйджи помнил, как впервые переступил порог этого магазина в сентябре — заржавевший колокольчик сверху оживленно зазвенел в предвкушении нового покупателя. Эта дверь была входом в машину времени, которая перемещала тебя в место, переполненное винтажными мягкими креслами, раскачивающимися маятниками, скворечниками из клена и граммофонами, играющими несколько пластинок одновременно. Вдох — запах плесени, выдох — облачко пыли. Чудовищный беспорядок. Изумительно. Потрясенный увиденным, Эйджи топтался у входа, медленно оглядывая помещение из стороны в сторону: флаконы с парфюмом, блеклые открытки «с любовью, из Австрии», оленьи рога и водяные разводы на потолке. — Отдам люстру за семьдесят пять, — от этой фразы повеяло сигаретным дымом. Эйджи перевел взгляд: тлеющий огонек сигареты, волосы цвета ржаных колосьев, очки, переливающиеся золотом, а за ними — два ярких изумруда и россыпь звезд. — Я просто смотрю, — он поправил лямку сумки, висящей на плече. — Есть на что посмотреть, правда? И все практически даром, — парень сделал еще одну затяжку и бесцеремонно потушил сигарету о газету на прилавке: окурок лег прямо на лицо Клинтона. — Ищешь что-то конкретное? Ты похож на студента, — Эйджи хотелось ответить «ты тоже», но он решил промолчать. — Дай угадаю, факультет философии? — Нет. — Но я был близок, не так ли? — он достал из нагрудного кармана своей фланелевой рубашки пачку Мальборо. То, как он взял еще одну сигарету, как зажал ее губами, нащупывая зажигалку в кармане джинсов, выглядело настолько банально, что у Эйджи сложилось ощущение, что он уже пережил этот момент когда-то раньше. После этого ему бы предложили сигарету, а он бы ответил, что не курит. Они бы обсудили избитые темы о вреде табака и курения, о том, как это влияет на легкие, и насколько, должно быть, Эйджи паинька, раз воспринимает все эти разговоры всерьез. В своих мыслях он был готов к чему угодно. — Факультет истории? Боже, спасибо. Эйджи выдохнул с облегчением и отрицательно покачал головой. — Черт, — парень казался по-настоящему огорченным. — Облом. Ты похож на книжного червя, извини. — На книжного червя? — Ко мне заглядывают только такие. Знаешь, претенциозные детишки, которые носят вязаные вещи, колготки в клетку и скрипучие кожаные туфли. Мои любимые клиенты: всегда покупают ту книгу, которую я им предложу, даже если то, что она выпущена ограниченным тиражом, — ложь. — Я не ношу такие вещи. — У тебя пушистые волосы, — в лучах заходящего солнца на его серебристом бейдже сверкнуло «Эш». — Но я был близок. — Нисколько, — когда Эйджи достал из сумки набор карандашей и рейсшину, уголки его губ растянулись в горделивой улыбке. — Архитектурный. — Недурно. Работа прибыльная, а ты симпатичный — двойная выгода, — и как на это реагировать? Он стряхнул пепел на газету, к уже существующей там пепельной кучке, встал со стула, наклонился и, опершись локтями о прилавок, указал большим пальцем направо. — В подсобке есть кукольные домики. Тебе ведь нравятся дома, да? Поздняя готика. Возьму с тебя всего лишь пятнадцать за то, что ты превзошел мои ожидания. Эйджи почувствовал резкую нужду засмеяться. Ему не хотелось этого признавать, но Эш — прирожденный торгаш. Настойчив, но в весьма приятной манере. — Если быть откровенным, я зашел взглянуть на интерьер, — Эйджи услышал, как за ним повторили «откровенным» себе под нос. — Магазин бросился мне в глаза, и мне стало любопытно. Я не собирался ничего покупать. — Ты не можешь прийти в место, полное драгоценностей, и уйти с пустыми руками, приятель. Подожди, — подняв указательный палец, он поднес сигарету, словно вонючий ладан, к какой-то деревяшке, чтобы та потухла, задымившись. — Я знаю, что тебе должно понравиться. Книжный шкаф позади него был заставлен самодельными побрякушками из керамики, пустыми вазами с мозаичным орнаментом, лавовыми лампами и позеленевшими канделябрами. Обшарив все ящички, но так и не обнаружив нужную вещь, Эш выругался. Несмотря на царивший хаос, он перемещался по периметру магазина, каждый угол которого был ему знаком, с такой прытью, что газеты и другие бумаги, лежавшие на шкафах и ветхих обеденных столах, сыпались на другие груды хлама, даже не долетев до пола. Эйджи молча увязался вслед за ним, в запутанный лабиринт из старых телевизоров