Алилуя

Вибрация телефона в кармане — не то, что Хенджин любил по утрам. Но на экране светилась веснушками мордочка Феликса, поэтому он ответил без колебаний. — Хенджин-а, привет. — хриплый и недовольный голос с эхом, как будто Ликс говорил по громкой связи…в ванной? В их Австралии так принято? — Привет. — автоматически ответил Хенджин, откладывая в сторонку свой завтрак. — Новость есть одна. — сказал Енбок тем тоном, после которого промокнул зубы языком и плотно сомкнул губы, если бы Хенджин мог его видеть. — Та-а-а-ак. — предвкушающе протянул он. Судя по тону, новость была скорее из рязряда «бытовые нелицеприятности жизни» чем из «пиздец Джинни хватай собаку и бежим», потому что во втором случае Ликс бы так и сказал, не тратясь даже на приветствия. — В общем, меня один молодой человек заинтересовал. — Хенджину не надо было больше ни единого слова, чтобы понять, о ком речь. — АЛИЛУЯ! — запел он, пританцовывая на месте. — Хен… Хенджин! — АЛИЛУЯ! БОГ ПОСЛАЛ КУСОЧЕК ХУЯ! — ХЕНДЖИН! Пока только заинтересовал. — прервал его победный танец Феликс. Не то, что бы Хвана это могло остановить от ухмылочки начинающего шиппера. Пока Ликс дулся, Хенджин решил сделать тосты и подумать о том, как же славненько они с Минхо будут хихикать, когда эти двое наконец сойдутся, и как много денег им проиграет Чан. Он успел только достать хлеб. Феликс дулся недолго. — Хенджин-а. — Ау? — Че делаешь? — спросил Енбок тем тоном, которым люди говорят, когда не могут подступиться к более нужному вопросу. — Срать собираюсь. — без тени сомнения ответил Хенджин. Ликсу все равно не это нужно услышать. — Да похуй. — прервал тот его раньше, чем он успел закончить эту мысль. — Кхм, хен, слушай, я вышел тут за продуктами. Моей сестре глубоко начхать на то, что я идол, она просто всучила мне пакет и выдворила. Хенджин же говорил «насрать Феликсу на то, как у него дела и что он делает. Со Чанбин — вот, кто важнее старого верного друга.» — Та-а-ак. — протянул он, уже предчувствуя, что за охуительная история будет ему представлена дальше. — Не накрашенный вышел. Ебало как у ганнибала. Извините. Хенджин гыкнул в чай. Он уже знал, чем закончится эта история, и ощущал себя провидицей, к которой главный герой прется в лес на краю черепахи, чтобы узнать, что ему пизда, что он, в общем-то, и без того знал. — И там он, да, стоит? — А он перед воротами стоит. Я щас спугну его своей харей. Вся их компания во главе с Чаном на правах матери и Хенджином на правах лучшей подружки давно пыталась уверить Феликса, что лицо его прекрасно от рождения. Феликс веровать отказывался. Сейчас наступал решающий момент. Либо Хенджин справится, либо просрет три бутылки соджу, что будет должен Чану, если «Чанбин так и не сдвинется с точки поцелуя в щеку до конца дней своей состоябельности». Хенджин хотел бы выпить три бутылки в одну харю, или, хотя бы, с Минхо. 30 на 70. Так что он прокашлялся, взывая к богам, духам и актерскому. — Ликси, солнышко, заечка. Ты же знаешь, ты прекрасен у меня. Ты такой красивый, самый замечательный брауни-бой. Да ты щас выйдешь, он упадет, я отвечаю тебе. Упадет и встанет. Тебе останется только сесть. Давай, родной, ебашь. Феликс шумно подышал в трубку. Хенджин надеялся, что он не расплачется. Хотя, может, крикнуть погромче, Чанбин услышит и прибежит его утешать? Это было бы хорошим началом… Но Енбок громко сглотнул и сказал: — Так, я выхожу. Оставлю тебя в кармане, окей? Послушаешь, если что. Хенджин не был уверен, хочет ли он слушать их, если все пойдет по плану, но…он мог бы записать скрип кровати и отправить его срираче. Те бы поржали и сделали из этого бит. И прислали бы ему какой-нибудь брелочек в подарок. Так что он согласился. В трубке слышались шорохи, неясный шум, ветер и приглушенные голоса, перебиваемые мерзко поскрипываемыми