Хотя прежний мир никогда не вернется

Лет до семи почти все люди верят в добрый, справедливый, непорочный мир, потому что мать создает такой вокруг них. Потому ребенку так тяжело поверить, что кто-то может поступать не по совести, может лгать и обманывать. Но иллюзорный мирок постепенно рушится, оставляя проржавевшие балки и полусгнившие стены с осыпавшейся штукатуркой. Райли чувствует себя так, как тогда, в детстве, когда его толкнули с высокой горки на детской площадки. Толкнул его знакомый, мальчик постарше, казавшийся ему нереально крутым. Эта крутизна стоила Райли двух молочных зубов и вывихнутой руки. Рука еще долгие годы ныла к перемене погоды — а может, маленький Райли выдумал себе эту боль, насмотревшись фильмов про бравых, отвоевавших свое солдат, и так к ней привык, что не мог расстаться. Теперь он сам отвоевавший солдат, и физически у него почти ничего не болит. Старые шрамы, конечно, уродуют тело, но Райли не нарцисс, чтобы подолгу разглядывать себя в зеркало, а девушки вроде не жаловались. Теперь и жаловаться некому. Он по-прежнему вежливо отказывается от намеков на свидание и только одну женщину приглашает в город, развлечься — это Мелисса. Доктор Легран оказывается великолепной собеседницей и прекрасным игроком в боулинг, а еще у нее двое детей, к которым Райли приезжает попозже — поиграть в футбол, поесть пиццы и просто отдохнуть. Они чудесно проводят время, но Беккет ловит себя на мысли о том, что возвращение к Чаку, в глушь, в больницу, ничуть его не пугает. Он привык к Чаку. И в тот день успевает как раз на самое важное. Он раздевается в квартире, поспешно, хватает чистую рубашку — у него целый набор из одинаковых рубашек, — и даже зачем-то галстук, словно собирается на работу. Какое-то колкое предчувствие бьет ему в сердце, и он скорее принимает душ, одевается снова и выбегает из квартиры. Ветер швыряет ему в лицо пригоршню дождевых капель, быстро размазывающихся по лицу. На улице осенний ливень, деревья гнутся под тяжестью дождя, Райли продирается сквозь заросли кустов на узкой дороге. Он тратит драгоценное время еще и в больнице, чтобы переодеться, — не идти же в палату мокрым. А когда он наконец заходит, то замирает, чувствуя, как немеет в горле, как неожиданно слезятся глаза. Чак делает первый шаг. Осторожно. Колени подгибаются. Руки нервно дергаются, словно он хочет уцепиться за стенку, чтобы сам, самому. Райли подхватывает его и держит, ощущая, как Чак борется, вырывается. От него пахнет почему-то орехами и пыльным камнем — это его природный запах, замаскированный под больничным неживым смрадом. — Все, все, на сегодня хватит, — говорит Миллер, и по команде крепкий санитар подходит было к Чаку, но Райли сам укладывает его на постель, стараясь устроить поудобнее. Он говорит с Миллером позже. — Если все и дальше так пойдет, то скоро выпишем его. Он быстро восстанавливается. — В тоне доктора звучит «Это большая удача», нет — даже невероятная удача, Райли это знает, потому что Чак, черт возьми, уникальный. Его Чак, помимо воли думает он и тут же одергивает себя. В один день Райли неожиданно на дом доставляют кипу мягких игрушек и открыток. Огромный ящик, расписанный в странных тонах. Он открывает первую открытку, тут же начавшую визжать популярный мотивчик, и читает: «…от преданных фанатов, благодарных за…» Тщательно перепроверяет каждую открытку, каждую игрушку, даже нюхает искусственную шерсть. В палату это ему внести не разрешат, но показать Чаку, например, в коридоре можно. Или нет?.. Вдруг это покажется Хэнсену издевательством? Нет, все-таки пилотирование Страйкера — это целое свершение в его жизни, то, к чему многие стремились и чего не достиг никто, кроме него и Герка. Райли молча собирает игрушки и письма обратно в ящик, а потом, задумавшись, опускает его на пол. Кое-что он все-таки забыл — подарок от себя, удачно вписывающийся в шизофреническую посылку. Чак, вывезенный на кресле в коридор, смотрит на ящик круглыми глазами и вопросительно показывает на себя пальцем. Прикасаться к игрушкам ему запрещено — мало ли, что может быть в их шерсти, — и он только разглядывает. Райли по очереди читает ему письма, потому что у самого Чака это пока плохо получается, и рассаживает плюшевых медведей, зайцев, тигров вдоль стены коридора. Наконец, доходит очередь до деревянной модели небольшого дома, одноэтажного, но с чердаком, с широкими белыми окнами и высокой крышей. — Нет, — четко произносит Чак неожиданно. — Что? Хэнсен указывает одним пальцем на дом, а после поднимает взгляд на Райли. — Ты, — говорит. Хочет сказать больше. Горло напрягается, как всегда, и Райли жаль, жаль, жаль. — Язва, — говорит