и видеомагнитофонов, подбирая упавшие вещи, пока его новый знакомый копался в выдвижных ящиках и залезал на стулья в поисках неизвестно чего. Эйджи посмотрел на содержимое в своих руках: фортепианные пьесы Ференца Листа и Мориса Равеля, эссе без титульных страниц и обрывки безымянной поэзии. В детстве он учился игре на фортепиано, однако теперь для него это было сродни чужому языку. — Вот она где! Эш, который по глупости забрался на две неровные стопки коробок (по одной на каждую ногу), охотно повернулся к нему с ликующей улыбкой, и именно в этот момент Эйджи осознал, что катастрофа неизбежна. Ведомый давно забытыми рефлексами, он рванул вперед и уже через мгновение был возле него. Течение времени остановилось. Листы бумаги, которые он до этого сжимал в руках, кружили вокруг них, как птицы, расправившие в полете крылья. Эйджи приложился спиной о шахматную доску, лежавшую поверх коробок с Монополией на большом деревянном столе. В этот момент что-то натужно хрустнуло, упав на пол, словно кто-то ударил по клавише фортепиано, и в его ушах вдруг задребезжала песня, которую исполнял его преподаватель во время воскресных занятий, посвящая в необъятный мир музыки. От Эша веяло теплом. Несмотря на то что он был явно выше, Эйджи сумел оценить, какое хрупкое телосложение тот имел на самом деле: тонкая талия, тощие мышцы на руках, за которые он ухватился своей ладонью. Если бы он не успел вовремя его поймать, тот бы определенно себе что-нибудь сломал — эта мысль почему-то вызывала беспокойство. — Ты не ударился? — тихо уточнил он. Сейчас на чужом лице отобразились две совершенно разные, непохожие друг на друга эмоции: шок и восторг. Эш приоткрыл губы, но так и не смог подобрать подходящих слов. Эйджи его понимал: в такой непредвиденной ситуации было непросто включить мозг. — Ого, — его глаза за линзами очков мерцали, как хрусталь, выброшенный на морской берег, готовый вот-вот расколоться на тысячи осколков. На губах играла широкая улыбка, щеки побагровели — Эйджи понял, что им пора отстраниться друг от друга. — Спасибо, я в порядке. — Если бы здесь никого не было, ты мог… — Эйджи прервал себя на полуслове. — Забудь. — Я понял, понял. За моими плечами не один синяк, — Эш стряхнул пыль со своей рубашки. — Тебе нужно быть осторожнее, особенно в таком месте. — В таком месте? — Эш приподнял бровь. — Захламленном, опасном. Взгляни на потолок: что должно находиться на втором этаже, чтобы он так провис? Думаю, если ты расставишь все вещи по своим местам… — Я продаю эти вещи, мистер… — Эйджи. — Эй-Джей? У нас одинаковое имя?* — Эй-джи. — Эй-джи, — сложив руки на груди, Эш сделал шаг вперед. — Эти вещи исчезнут сами, если люди будут их покупать. Когда я получаю за них деньги, на что же я их трачу? — он хмыкнул: они оба знали ответ. — Прости меня за мою бестактность, ты совершенно прав. Меня смущает вся эта… конструкция, а не ты. Быть уверенным в том, что делаешь, — хорошо. — Если тебя это так сильно беспокоит, — Эш протянул ему небольшую коробочку, ради которой рисковал собственной жизнью, — тебе стоит как-нибудь заглянуть сюда еще разок, чтобы удостовериться, что я жив-здоров и не — бам! — истекаю кровью под обвалившимся потолком, — Эйджи открыл коробочку: внутри лежала вычурная перьевая ручка с пятью запасными серебряными насадками, выточенная из обсидиана. Налюбовавшись, он закрыл ее. — Меньшее, что ты мог бы сейчас сделать, это купить кукольный домик или хотя бы эту чертову ручку, из-за которой я чуть не умер.

II. ДРЕВНЕГРЕЧЕСКАЯ ТРАГЕДИЯ

После того случая Эйджи зачастил в магазин. Он убеждал себя, что для него это отличная практика, и каждый раз говорил, что возвращается только для того, чтобы сделать несколько новых набросков интерьера и передать Эшу собственно сделанные чертежи, если тот когда-нибудь все же задумается о перепланировке. (Как оказалось, Эш всегда о ней думал, он просто, цитата: «Бедный как церковная мышь».) Но Эйджи не переставал думать о его словах с их самой первой встречи. В итоге у него развилась паранойя: он не мог выкинуть из головы ужасающий вид разрушенного здания, от которого остались одни обломки, и окровавленной руки Эша, торчащей из-под груды бетона и железа. Поэтому у него почти что вошло в привычку каждый раз проверять стены и