отзвуками. Поморщившись, Хенджин прижал динамик к уху. Даже если он потеряет слух после этого, оно того стоило. — Что за духи? — расслышал он. О, как мило, Чанбин замечает новые ароматы Феликса. Хотя, зная его, это скорее запах чипсов, крошки от которых уже впечатались в кровать и в кожу. Но Чанбина наверняка такой запах привлекает. — Нормально ему ответь. — как мог молился Хенджин. Но Феликс, видимо, не слышал. — А? — переспросил он. Хенджин стукнулся лбом о дверцу холодильника. Случайно. Он просто, оказывается, уже довольно давно стоял, открыв холодос и оперевшись на дверь. — Духи какие у тебя? — наверняка изначально Чанбин задал вопрос про духи просто, чтобы что-то спросить. Но теперь это все такой испанский стыд… Хенджину нравилось наблюдать за этим. — Императрица. — ответил Феликс. На этот раз Хенджин стукнулся намеренно. — Какая? — Нет-нет, я тебя очень прошу, Ликси, ты же умный, ты умеешь флиртовать со стей, так что просто, пожалуйста, сделай это прям щас. — молился Хван в открытую микроволновку. — Шальная. Хенджин поорал в микроволновку. И побил ногой шкафчик. Легонько, чтоб не больно. — Это че там орет у тебя? — ой. — Это…это это…игра. Поняв, что спалился, Хенджин решил идти напролом. Ему очень хотелось три бутылки. — ПРОСТО БЛЯТЬ ПОЗОВИ ЕГО НА СВИДАНИЕ, МОРЖРАРЬ! Звонок отрубился. Хенджин очень злобно нажал кнопку на чайнике. По крайней мере, он сможет наконец позавтракать. — Ты чего орешь? — спросил Минхо, проходя мимо. Хенджин оглянулся, подмечая и белоснежный пиджак, и уложенную челку, и длинную серьгу. — Ты что, королеву трахнуть собираешься? — недовольно спросил он в отглаженную спинку пиджака. Минхо обернулся на одной пятке, приподняв бровь. — Может, тебя собираюсь. — Не, я ем. Приходи через минут десять. Как раз успеешь закончить. — Хенджин не смог бы объяснить, почему так раздражен, если бы Минхо его спросил. Но он спросил по-другому: — Ты не наелся хлебушком? Хочешь съесть еще и упаковку от него? — Хочу, чтобы ты уже съебался на свое свидание. — кинув остатки еды на стол, Хенджин поднялся. Он хотел бы пойти к себе в комнату, чтобы поколотить подушку или танцевать хип-хоп, пока не затянет мышцы. Но Минхо схватил его за ворот футболки, заглядывая в глаза с пугающе спокойным лицом, словно раздумывая, что бы такого с ним сделать. Хенджина впервые это не пугало. Он окинул взглядом себя — в испачканной зубной пастой футболке и леггинсах, которые Чанбин назвал «девчачьими», но они были удобными. Исподлобья еще раз прошелся по Минхо от сияющих ботинок, вдоль бедер, что, подчеркнутые правильной формой брюк, смотрелись еще вкуснее, мимо виднеющейся рубашки из-под укороченных полов, к запонке на руке, что хищно сжимала его ворот. Поднял глаза к лицу, задержавшись на мгновение на открытых ключицах. Минхо смотрел прямо, угрожающе, но не торопился ничего делать. Он взвешивал, что-то решал в своей запертой от простых смертных голове. Хенджин почувствовал, как его губы против воли расползаются в некрасивой гримасе злобы. Ему почти хотелось ударить, но за шквалом напавших на него эмоций он не мог вычленить причину своего бешенства. Ему просто хотелось стереть тональник с его слишком матовой кожи, размазать тени в уголках глаз, и слизать парфюм, что перебивал запах самого Минхо. Злость полностью сменилась задумчивостью в блестящих глазах, челка не упала на глаза, когда Ли наклонил голову, закрепленная стойким лаком. Оценивает… Достоин ли Хван Хенджин? Он закипел еще больше, и с пугающей ясностью осознал причину своей злости. Минхо не успел среагировать, когда Хенджин отвел его руку своей в сторону и метнулся вперед, впечатывая себя в него, смазывая блеск с губ, сжирая зубами остатки. Минхо отвечал, только будто механически. Хенджин приоткрыл глаза, встречаясь с двоящимся от близости взглядом, в котором