он, — давай ты снова будешь редкостной занозой в заднице, м? Говори больше. «…ты нам что-нибудь построишь, верно?» — звучит в его голове далекий голос. Тогда Чак был здоров и полон сил. Боже, как же это было давно. — Папа, — произносит Чак два дня спустя тяжело, но отчетливо. Для него это новое, достаточно трудное слово. «Папа», — мысленно повторяет Райли и ощущает, что дрожит. — Я позвоню Герку, — обещает он. Обещания — это ничтожно мало для Чака. Тот что-то еще пытается сказать, но выходит лишь шипение, и все же Райли его понимает. — Он жив, Герк жив, он приедет, как только сможет, просто в шаттердоме много работы, но он уже почти закончил. Чак еще несколько мгновений буравит своего вынужденного надзирателя взглядом, а после успокоенно выдыхает и закрывает глаза, наверное, поверив. Райли отворачивается от него. Действительно, думает Беккет, подперев голову рукой, Чак вернется к отцу, к Максу, они уедут в Сидней и там начнут новую жизнь. То, что половину счетов за лечение Чака Райли оплачивал сам, Геркулесу только на руку — больше денег на дом, на обустройство, словом, для того, чтобы пожить в поисках нормальной работы. А Чак будет отдыхать дома, восстанавливаться, следить за порядком и смотреть за Максом. Такое времяпровождение подстегнет его желание выздороветь окончательно, потому что оно дьявольски скучное — а значит, идеальное для мотивации. Пройдет время, и Чак тоже начнет работать. А Райли… останется в Бирте, будет заходить к Миллеру на чай иногда и работать переводчиком. Попозже, когда почувствует в себе достаточно сил, переберется в город покрупнее. Далекий от Сиднея. Он уходит от Чака, не попрощавшись. В квартире Райли более-менее приходит в себя. Смотрит очередной фильм с претензией на глубокий смысл и, глубоко вздохнув, отправляется искать работу в Сиднее. Ему не по себе от себя же, из глубины души поднимается презрение и даже отвращение. «Ты что, сталкер?» — спрашивает у него разум. Райли не знает. Вакансий много, он даже находит объявление о поиске переводчика с японского и поспешно отправляет свое резюме. Оборачивается. Смотрит на пустующую двуспальную кровать. Все-таки зря он ее купил. И, стиснув зубы, снова заказывает себе односпальную, самую простую. Осень уже совсем глубока, и заметно холодает. Листья облетают с деревьев, но перед клиникой их сгребают в аккуратные кучи. Белые стены тонут в ярких красных и желтых красках. Дорожки в парке пустеют, и только Райли, несмотря на холод, вывозит Чака на прогулку, тщательно укутав. Уже выйдя на улицу, он вспоминает, что они забыли перчатки, и медленно натягивает свои на руки Чаку — сначала на левую, потом на правую, разминая каждый палец. — Мороженое уже не будем, чтобы ты не простудился, — произносит Беккет, поднимая голову. — Да, — отвечает Чак, потому что это одно из немногих слов, не требующее больших усилий, и им он признает, что не злится. Он и в самом деле не сильно любит сладкое — Райли вспоминает, что некогда намеревался выяснить, какие же у Чака предпочтения в еде. Он везет коляску по парку и спрашивает: — А что ты любишь есть-то? Мясо или, может, птицу? Чак долго старается что-то выговорить, но в конце концов останавливается на лаконичном: — Один. — Мясо, значит, — понимает Райли, — говядина, свинина? — Один, — повторяет Чак и поворачивает голову. Еще не до конца послушными руками по пути сносит верхушку осенних листьев. Райли осторожно стаскивает с его правой руки перчатку и зажимает в его пальцах лист. — Это кленовый. — Да, — настойчиво, сверкнув глазами, говорит Чак: это он знает. Лист щупает с интересом, вспоминая, каково это — что-то чувствовать кожей. Райли вспыхивает. Они в безлюдном месте, среди деревьев, роняющих листья, на узкой дорожке, покрытой неровными камнями. Дует едва заметный ветер, теребящий кожу на загривке. Чак чуть сползает по креслу и трогает рукой скамейку совсем рядом. Царапает ногтями и будто бы пытается приподняться на руках. Райли берет его подмышки и поднимает. Чак неловко шагает вперед — ровно на два мелких, судорожных шага — и замирает. И словно бы стонет — из губ вырывается жалобный, болезненный, едва слышный скулеж. В другое время, может, год назад это был бы рык, но связки слишком ослабли для подобного. Чак идет дальше. Потихоньку, жмурясь и стискивая зубы, кажется, стараясь их раскрошить. Райли крепко держит его, чувствуя, как от напряжения дрожат они оба. — Ты тяжелый, — шипит Беккет в конце концов. Их лица близко, Чак смотрит непримиримо, словно на врага, ветер треплет им волосы, лижет щеки. Райли медленно целует его. Это самый странный поцелуй в его жизни — Чак едва отвечает, но сжимает руки, лежавшие на плечах