потолок на наличие трещин, чтобы убедиться, что вероятность того, что Эш «истекает кровью под обвалившимся потолком» сводилась к нулю. Прошлой ночью вместо того, чтобы закончить домашнее задание по теории дизайна, он разработал новый проект, следуя которому все стены, разбивающие помещение на маленькие секции, были бы безжалостно снесены. Попытка внедрения фэн-шуя в антикварный магазин была провальной, но Эйджи бился об заклад, что его это в какой-то мере успокаивало. — Что ж, это явно не рыцарь в сияющих доспехах. Привет, Эйджи! С возвращением. Эйджи шустро провел свой стандартный осмотр, мечась из угла в угол: проверил стены на наличие новых трещин, осмотрел деревянный пол под ногами (мало ли прогнил) и заглянул практически за каждую картину в самодельной рамке из золотой фольги и мемориальные таблички с портретами людей, которые, он был абсолютно уверен, уже покинули этот мир. — Там ничего не поменялось! — закричал Эш, когда Эйджи ступил на покрытую ковром лестницу. Его успешно проигнорировали. Второй этаж был сущим кошмаром. Это место было похоже на всеми позабытую мастерскую знаменитого кутюрье, облюбованную призраками. Здесь хранились старинные фарфоровые куклы с пустыми стеклянными глазами и гипсовые бюсты, датируемые как минимум восемнадцатым веком: кажется, их использовали для закрепления корсетов и плащей. В углу был самый что ни на есть настоящий склад каких-то декораций для Хэллоуина, и среди них — полутораметровое чучело Дракулы с бутафорскими когтями и клыками навыкат. «Хочу выпить твою кровь». Эйджи отвел от него взгляд. В последние разы у него появилось странное суеверие: если он на него посмотрит, он тут же оживет. — Ну что, моя судьба решилась? — он едва ли не завопил от неожиданности и схватился за сердце: позади него оказался Эш. — Смерть была отсрочена? — Если ты думаешь, что я пытаюсь тебя запугать… — Эйджи почувствовал, как на его плечо легла чужая рука, заставляя развернуться. — Кто сказал, что я напуган? Просто не знал, что на архитектурном бонусом прилагается синдром спасателя, — Эш подмигнул ему и добавил: — Но я благодарен тебе за это. — Синдром спасателя? — неуверенно переспросил Эйджи, сминая в кулаке взятый с собой чертеж на веленевой бумаге. — Я всего лишь пытаюсь… — он запнулся. Закончи он свою мысль, и можно было бы считать, что посвящение в белые рыцари прошло успешно. Лучше уж вообще ничего не говорить. — Я не думал, что ты воспримешь мои слова всерьез, я ведь шутил. Но ты все равно продолжаешь ко мне приходить, — Эш коснулся пальцем подбородка, изображая сложный мыслительный процесс. — Только не говори, что влюбился в меня на самом деле. Так вот оно что! Это потому что я назвал тебя симпатичным, да? Эйджи, красный как помидор, практически швырнул в него свой чертеж и, задев его плечом, понесся к выходу. Его разоблачили слишком быстро — это бесило больше всего. Всю дорогу в его ушах гремел нахальный смех Эша.

III. УКИЕ-Э ИЛИ: КАЖДОЕ ПОСЛЕДУЮЩЕЕ ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ ПО ПРИНЦИПУ КОПИРОВАТЬ-ВСТАВИТЬ

— Сегодня в магазине появилась вещь, которая напомнила мне о тебе, — Эш ковырялся в сигаретных бычках, спасая драгоценные остатки табака. Подушечки его пальцев почернели. — Что ты делаешь? — Эйджи закрыл за собой входную дверь. — А на что это, по-твоему, похоже? Бережно отношусь к продукту, — он умело завернул табак в специальную бумагу для самокруток. Теперь стало ясно: Эш знал, что такое тяжкие студенческие годы. — Так о чем это я! Эта вещь — фальшивая гравюра в стиле Укие-э. Я сразу подумал, что ты оторвешь ее с руками. — Она напомнила тебе обо мне, потому что я тоже из Японии? — Нет. — Да пошел ты. — Взгляни на нее, прежде чем бранить меня, по рукам? — Эш указал подбородком на свернутый свиток, лежащий на прилавке перед ним. — Отдам за пять баксов, скидка для самого лучшего клиента. Эйджи развернул гравюру, мельком взглянул на нее и свернул обратно. — О господи. — А я говорил: полный отпад. — Кто был прошлым владельцем? — Какой-то фанатик, — бросил Эш, что было весьма иронично, учитывая то, что он сам был точно таким же. — Но какая разница? Я хочу знать, что думаешь ты. — Омерзительно. — Знаю-знаю, — проворковал он. — Ужасающе пошло, — добавил Эйджи и выудил из бумажника два «Линкольна».