было слишком много скепсиса. Да как смеет он? Хенджин наседал, оплетая его руками, давил разницей в росте, заставляя склоняться, прогибаться в пояснице. Минхо отвечал, но слегка шатался под напором, как будто все еще сомневался. Хенджин собирался не оставить ему ни грамма возможностей для этого взвешивания, ни одного глотка чистого кислорода, ни одного непомятого квадратного сантиметра на выглаженном пиджаке. И успешно с этим справлялся. Минхо отвечал, и больше не пытался думать. Хенджин видел его подкатывающиеся ко лбу зрачки, когда открывал глаза, и зажмуривался снова, почти вгрызаясь в рот, чувствуя, что причиняет этим боль. Руки Минхо перестали упираться рефлекторным отторжением в грудь, поползли по плечам, царапнули лопатки до отметин, и устремились выше. Ладонь сжимала шею, поглаживая чуть, вторая терялась в волосах, накручивая на палец длинные прядки у лица или массируя за ушами. Хенджин плыл. И не заметил, в какой момент стал зализывать горящие губы, нежно гладить спину и плыть, вместо того, чтобы топить Минхо. В этот раз они уже не пытались хотя бы изображать, будто это спонтанная вспышка страсти, что закончится одновременно с оргазмом. Не было смысла притворяться больше. Хенджин злился. И хотел. Хотел трахнуть Минхо своей злостью. Какой частью тела — не так важно. Стягивая с покрытых шелком плеч этот злоебучий пиджак, юркнул рукой во внутренний карман. Карту и стопку налички уронил на пол без лишних мыслей, зажимая в пальцах бутылек из дорожного набора. Ли готовился к этому своему свиданию, намеревался… Почти воя от ярости, Хенджин сдернул с себя футболку. Хотел — получит. Чем он хуже того, к которому Минхо собирался переться? Конечно, их пришибут за диван в гостиной. Тем более, что отрываться от обнаженного торса, чтобы хотя бы прикрыть дверь, Хенджин не собирался. Прямо сейчас он готов был растерзать любого, кто посмеет им помешать. Минхо только покосился из-под полуприкрытых век на вход, припадая ртом к шее, обхватывая двумя ладонями с внутренней стороны бедер. В какой момент они перестали стесняться? Хенджин плавился и норовил растечься, но отдернул себя от падения в сладкую негу, коленом толкая Минхо назад. Дернул подбородком в сторону дивана. После стола снова остались бы синяки. На нем нельзя оставлять засосов — он помнит даже в лихорадочном бреду. Но можно водить мокрыми губами по плечу, хищно касаться краем зубов, сжимать пальцами кожу, когда хочется царапать. Расхристывая ремень не глядя, прикусывать шею, контролируя себя на грани, когда может появиться след. И можно толкнуть с силой вниз, не предупреждая, потому что бесит. Хенджин помнит о своей злости, стоя над опрокинутым на диван Минхо, сжимая в кулаке маленький флакон и стаскивая второй собственные штаны. Сегодня ведь гребаный выходной, впервые за — сколько недель? — и Хенджин готовился. Не рассчитывал, но надеялся. Знал бы он, что, пока готовил себя — Минхо прихорашивался к другой встрече. Но теперь это на пользу. В этом горящем месиве из злости и страсти ему не настолько необходимо замедляться, чтобы растянуться. Хенджин с остервенением вытряхивает из крохотного бутылька смазки, после отшвыривая его с ненавистью. И запускает в себя сразу два пальца. Минхо приподнимается, глядя на него обеспокоенно-скептично. Бред, Хенджин знает, что делает, и он осознает, в каком безумно-обсессивном порыве сейчас застрял. Пожалеть об этом он сможет потом и без помощи Минхо. Забираясь сверху, давит левой на плечо всем весом, чтобы он опустился обратно. Минхо выглядит так, словно сомневается в его адекватности. Но молчит. Чувствует, что, если усомниться вслух, раззадорит сильнее. Хенджин не дает ему времени на это. Потратив минимум времени на подготовку входа, садится. И шипит от боли, широко раскрыв глаза. — Хенджин. — голос Минхо слишком