Райли, так, что тому больно, но не так, словно хочет оттолкнуть. А потом Беккет усаживает его в кресло, губы болят, Чак трется подбородком о кофту механическими, рваными движениями. — Черт, — роняет Райли, — черт, черт. Чак что-то пытается сказать снова, что-то, похожее на «али», делает над собой усилие, сглатывает, щурится, пока Беккет пытается разгадать его слово, а потом выдыхает: «…айли». Райли. — Что? — Райли садится перед ним на корточки. Заглядывает в неподвижное лицо, не зная, то ли это потому, что мышцы отвыкли, то ли потому, что Чаку все равно. Чак бессильно шевелит губами, но продолжить уже не может. Многие звуки даются ему с трудом, поэтому речь у него невнятная и странная, он подолгу ищет синонимы, запинается. Бьет рукой о подлокотник — едва ли сильно или болезненно, но для его ослабшего тела это очень мощный жест. — Нам нужно возвращаться, полчаса почти прошли. Была бы тут возможность установить нейросинхронизацию, пролетает в голове у Райли. Он почти забыл о Бродяге, о егерях, и вот живое напоминание стучится к нему в голову. И все-таки, твердо оборвав воспоминание, Райли отвозит уставшего, даже вымотанного Чака в больницу и оставляет в палате на попечение доктора Миллера. В квартире, в спальне, по-прежнему пустует вторая половина кровати. Беккет обходит ее, понимая, что пора перестелить белье. Прошел еще один месяц, о котором он совершенно не жалел еще день назад. Он медленно снимает с одеяла пододеяльник, стаскивает с кровати простыню и кидает их на пол. И садится прямо на голый матрас. Его словно штормит. Чак вернется к отцу. Герк это заслужил: они не виделись многие месяцы, наверняка безумно соскучились. А на экране ноутбука Райли Мако на фоне очередного отеля, спокойная и рассудительная. Они опять долго говорят обо всем, кроме отношений. Им хорошо вдвоем, но она больше не приглашает его в Гонконг, не зовет, не признается в том, что скучает. По Райли тоскует только работа. Он знает, что поступил неправильно. И знает, что поступает еще неправильнее, лежа в постели и думая о том, какие все-таки у Чака губы. Ему неприятно признавать, что этот его проклятый порыв был редкостной по глупости ошибкой, а Геркулес непременно об ошибке узнает, и неясно, что скажет. Райли переворачивается на живот, стискивает подушку и лежит так очень долго, вспоминая лицо Чака с крепко закрытыми глазами, его сорванное дыхание и неясный, неточный ответ. Что же он хотел сказать тогда, в парке? Райли жестко одергивает себя. Ему противно и мерзко от осознания того, что Чак даже не мог обматерить его или ударить, да даже оттолкнуть, — не потому, что Чак слаб, а потому, что Райли этой слабостью воспользовался. Он вспоминает ту ночь в палате, когда он боялся, что Хэнсену снятся кошмары. Но тот на самом деле спал вполне спокойно, только вздрагивал иногда, и рот был приоткрыт — вполне обычно для спящего. Только коснувшись напряженного почему-то рта, Райли вдруг вспомнил, что связки у него тоже ослабли, что голоса совсем нет. И то, что он видел, было криком. Он вспоминает, как разбудил Чака, чтобы узнать, что случилось, что ему снилось. Как они заснули после долгого, тяжелого разговора, состоявшего из недомолвок, взглядов, жестов; Райли — сидя около кровати, перебросив правую руку через Чака, а Чак ровно, спокойно, на спине. Тогда и только тогда Райли чувствовал себя нужным. Остаток ночи он смотрит какой-то новый сериал, стараясь забыться. На следующий день Райли приносит ноутбук в палату и набирает Герка. И выходит прочь, оставляя Чака наедине с отцом. Слышит только, как пищат приборы — пульс зашкаливает. Он терпеливо ждет. Кажется, целый час. Достает из поясного кошелька блокнот и вспоминает редко используемые японские иероглифы, и проходит не один десяток минут, прежде чем в палате все затихает. Он осторожно отодвигает дверь и заглядывает внутрь. Смотрит на Чака. А на лице у того — тщательно сдерживаемая счастливая улыбка. Райли не может — почти физически — говорить, горло перехватывает спазмом, и он точно не знает, рад ли или несчастен, да и Чак на него совсем не смотрит, так что Беккет просто забирает ноутбук и уходит, осторожно прикрыв дверь. Он уверен, что Чак не смотрит ему вслед. Ему некому рассказать. Он и не рассказывает, не звонит даже Мако — просто продолжает переводить документы, присланные утром по электронной почте, пока бешено бьющееся сердце не заставляет его протереть глаза, умыться холодной водой и сесть за компьютер. Смотрит на часы — он точно знает, что Чак когда делает и зачем, а ведь все начиналось с записок от доктора Миллера — для Герка, не для Райли. Проблема лишь в том, что он не знает, что делать ему самому. И зачем.