IV. МОЯ ЗАБАВНАЯ ВАЛЕНТИНКА

Он пришел к выводу, что находиться в обществе Эша не так уж и плохо. Эш, несмотря на то что создавал впечатление человека, разбирающегося в торговле и доверяющего исключительно проверенным и надежным вещам, как оказалось, был на два года младше самого Эйджи. Когда-то он учился на математика, хотя образ выстукивающего по калькулятору мужлана в брюках «чинос», с лоснящимися от вазелина волосами ему совсем не шел. По правде говоря, он больше походил на тех самых гуманитариев, которых он, спустив на кончик носа свои очки в стиле Джона Леннона и поправив идеально выглаженную вельветовую рубашку, обожал раскритиковывать направо и налево. («Классные шмотки, но в остальном ваш вкус — дерьмо».) Когда-то он действительно учился на математика. «Когда-то», потому что Эш предпочитал избегать слово «отчислили». — Я был вынужден уйти, понимаешь? Не то чтобы я сильно этого хотел, — однажды сказал он, уплетая за обе щеки взятый навынос Хэппи Мил. В качестве игрушки Эшу попалась Мегара, которую он потом выменял у Эйджи на Аида. — Магазин брата сейчас для меня важнее; я присматриваю за ним, пока тот болеет, — Эйджи понимал, что не должен тотчас же расспрашивать Эша о его старшем брате: это было бы равносильно тому, как если бы его попросили рассказать о травме, сломавшей карьеру. На самом деле Эш был вовсе не Эш, а Аслан Джейд Калленриз, родившийся, как он любил говорить, где-то на отшибе штата Массачусетс. Он ненавидел свое настоящее имя, ненавидел то, как надменно оно звучало, поэтому искоренял его любыми возможными способами: фальшивым именем, манерами, внешним видом. Он питался дешевыми салатами из местных забегаловок и громко грыз леденцы Dum Dums на десерт. (Но не тратил на еду больше положенной суммы, потакая своей страсти к покупке одежды. И Эйджи правда не знал, откуда у него были такие бешеные деньги.) Эш всегда был первым в очереди за новым поступлением виниловых пластинок, он курил, чтобы выглядеть как кинозвезда и притворялся, что ему нравится классическая музыка, хотя однажды был застукан подпевающим Hanson, играющим по радио. Эш мог быть кем угодно и каким угодно: вычурным, язвительным, заносчивым, и в то же время добрым и отзывчивым. Но прежде всего Эш Калленриз был самым близким другом Окумуры Эйджи. Эш всегда его слушал — внимательно, чутко, впитывая каждое слово, даже если смысл предложений иногда терялся в потоке незнакомых ему слов и терминов, слетающих с чужих губ. Каждый день он гладил как минимум одну бездомную собаку. Он был самым умным человеком, которого Эйджи когда-либо встречал (точнее, он знал решение любого математического уравнения, несмотря на то что всегда пропускал занятия). Он бережно хранил все его чертежи и наброски в своем дипломате с кодовым замком и с горячим энтузиазмом принимал только что начерченные варианты, складывая их туда же. Все это лишь сильнее убеждало Эйджи, что рискнуть, собрать вещи и оставить все родное, близкое сердцу в Японии было самым верным решением в его жизни. Он почувствовал первые метаморфозы в один из февральских вечеров. К этому времени его коллекция антиквариата была относительно скромной: кукольный домик, перьевая ручка, чернила и точильный камень для нее же, настенная гравюра, несколько снежных шаров и картины, написанные акрилом под авторством художника-любителя. Для Эйджи стало рутиной заглядывать в магазин каждую неделю, чтобы показать один из пробных вариантов планировки просто на всякий случай: вдруг Эш, добившись успеха, все же решит сделать генеральный ремонт. — Привет! — крикнул Эйджи, войдя в магазин. Противный колокольчик над дверью был куплен и заменен другим, с мягким мелодичным перезвоном. Он отряхнул ботинки на тонкой тростниковой циновке у входа и посмотрел в сторону прилавка, ожидая увидеть Эша, уткнувшегося носом в очередной толстенный роман. Но его там не было. — Эш? Эйджи услышал звук спускающихся шагов. — Ты что, не видел табличку? Мы ЗАКРЫТЫ. — Наверное, кто-то сорвал ее. Тебе пора бы потратить деньги на настоящую вывеску, а не вешать каждый раз новый блокнотный лист, — Эш был перепачкан в графите, его глаза воспалились и покраснели, а губы приняли пепельно-белый оттенок, будто он несколько дней не притрагивался к воде. — Господи, ты выглядишь так, словно тебя через мясорубку пропустили. — Я работаю. — Ты же сказал, что магазин закрыт. — Сторонние дела. — Какие еще «сторонние дела»? Больше похоже на то, что кто-то выдернул тебя из угольной шахты за лодыжки. — Пошел ты, Окумура. Я не думал, что ты придешь, — он пригладил волосы ладонью и занял свое привычное место на табуретке за прилавком, где они разменивали старое барахло на деньги и чертежи на благодарность. — Ты забыл, какой сегодня день? — Сегодня пятница, и у меня