спокоен, чтобы поверить в его спокойствие. — Если ты не прекратишь себя рвать, я встану и уйду. Хенджин шипит теперь от злости, глядя в потолок, чтобы маленькие слезы закатились обратно. Хочется сказать «Я тебя не отпущу», но даже в своем ревнивом бреду помнит о том, что это станет насилием в таком случае. И будет неважно, кто кого принимает. Он старается дышать глубоко, но получается быстро и конвульсивно. Кладет руки сверху на ладони Минхо на своих коленях и опускается снова — мягче, но не жалея себя. От зудящей боли хочется кричать, но почему-то она кажется ему нужной сейчас. Хенджину хочется, хочется выебать Минхо собой, и физиология собственного тела бесит. Его ладони на коленях сжимают напряженно, но не удерживают и не направляют. Впервые за последние месяцы их дружеской взаимопомощи адекватнее здесь оказывается Ли. Хенджин хрипит почти плачущим тоном, раскачиваясь на едва пролезшей головке, и ненавидит себя за эти звуки. Минхо кладет ладонь ему на поясницу, и как-то мгновенно Хенджин понимает, что он хочет паузы. Останавливается и жмурится, пока Ли чуть меняет положение, сползая вниз, опустив голову полностью с подлокотника, и поднимая согнутые ноги. Хенджин откидывается назад, упираясь в его колени, и двигает себя теперь руками, минимально задействуя пресс. Становится действительно проще. С наслаждением чувствуя облегчение, когда большая часть пути преодолена, Хенджин наконец ускоряется, насаживая себя глубже и глубже, пока не доходит до конца. И теперь он может сделать то, что хочет. Падает вперед, почти совсем не жмурясь от неприятного ощущения от движения внутри непривыкшей еще кишки, и нависает сверху. Минхо распахивает глаза вовремя. Смотрит блестяще, словно влажно, заботливо и насмешливо, как только у него получается. Хенджин поднимает бедра, и опускает себя с силой, не бросая на растерзание гравитации, а отталкивая руками, упершись в подлокотник над головой Минхо. Пусть знает, кто кого тут трахает. Больно и натянуто, горячо и сладко — Хенджин швыряет себя на его член с яростью, взболтанной с желанием. Минхо закрывает веки в какой-то момент и выглядит отчего-то почти умиротворенным. Хенджин жмурится, прогоняя попытки сознания уплыть в бездумное удовольствие. Ему нужно, чтобы Минхо стонал. И он добивается своего. Его предплечья ноют, перетруженные, где-то внутри уже словно онемело, а между ними жар, кажется, выше, чем в аэрофритюрнице. Хенджин вздрагивает, когда бедро сводит судорогой, шипит, переставляет чуть ноги, не переставая двигаться ни на мгновение, потому что это кажется смерти подобным сейчас. У него отнимаются лодыжки и где-то от затылка противно стекает капля пота прямо вниз, в ложбинку. Но Минхо стонет под ним, закрыв глаза и откидывая голову, и Хенджин не может видеть ничего, кроме его приоткрытого рта, когда густая пелена застилает глаза. Ему кажется кощунством отрывать хоть одну руку от работы, чтобы уделить внимание своему члену, когда они уже вошли в такой мощный резонанас. Поэтому он продолжает, продолжает, пока Минхо не кончает без предупреждения, сжав бедра и насадив так глубоко, что из Хенджина против воли вырывается какой-то совершенно дикий звук, словно вой, и, застыв роящимся напряжением над лицом Минхо, стонущим с закрытыми глазами и сжатыми губами, он отстраннено замечает с болезненной усмешкой, что до этого-то, оказывается, было не так уж и глубоко. На еще твердом члене, пульсирующем последними остатками спермы, прекрасно сидится, и ему хватает только пары движений руки Минхо на своем, чтобы уплыть, наконец, и облегченно упасть вниз. Хенджин погрузился в вязкую полудрему. Он слышал только яркую тишину и чувствовал лишь мокрое, горячее отсутствие пространства между их телами и постепенно расползающийся по телу холод. За закрытыми веками не было места для мыслей. — Если