для тебя кое-что есть, — он достал из-за спины сверток веленевой бумаги, перевязанный резинкой, и начал размахивать им словно Джедай, пропавший с одной из полок. Стянув с глухим треском круглую резинку, он развернул чертеж прямо у себя на груди. — Та-дам! Эта малютка отняла у меня целую ночь! На этот раз я разработал идею с кафе на втором этаже. Если снести все стены и поставить ленточные окна по периметру, появится идеальное место для небольшого книжного уголка, и- — Ты должен был куда-нибудь пойти. Эйджи склонил голову к плечу, озадаченный его прямолинейностью. Необоснованной прямолинейностью. — Я и пошел. Сюда, к тебе. — Нет, не ко мне. Ты должен был пойти куда-нибудь с кем-нибудь. Сегодня День святого Валентина, — Эш поднялся с табурета и пошел перекладывать стопку кассет с ветхого дивана на стол, заваленный компакт-дисками. Когда он на него плюхнулся, магазин погряз в облаке поднявшейся пыли. — Я чувствую себя полным идиотом, видя тебя здесь. Настоящим куском дерьма. — Мне казалось, тебе нравится моя компания, — Эйджи поморщился. Его руки ослабели, и чертеж скользнул на пол. — Конечно нравится, — Эш похлопал по свободному месту на диване. Эйджи присел рядом, положив на колени поднятый с пола чертеж. — Но сегодня все должно было быть по-другому. Я думал, ты сидишь в каком-нибудь ресторане и делишь с кем-то одну тарелку спагетти на двоих. — С чего ты взял? У меня нет девушки. Они сидели на диване, откинувшись на пыльные подушки, и смотрели куда угодно, только не друг на друга. На граммофоне крутилась пластинка Луиса Бонфы, напевающего какую-то любовную лирику поверх гитары и ритмов босановы, заливая помещение чем-то розовым, липким и приторным. Эйджи пришел к выводу, что сегодня Эш открыл магазин раньше положенного, и все ради парочек, которые ходили туда-сюда и тыкали своими сцепленными в замок ладонями в любую побрякушку, которая, по их мнению, стала бы идеальным украшением для их не менее идеальных домов. Наверняка для такого угрюмого человека, как Эш, видеть в открытую демонстрируемую нежность было весьма изнуряющим занятием. Эйджи тоже был изнурен; ангельская тишина, повисшая в магазине, его убаюкивала. Его веки потяжелели из-за успокаивающего сияния вокруг: переливающиеся подвески, мерцающие стекляшки, дрожащие золотом шкатулки для драгоценностей. Он ущипнул себя за бедро, чтобы случайно не уснуть. — Эйджи? — Да? — Ты здесь, потому что хочешь казаться милым. Хорошим, культурным. Но ты уже такой, ты отличный парень. Эйджи громко зевнул, посмотрев на него сонными глазами. Он был похож на пушистый комочек. — О чем ты? — Тебе никогда не казалось, что твоя жизнь словно бы утекает сквозь пальцы? Ты должен узнавать мир, должен совершать безумные поступки. А когда ты приходишь сюда, у меня складывается ощущение, будто… — Будто бы что? — Будто бы ты приходишь ко мне из жалости, а я тяну тебя за собой на самое дно, — Эш похлопал по нагрудному карману на рубашке и выругался: сигарет больше не было. — Нужно было написать мне на пейджер, я бы купил тебе пачку по пути, — подметил Эйджи. — Черт. Просто забудь все то, о чем я говорил. Не хочу больше поднимать эту тему. — Мне здесь нравится. Эш забрался на диван с ногами, прямо в обуви, и обнял себя поперек колен, пряча лицо. Но спрятать пылающие кончики ушей у него так и не получилось. Огонь, которого Эйджи всегда так боялся, уничтожал магазин прямо сейчас. — Боже. Я буду кричать. Вопить. Я разнесу все вокруг. — Мне нравится быть с тобой, — без всякого стеснения продолжил Эйджи, опуская голову на чужое плечо. — Ты мой приятель, мой друг. И ты должен это слышать хотя бы иногда. Я чувствую себя самим собой, когда ты рядом. К тому же, кто еще будет выслушивать мое нытье по поводу статей о собачьем дерьме в Architectural Digest? — И это все, что я для тебя значу? Ты жадина, — Эш шутливо скинул голову Эйджи со своего плеча и, наконец-то выбравшись из своего воображаемого укрытия, развалился на диванных подушках с довольной улыбкой на лице. Под потолком висел диско-шар, в котором отражались два их силуэта. — Только посмотри на нас: два молодых жеребца, неугомонные пройдохи, брошенные в одиночестве в День святого Валентина, изливают друг другу свои души. Проклятье. Звучит грустно, да? — В этом определенно должен быть какой-то скрытый подтекст. — Именно так и задумывалось. Эйджи растерянно моргнул. — Есть что-то, в чем ты хотел бы мне признаться, Эш? Когда тот приставил ладонь к его внимающему уху, Эйджи пришлось изо всех сил притворяться, что это вовсе не его сердце начало судорожно трепыхаться в груди. Он почувствовал, как чужие губы едва задели мочку, а за этим последовало: — Я собираюсь выиграть сраный денежный приз Американского математического общества. По загривку побежали мурашки.

V. МЫС ХИНО

— Да пошло все к черту! В следующий раз я точно выиграю, — Эш протянул ему недавно открытую бутылку Шлитца, вместе с ней подарив косвенный поцелуй через ее горлышко. — Всего лишь одна ошибка, одна! Я выигрывал раньше, я знаю, как все работает. За прошедший час они допивали четвертую бутылку: Эшу было сложно принять свое поражение. Они сидели на улице, а на улице стояла весна, и, несмотря на то что Эйджи хотелось бы описать эту весеннюю ночь во всем буйстве красок, он мысленно напомнил самому себе, что все еще находится в Нью-Йорке, где абсолютно всегда стоял едва различимый запах мусора, затхлой мочи и чего-то горелого — сегодня горела алюминиевая бочка в одном из переулков. — Есть предположения, где именно ты ошибся? — Мой почерк — то еще дерьмо. Расскажешь, каково это — уметь писать идеально? Серьезно, все, что ты пишешь, выглядит как любовное послание, буква к буковке, — Эйджи сделал щедрый глоток и передал бутылку Эшу, который осушил ее до дна. — Мое решение не может быть неверным, я в этом уверен. — Я бы с удовольствием назвал тебя гением, вундеркиндом и вторым Эйнштейном, но мы с тобой всего лишь два парня. Ошибаться — это нормально. — У меня нет права на ошибку. Только не сейчас, когда Гриффину становится… — пустая бутылка со слабым звяк! опустилась на стол. Эш прислонился к фасаду магазина, обхватив голову руками. — Десять тысяч баксов. Они сидели в тишине. Эйджи смаковал алкогольную горечь на языке, из-за которой голова шла кругом и ситуация, в которой оказался Эш, начинала казаться чем-то несерьезным и пустяковым. Он многого о нем не знал, многое хотел бы услышать от самого Эша, но в последнее время у него в груди поселилось болезненное предчувствие, что это предел их отношений — больше ничего не будет. Как бы грустно это ни звучало, они себя изжили. Они с ним были чем-то незначительным, две противоположности — американец и японец, любитель книг и архитектуры, — связанные повседневными мелочами. Каждый раз они делили «привет» и «спасибо», но по-прежнему были незнакомцами, которых объединяли лишь деньги и одиночество. Было ли у этого название? Можно ли назвать их отношения дружбой, когда они позволяли узнать только идеальные, не изуродованные болью версии самих себя: свое безупречное «я», которое никогда не будет запятнано? Скажи что-нибудь. Скажи, скажи, скажи. — Хочешь поделиться этим? — Нет, — выдохнул Эш. — Не очень. Эйджи вздрогнул от его слов. Обнажать ту сторону себя, которая заперта глубоко внутри за несколькими печатями, всегда сложно. Эйджи тысячу раз видел подобные сцены в фильмах. Сцены, в которых все проблемы решались одними объятиями, шепотом на ухо и правильным выбором слов и действий, словно по волшебству. Оказавшись на месте главного героя в реальной жизни, Эйджи осознал, что он был в состоянии пролепетать только банальные, общие фразы, глупо надеясь, что Эш сам упадет в его объятия и начнет рыдать в плечо. Но он знал, что Эш не такой. Разговоры по душам и жаркие примирения — не его стихия. Он был отшельником, тем, кто всегда сохраняет дистанцию и следит за каждым своим словом и движением. Он сделал шаг навстречу, в каком-то смысле подпустив Эйджи ближе к себе, но это было такой незначительной вещью. Разве можно это было сравнивать с всепоглощающим желанием Эйджи наброситься на него и обнимать, обнимать, обнимать? — В моем родном городе есть одно место: маяк, рядом с которым старики любят рыбачить. Я часто приходил туда и наблюдал за ними со стороны, пока не стемнеет. Мыс Хино — мой Кейп-Код, — начал рассказывать Эйджи, сам не зная, зачем. — Каждую ночь я сбегал из дома с бутылкой саке, садился на землю и слушал, как волны разбиваются о камень до тех пор, пока этот звук не заглушал шум у меня в голове. Это помогало — на какое-то время. Я чувствовал себя так, словно меня не существует, словно от меня остались лишь шелест накатывающих волн и согревающее тепло в желудке. Но говорят, если долго всматриваться в море, оно тебя затянет, — Эйджи закрыл глаза и вспомнил свою маленькую смерть: поверхность воды, переливающуюся стеклом и последовавшее сладкое забвение. Эш протянул руку, чтобы взять его ладонь в свою, но в последний момент отдернул ее, побоявшись, что от их взаимодействия Эйджи может раствориться в воздухе. — Эйджи, я… — Не знаю, зачем это рассказал, — он засмеялся. — Но сейчас, рядом с тобой, мне бы хотелось пережить все те моменты заново. Чтобы ты так же сидел рядом и мы вместе смотрели на то, как корабли и лодки возвращаются домой. Тогда бы вместо моря, я бы мог смотреть на тебя. Я согласен стать для тебя маяком, Эш. В любой момент, когда ты этого захочешь и когда будешь готов. — Я... хочу узнать тебя ближе, правда хочу, но мне страшно рассказывать о себе в ответ. Я боюсь не оправдать твоих ожиданий, боюсь показаться совершенно другим человеком, — прошептал Эш, украдкой вытирая лицо широким рукавом своего свитера. — Черт, я в стельку. — Тогда мы можем сидеть здесь всю оставшуюся жизнь, не говоря ни слова, — мягко произнес Эйджи. — Ты ничем мне не обязан. Эш пододвинулся ближе к нему. Подушечки их пальцев робко соприкоснулись, и Эйджи мог поклясться, что услышал чужой резкий выдох, вызванный этим нежным жестом. Он обвел взглядом аккуратные черты его профиля. Молочно-белый свет обрисовывал плавный изгиб носа, в уголках рта собрались тени, по радужной оболочке рассыпались мириады звезд. Эйджи смотрел на него, смотрел в него и за него, пока перед глазами не начало расплываться и Эш не превратился в бесформенное, размытое пятно пестрых цветов. В этой дымке он заметил какое-то движение — на него обрушился звездный дождь. Эш что-то промычал, и Эйджи, притянутый гравитацией, упал прямо на него. Шлитц был успешно забыт в пользу чужих целомудренных губ. Да, точно в стельку.