мы собираемся уснуть, то давай переберемся в кровать. Голос у Минхо хриплый, но мягкий. Хенджин вяло двигается и вдруг осознает, что у него до усрачки разболелись и затекли все части тела. Колени разгибались со скрипом и судорогами. Руки от малейшего напряжения потряхивало. Может, Чан качается, чтобы трахаться, а не чтобы выглядеть хорошо? Одно другому… Мысли текли также рвано и лениво, как и перебирались они, разбирая свои конечности по частям и пытаясь вспомнить, как управлять телами. Хенджин, конечно, знал, что они должны поговорить, и не просто, а серьезно поговорить, но оттряхивал эту мысль с края оставшихся мозгов. Безуспешно, впрочем. Минхо посмотрел на него, сев. Спокойно, но с некоторой долей обреченности. Он, конечно, тоже дураком не был, хотя временами успешно прикидывался. Хенджин сел на пятки, натягивая футболку. Не стыдно было — но холодно. И вообще как-то…никак. Хорошо, спокойно. Но что дальше? Он не представлял, чего хочет добиться от Минхо. Он помог предложением: — Возьмем небольшую паузу? — Ага. Да, точно. Пауза перед серьезным разговором для осмысления своих…мыслей. — Я буду у себя. — Я приду. Они помолчали вопреки собственной договоренности. И еще немного посмотрели друг на друга. В этом уже не было ни ехидства, ни вопросительности, ни разгорающейся похоти. Какой-то слишком взрослый для Хенджина взгляд, который он не мог назвать правильным словом, но мог чувствовать — спокойный и будто заранее уставший, но полный какой-то глубинной нежности и естественной заботы. Эту идилию прервало звучное: — Блять! Ы-ы-ы-ы! Глаза мои несчастные! Мужики, если у вас нет денег на отель, я вам дам, только хватит… прям здесь, тут же дети! — и дверь захлопнулась. — Бедняга. Впервые в жизни узрел секс, теперь не будет знать, как с этим жить. — прокомментировал Минхо. — Чан прав, хен, мы должны были запереться. — Ты точно хочешь звать меня хеном после того, как трахнул мой член своим задом? — риторически спросил Минхо, вдевая голову в так и не расстегнутую до конца рубашку. Хенджин все равно ответил: — Да. — Хм. Не могу осуждать твои вкусы. Хотя, мне казалось, твой вкус хорош, раз уж ты выбрал меня. Все возвращалось на круги своя. Хенджин фыркнул и от души шлепнул его. А что — у него болит, пусть и у этого тогда поболит? И задержался взглядом совсем чуть-чуть. Минхо только усмехнулся и даже не ответил, пожалев и без того искалеченного героя. Магическим образом после любой абсолютно фразы Чана все всегда становилось легче и проще. Хенджин давно это заметил и обожал эту его способность. — Я хочу есть. — Я не сомневался. — Есть наггетсы. — Калорийно. — А ты поскачи так, как я. Все сбросишь. — А ты дай поскакать. Хенджин закашлялся, отправляя пачку наггетсов в микроволновку. Несколько настороженно посмотрел на сей электроприбор, помня о травмах, что наносило ему это молчаливое оружие. Пусть она была одна — эта травма — но как долго он объяснял, что поскользнулся в ванне, перелетел через бортик и стукнулся об раковину, а ему еще и верить не хотели! Возмутительно. Ели в тишине. Наверное, это должно было быть неловко, но это не было. По крайней мере, Хенджину было спокойно и вкусно. Минхо, кажется, было задумчиво, но тоже вкусно. И о-о-очень вредно, но разве не стоило оно того? Сам Хенджин пока предпочитал не думать. Он проверил телефон. «Хенджин, это не ложная тревога, он прилетел сюда ко мне. Пиздец как я должен реагировать?» Но Хенджин не ответил, потому что в этот момент жрал Минхо шею. «Вот ты молчишь, пидрила, а мы идем на русские горки. Спроси там Чана, прилетит он сегодня или завтра? Я помню, что у него какие-то дела на студии надо закрыть, но ты все равно спроси. Надеюсь, он не обидится, если мы пойдем без него?» Наверное, в те минуты Хенджин уже устроил себе аттракцион сам. «Бро друг дружище любимый