VI. ГАРВАРД? НИКОГДА О НЕМ НЕ СЛЫШАЛ

Как оказалось, в период, когда человек начинает активно осознавать и переосмысливать свое влечение к кому-то, его может бросать в пот даже из-за самых примитивных вещей. К огромной неожиданности, теперь Эйджи приходилось смущенно отводить взгляд каждый раз, когда Эш ловил его за долгим — очень долгим — подглядыванием, потому что, в связи в последними событиями, смотреть Эшу в глаза приравнивалось к смертному приговору. Когда тот протирал полки от пыли или проводил свободное время за решением кроссвордов, Эйджи был очарован им и его праздными манерами заправлять выбившуюся прядь своих пшеничных волос за проколотое ухо или морщить нос всякий раз, когда у него что-то не получалось. А его шутки и колкости, которые он посчитал бы неприличными в прошлом, теперь казались самыми ласковыми словами. — Эйджи? Ты меня слушаешь? — он не слушал. Магазин и разговоры о нем больше не привлекали его внимание: сейчас все его внимание было сосредоточено только на одном человеке. — Я сказал, что мне очень нравится этот вариант. Старики по достоинству оценят идею с лестничным подъемником. — Точно, — Эйджи неуклюже заерзал на стоявшей параллельно прилавку кушетке. Он никогда не привыкнет к похвале, сколько бы раз ни слышал ее от Эша. Для него она по-прежнему была чем-то важным и драгоценным. Приятным. Словно хвалебные слова целовали его сразу в обе щеки. — Гриффину должно понравиться, — Эш нежно улыбнулся чему-то своему. — Ему пришлись по вкусу все чертежи, которые ты делал до этого. Эйджи тут же покраснел до корней волос. — Ты показывал их ему? — Конечно показывал. Думаю, только он разделяет твое видение, — Эш странно вздохнул и загнул уголок страницы в книге, которую читал до этого. Сегодня он казался каким-то другим: спокойным, собранным. Его голос звучал мягко и кротко, словно он разговаривал с ребенком. Ничего не изменилось, но Эйджи чувствовал перемены, витающие в воздухе, и уже был морально готов к худшему. — Я должен тебе кое-что сказать. — В чем дело? — он подобрал изрядно потрепанный выпуск Плейбоя 70-х годов, безразлично пролистывая страницы с пышными грудями и раздвинутыми ногами. — Гриффина скоро выписывают, и я хочу вернуться к учебе. Сердце Эйджи оборвалось. — Это… это замечательно! — неправда, это вовсе не замечательно. Он вспомнил времена до их тайных встреч в переулках, до их громких шутливых перепалок, до их поцелуя. Времена, когда их еще не существовало. Картинки прошлого перед глазами были блеклыми и размытыми, но изображение Эша, сидящего за прилавком, было статичным. Неизменным. Здесь Эйджи возвел стены и назвал это место своим домом. Может быть, эти маленькие крохи дозированного счастья были тем, что удерживало его на плаву и заставляло двигаться дальше. Но сейчас их дом был охвачен пламенем. Дни, когда Окумура Эйджи и Аслан Джейд Калленриз проводили время вместе, уже позади. Эти длинные, блаженные деньки, проведенные за игрой в карты; эти субботние вечера, наполненные предвкушением и исполнением детских песен на расстроенном фортепиано, которое никто не хотел покупать. (Теперь оно было их, и они были рады, что на него никто не претендовал.) Их разговоры, мечты о призе в миллион долларов и шутки о зданиях, столь высоких, что их крыши касались бы звезд, — все это исчезло. — Я уезжаю в Бостон. Он был прав: что-то и правда изменилось. В то время как Эйджи мечтал о чем-то большем с ним, Эшу хотелось чего-то большего, чем Нью-Йорк.

VII. ШКОЛЬНЫЙ ПРОЕКТ

Лето было создано для признаний. И для разбивания сердец. В Августе Эйджи решил, что был готов и к тому и к другому (частично). После многочисленных вечеров с самим собой за бокалом вина в ванной, он решил, что лучшим решением будет поступить так, как обычно: подарить Эшу что-нибудь, что напоминало бы о нем. Что-нибудь диковинное и эффектное, чтобы ослабить удар от их неминуемого расставания. Тогда бы Эш немного гнусаво рассмеялся (с тенью высокомерия, как и всегда), а Эйджи привел бы свой последний аргумент, который звучал бы как: «Друзья не целуются, Эш». Последние несколько ночей он провел за его созданием, израсходовав три бутылочки клея gorilla glue и пять канцелярских лезвий. Четыре пальца пали жертвой ножниц, а под глазами залегли черные тени. Главное правило для признаний в любви было простым: выглядеть идеально. Но Эйджи решил переписать сценарий по-своему. Он заявился на порог магазина с легкой щетиной, в спортивных штанах, майке-алкоголичке и с банданой на голове — обязательным атрибутом ньюйоркцев в жаркую погоду. Сегодня вместо привычного чертежа на веленевой бумаге в руках у него была диорама, собранная из дерева, кусков металла, пенопласта, картона, фетра и палочек от фруктового мороженого — точная копия их Эдема. — Черт возьми! Я подумал, что меня хотят обокрасть. Что с внешним видом? — Эйджи вошел в магазин, но так и не услышал бренчания колокольчика — его тоже купили пару дней назад. — Подожди! Ты же не… — Эш подскочил к нему так быстро, словно за его спиной были крылья. — Я уезжаю в конце следующей недели! — Это прощальный подарок. — Столько драмы, — подтрунил Эш. — Я обещаю тебе звонить и навещать. Но я хочу получать от тебя письма, написанные от руки, чтобы всем хвастаться. И не забывай вместо точек над «i» ставить сердечки, договорились? — Знаешь, я не могу дождаться момента, когда ты уедешь. — Да-да, я так и понял. Так мне можно взять это творение в руки? Или ты просто хотел похвастаться, какой ты рукастый? Они обхватили коробку с двух боков, баюкая ее как запеленутого ребенка. Пока Эш рассматривал кремовую облицовку и точную копию маркизы, сделанной из канцелярских скрепок, Эйджи ощутил, как его влюбленность, изначально принадлежащая магазину в их руках, постепенно превратилась во влюбленность к парню напротив. Как же быстро он влюбился и как же быстро все закончилось, не успев по-настоящему начаться. Эш толкнул миниатюрную входную дверь указательным пальцем. — Это мы? Почему у меня такая огромная голова? Это миндаль? — Ты выглядишь так со стороны. — Говнюк, — он осторожно опустил крошечную модель на прилавок, за которым они тысячу раз спорили, дурачились и вершили судьбы — как собственные, так и судьбу магазина. Крепко обняв Эйджи, он пробормотал: — Спасибо тебе. Слова, которые роились в голове у Эйджи, так и не заданные вопросы, признание, восхищение — все это было надежно закупорено в стеклянную бутылку и выброшено в море. Когда-нибудь обязательно настанет день, когда он раскроет свои чувства; день, когда они снова встретятся, сядут рядышком и будут смотреть, как корабли и лодки возвращаются домой. Но на данный момент ему хватает и этого. — Когда ты в последний раз ходил в душ? Окумура, я не шучу.

VIII. НАДЕЖДА НА БУДУЩЕЕ

На полках, которые он собирал и устанавливал в течение последних нескольких месяцев, лежала целая груда сломанных винтажных фотокамер, которые он обещал починить, но до этого так и не дошли руки. Книги — классика с порванными обложками, безымянные произведения без корешков и исписанные от корки до корки учебники — стопками лежали на высоком подоконнике, преграждая дорогу солнечным лучам, едва ли проникающим в его райский уголок двадцать на пятнадцать. Здесь, в его раю, эскизы и планы целых этажей, приклеенные к стенам клейкой лентой, были листьями пальм. Пивные банки были мохито, а ванна — пляжем. На раковине иллюзорно покачивались несколько статуэток гавайских танцовщиц, из гостиной доносился голос Джимми Баффета. Эйджи, решивший принять вечернюю ванну, окунул одну ногу в воду, представляя, что его колючий хлопковый халат — это роскошный шелковый пеньюар. Развязав узелок одним легким движением, он сбросил его на керамическую плитку и погрузился в воду с удовлетворенным вздохом. Горячо. Пару дней назад у него сломался кондиционер, а лето в Нью-Йорке — сущий ад. Либо Нью-Йорк сам по себе сущий ад. Неважно. Удушающе влажные дни, как сегодняшний, наводили на него лень и тоску. Он осмотрелся по сторонам: суккуленты, рассада, комнатные папоротники, пустые горшки из терракоты, с нетерпением ожидающие своих новых жильцов; зеркала в викторианском стиле, музыкальные шкатулки, торшеры… Посмотрев на них, Эйджи начал мысленно прикидывать их стоимость, загибая пальцы и выцарапывая цифры на бедре. Он снова подумал об их стоимости, затем о сломанном кондиционере, который мог бы сейчас работать, если бы у него были деньги, а потом он подумал об Эше и все встало на свои места. Все эти вещи — подтверждение каждого крохотного момента их счастья: их разговоров, рекомендованных книг, которые он никогда не прочтет, сплетен в квартале. Каждый предмет хранил в себе воспоминания. Он был улыбкой на чужом лице, нежным прикосновением их рук и губ. Его чувства будто бы приняли материальную форму: форму маленького магазина, сотканного из любви. Услышав звонок стационарного телефона, Эйджи практически выпрыгнул из ванны и голышом понесся в другую комнату, чуть не поскользнувшись на мокром полу. — Ты вовремя! Я как раз вспоминал о тебе! — телефонный провод обвился вокруг его руки, когда он начал радостно пританцовывать.