зайка вопрос чисто из интереса ты члены сосать умеешь?» Хенджин даже наггетсом не поперхнулся. Он всерьез прикинул, готов ли рассказывать о… вот этой всей шняге, что тут происходит уже который раз, и решил, что получит сначала согласие Минхо. Тот жевал с настолько сложным лицом, насколько только может быть сложным лицо с набитыми щеками. Хенджин мотнул головой в ответ на его вопросительный взгляд, мол, ничего, просто пялюсь, и напечатал ответ. «Чувак, ты не умеешь гуглить или у тебя стоит родительский контроль? В любом случае. Это трудно объяснить на словах, давай ты приедешь и я на каком-нибудь дилдо покажу. У Джисона есть, я видел. Не говорит, зачем.» Они убирали посуду, продолжая комфортно молчать, когда Феликс ответил. «Да, знаешь, уже не надо, но спасибо». Хенджин моргнул несколько раз, глядя в струю воды. Минхо настороженно посмотрел на него сбоку и отодвинул, пихнув бедром. — Сам домою. Иди себя помой. До своей комнаты Хенджин дошел практически на автомате. Еще пару раз моргнул, тупо глядя в окно, тяжело вздохнул, забрал полотенце и ушел в душ. Хенджин вышел из ванной со сложным лицом. И недоваренной кашей из мыслей и суждений в голове. Замедленным пульсом и теряющимся где-то в ребрах дыханием. Но вошел в комнату Минхо он с нарисованным от губ до бровей безразличием, и легкой хитринкой в глазах. — Непохоже. Не играй. — бросил он ему с порога, едва взглянув. — Не могу. — пройдя к кровати, опрокинул себя на пол, сев у ног Минхо. — Не проси меня совсем гордость ломать. — Хорошо. — Минхо откинулся было назад, но понял, как будет выглядеть со стороны Хенджина, и сел, уперев локти в бедра. А Хван сам не знал, почему не стал садиться на кровать рядом с Ли. Мог бы, уже не стыдно. Хотелось, наверное, очертить некую зыбкую границу, чтобы потом было, что ломать или укреплять. Минхо оглядел его, пытаясь, кажется, сделать это уничижительно или по крайней мере почво-из-под-ног-выбивающе, но получилось нерешительно и почти отчаянно. — Знаешь, я думаю, что нам нужен психолог. Или хотя бы Чан. — Кажется, сегодня психолог нужен Чану. — Не только сегодня. — мырлыкнул Ли. Как и всегда, их любая попытка в разговор превращалась в обмен выпендриваниями и подколами. Хенджин уже придумал свою, но промолчал. Не хотелось это продолжать прямо сейчас. Но и найти других слов он не смог. Минхо лег с краю кровати, оказавшись на одном с ним уровне глазами, и протянул: — Я ненавижу такие разговоры так же, как и ты. Но если бы тут был Чан, он бы сказал что-то насчет того, как вредно замалчивать проблемы, надеясь, что они рассосутся сами, или прятать свои…свое то, чего ты хочешь от другого человека. Хенджин подавил миллион остроумных шуток, возникших автоматически. Не сейчас, не тогда, когда между ребер ползет змеей смутный страх отвержения, а в затылке копошатся червями самоуничижительные мысли. — Ты можешь… Ты должен объяснить мне настолько конкретно, как только сумеешь, чего ты хочешь от меня. Я расскажу тебе тоже. И мы подумаем. Хенджин закрыл глаза. — Ты первый. — Не-а. — Я не могу. — Ладно. — Минхо покрутился, ложась на живот ногами к стене и положил лицо на ладони, смотря на Хенджина. — Давай я помогу. Сегодня ты меня приревновал к человеку, с которым у меня даже нет отношений. Как и с тобой, к слову. — А мы обсуждали, да, что по дружбе и вообще не это, я помню, я не забыл. — Хенджин не открывал глаз. — Значит…что-то изменилось с того времени? — с намеком спросил Минхо. Он вел себя слишком уверенно, чтобы Хенджин мог в это поверить. — Да. Изменилось. В общагу побольше переехали, альбом выпустили, я покрасился, Феликс отсосал Чанбину, даже погода изменилась. Много, короче, изменений. Минхо моргал пару секунд. — Про погоду особенно интересно. Расскажешь потом? — Ага. Позже. — Я так и сказал. Хенджин закатил глаза, а для того, что бы это заметили, их пришлось открыть. Минхо лежал и смотрел прямо и без единой эмоции, кроме вежливой готовности слушать. Хенджин поморщился. — Слушай. Я помню, правда, как мы договаривались. И я не знаю, что сегодня нашло, но…хотя, знаю, и ты знаешь, и я не буду извиняться. — Я не прошу. Просто скажи, чего ты от меня в связи с этим всем хочешь. Хенджин вдохнул так глубоко, что заболели ребра. Хуя с три это помогло. — Блять. Не знаю, я реально не знаю, типо, серьезно, я не буду клясться тебе в вечной любви, и жениться на острова мы тоже не полетим, но… — смотреть на Минхо было тяжело, и под зажмуренными веками рисовались только плохие сценарии, поэтому Хенджин откинулся и лег на спину, лихорадочно шаря взглядом по потолку и цепляя кольцами собственные волосы. — Я бы, наверное, хотел бы тебя чаще, чем раз в пару месяцев по особо удачному случаю. Минхо помолчал недолго, но у Хенджина за эти секунды кишки свернулись в морской узел. — Если вся твоя потребность в том, чтобы почаще трахаться, то…думаю, мы бы могли заморочиться с этим, просто…ты же нахрен знаешь, насколько мало у нас обоих времени, и лично у меня зачастую в конце дня не хватает сил на то, чтобы подрочить, и о сексе я просто не могу думать до выходных. — А ты, сука, если несколько часов на прихорашивания к свиданкам вычеркнешь из своего плотного распорядка, то, может, и на поебаться тебя хватит? Минхо достаточно было помолчать, чтобы Хенджину стало стыдно. — Прости. За «суку». Ты она и есть, но это не как оскорбление, просто…кредо по жизни. А остальные слова я назад не беру. — Прощу. Только тогда ты ответишь толком, что мне с твоей ревностной горячкой делать? Хенджин молчал, тяжело думая. А что с этим можно было еще сделать, кроме того, чтобы перестать так делать? Но это было настолько же сложно, насколько просто звучало. Хенджин прекрасно понимал, что никакого права требовать от Минхо верности не имел. Он даже не был уверен, сколько в этой ревности самой ревности и сколько простого желания обладать его вниманием и временем хоть немного больше, чем остальные люди в его жизни. — Хенджин. — как отхаркнул с кровью Минхо. — Ты…щас, подожди… — со стоном он провел ладонями по своему лицу, и еще раз, заводя волосы ногтями назад. — Я, блять, сейчас буду честен, как был последний раз в детстве. Ты должен дослушать до конца и потом только крушить мою комнату. Я не хочу тебя ранить так сильно, что пиздец просто. Ты все еще мой друг и теперь еще и, вроде как, некоторая ответственность побольше на меня ложится, а…ы-ы… Ты, если понимаешь, а я надеюсь, ты понимаешь, что мы в говне. Не получится у нас истории, где мы бросим все, поженимся и будем растить десять собак. Не тот жанр книги, не знаю, понимай, как хочешь, только пойми, пожалуйста, что не наша эта история. Мне…мне не надо. У меня нет отношений довольно давно, и, мне кажется, я чувствую себя лучше так. Я не могу пообещать тебе ни догробной верности, ни романтики, ни хотя бы минимального внимания. Я вообще ничего не могу пообещать, я живу танцами и, наверное, буду жить так, пока мне окончательно не откажут колени. Мне на самом деле нравится то, что у нас с тобой происходит, просто я как тогда не знал, куда это дальше развивать, когда тебе станет мало, так и забил хуй, думал, разрешится. Вот, в каком очке мы сейчас. Сидим и изливаемся друг другу, как сопливые школьники. Но давай, пожалуйста, сделаем это немного более по-взрослому, чем обычно. Я сильно не хочу терять хотя бы нашу дружбу и доверие. И…все остальное тоже, но не ценой предыдущего. Хенджину казалось, у него было сложное лицо. Он, оказывается, вообще нихуя не знал о сложности до этого момента. — Давай…давай помолчим? Взрослые часто молчат. И они лежали, молча. Хенджин сложил руки на животе и смотрел в потолок. Глаза щипало, но это была не грусть и не обида, а просто какое-то…ебейшее месиво из трудных решений и запутанных чувств. Оказалось, что, когда влюбляешься чисто, страстно и однозначно — все, в общем-то, просто. В моменте, конечно, сложно, но потом становится просто. И даже когда тебя однозначно отшивают — это проще. Ты хотя бы знаешь, что должен делать. Страдать, забывать и идти дальше, как завещал Ли Эльза. Ну, или хотя бы попытаться это сделать. А с такой поеботиной принято делать что? Наверное, так рождаются истории о безумных любовниках, которые режут всех, кто попадается на глаза их партнеру, и сходятся-расходятся двести раз, пока не придушат кого-нибудь или не накопят на психотерапию. Хенджину нравилось примерять на себя образ плохого, но жить в этом он бы не хотел. Чего бы он вообще хотел? Если нарисовать в его будущем Ли Минхо, вписывается ли он куда-нибудь? Они не смогут вместе рисовать, потому что у кое-кого из них руки лучше управляются с простатой, чем с краской. Они не смогут ходить на показы или приемы — понравилось бы только одному. У них разные интересы, разные жизни и вкусы. Они даже съехаться не смогут, потому что у Хенджина собака, а у Минхо — коты. Вопрос, который Хван задал себе неожиданно даже для себя — но нужно ли это им? То есть… Этого ли хотел Хенджин от Минхо, как сам он спросил? Не совсем. У них не могло получиться тех отношений, которые бы большинство людей назвали нормальными. Но зато они…оба любят есть и танцевать. Они могли бы…они так или иначе будут продолжать заниматься вместе в зале, потому что никуда из группы Хван не свалил бы несмотря ни на какие несчастные влюбленности. Все могло бы остаться как есть, только совсем с другим посылом. Хенджин хотел бы просто знать, что Минхо…не принадлежит, но разделяет с ним эту жизнь чуть более полно, чем другие. И знать, что он сам для Минхо настолько же особенный, насколько и тот для него. Большего ему не нужно…по-крайней мере, сейчас. Собственно, эти мысли он ему и выложил. — Как считаешь, это адекватный компромисс? Сидящий Минхо резко выдохнул через нос. — Копромисс? — соверешнно несвойственным ему жестом он взъерошил волосы. Хенджин улыбнулся мысли о том, что впервые видит настолько смущенного Минхо. — Если сократить драму, ты предлагаешь моногамные отношения без обязательств? — Ну, да? Хотя, раз уж это кажется тебе выгодной сделкой, я бы предложил тебе записать в твои обязательства греть мне нагггетсы после каждого секса. — Губу закатай. — Минхо с усмешкой откинулся назад. Все возвращалось в норму. Только…чуть-чуть получше. Хенджин покачался под его взглядом на жопе, обхватив колени, и переспросил: — То есть мы точно друг друга правильно поняли? Только я, никаких свиданок в накрахмаленном пиджачке. Но я не попрошу никаких обещаний, колец или цветов. — Блять, да за что ж ты так на пиджак-то взъелся. Отдам его на благотворительность, чтоб не нервировал тебя, нежного. Да, Хенджин, я тебя понял. И, раз уж мы и без того наоткровенничались на добрую стопку внезапного ночного стыда после, я скажу: это кажется мне чертовски удачным предложением. Целый Хван Хенджин на неогранниченный срок в обмен на…да не так уж много я теряю, если честно. Серьезно, дни, когда я находил время и силы на секс за последний год, ты можешь пересчитать сам. А дни, когда я нашел бы время и силы на знакомство, «прихорашивания», дорогу, флирт и пото-ом только сама цель всего этого, можно пересчитать на…пальцах работника лесопила. — Типо, их в лучшем случае три? — Иногда два. Как повезет. — А я, типо, проще и легче, так? Не знаю даже, радоваться или обижаться. Минхо усмехнулся, но напряжение в его теле виднелось сразу. Не знает, воспринимать ли как шутку… — Ща набью себе цену. — вскочил Хенджин, чтобы выбить из него сомнения. Такой чистой и открытой улыбки у Минхо он не видел никогда.