Научи меня убивать

      Когда Виктория открыла глаза и поймала на лице с трудом пробивающиеся сквозь окно солнечные лучи, ей показалось, что она спала ни много ни мало – целые сутки. Ей снился жуткий сон: она спасла странного парня, потратила на него медикаменты и свой драгоценный завтрак, а он взамен придушил её только потому, что она была против убийства своего бывшего мужа.       Ах, нет, это был не сон!       Воспоминания наконец-то заняли свои позиции, и тогда Виктория вздрогнула, представив себе, что Огата и впрямь ушёл совершать задуманное. Она встала с пола, придавливая ладонь ко всё ещё потрескивающему виску, и осмотрелась. Гостиная пустовала, наполненная зависшей в воздухе мерцающей пылью, с кухни никаких звуков не раздавалось. Ружьё, которое Огата отставил, чтобы ничего не мешало ему довести доктора до обморока, отсутствовало, равно как и старый охотничий плащ с капюшоном, в котором Виктория, бывало, выбиралась в лес. Фёдор Иванович учил её, что в охоте на дикого зверя крайне важна маскировка, и она старалась следовать этому правилу. Похоже, Огата тоже был этому научен, потому и взял плащ с собой.       Неужели он... Он был серьёзен!       Голова всё ещё кружилась, словно на карусели, после потери сознания, во рту запекся густой кислый дурман. Чёртов Огата, чёртов своенравный упёртый чурбан! Думает, что ему всё дозволено, негодяй! Как бы ни так! Совсем не кичится перед женщиной! Злая до чёртиков доктор Давыдова агрессивно пила лекарства от головной боли и тошноты и клятвенно обещала себе, что, как только Огата вернётся, она возьмёт свой самый большой шприц и затыкает ему всю задницу, пока она у него не онемеет и не посинеет. И пусть он хоть десять тысяч раз попросит пощады, она не смилуется над ним! Нет, ни в коем случае!       А что, если... и не придётся никого прощать? Что, если он и не вернётся больше?       К лучшему оно тогда будет или же нет, Виктория, что зашла на кухню и краем глаза зацепила брошенную в углу у печки больничную рубашку, не могла точно сказать. В её жизни ничего не поменяется, она продолжит жить, как жила до этого, не придётся тратить эмоциональный ресурс на кого-то вроде такого неотёсанного мужлана, как Огата. Да и продолжать укрывать его в своём доме не было хорошей идеей, до неё это успело дойти. Но ведь... Чёрт, он же ушёл в форме её отца! И ружьё единственное утащил! Ворюга!       Что ни говори, злости на Огату в ней сейчас было предостаточно, потому и не получалось у Виктории заставить себя посмотреть на ситуацию с его стороны. Да и на что тут смотреть? Если подумать, почему вообще Огата так взбеленился? Откуда в нём такая заинтересованность в устранении Павла, что он даже не постеснялся причинить вред девушке, которая открыла ему двери своего дома? Благо, что не убил. И всё же, он наверняка мог и перестараться, почему-то Давыдова была в этом уверена. Лишь сейчас, сидя в кресле своей опустевшей гостиной, она размышляла и делала выводы: Огата не такой, как все мужчины, которых она встречала. Он словно дикий зверь, которого невозможно приручить: поступает, как вздумается, убирает препятствия со своего пути любыми способами и движется вперёд. Он не поскупится на проявление жестокости. Он не побоится замарать руки.       Викторию бросило в дрожь, а тишина вновь опустевшего дома вдруг начала казаться ей как никогда пугающей. «Я должна скорее найти Огату и не позволить ему убить Павла!» – вдруг ударило в голову, и тогда Виктория торопливо подскочила на ноги. Будь она кошкой, её шёрстка встала бы дыбом. Она ведь сможет отыскать его по следам на снегу, это будет не сложно в спокойную безветренную погоду, Огата и сам говорил об этом. Только вот конечности девушки в следующий миг будто бы сковало ледяными оковами. Это был страх, страх быть впутанной в убийство, а точнее боязнь того, что об её участии в убийстве узнают люди, в глазах которых она успела стать непогрешимой. Если предположить, что Огате всё-таки удастся совершить задуманное, и если вдруг кто-то из жителей посёлка увидит её на месте убийства в паре с японцем, то ей конец.       Вот, почему ей только и оставалось, что нарезать нервные круги по гостиной в изнеможённых попытках не погорячиться и не наломать дров. Бежать за Огатой, чтобы спасти Павла? Нет, спасти она желала лишь себя.       «Я убью его, – сказал Огата, прежде чем его рука крепко зажала рот доктора. – И вам больше не от кого будет бегать и прятаться». Он сказал это, чтобы она ни секунды не сомневалась: в сегодняшней смерти будет виновата лишь она. И Виктория до тряски в коленях не хотела нести на себе этот крест.       Самым верным решением сейчас будет остудить голову и дать себе возможность похолодеть к этой ситуации, так подумала Виктория. Она должна вжиться в роль жертвы, должна справиться с нервами, иначе бесценные медикаменты придётся снова тратить на себя. Для этого она не придумала ничего лучше, кроме как заняться растопкой печки и камина.       Обувшись в тёплые валенки и накинув старый ватник на плечи, Виктория вышла из дома и направилась на задний двор, где сложены были рядками вдоль стены две поленницы дров. Сегодня и вправду было слишком тихо и безмятежно для предшествующей штормовой ночи. А мороз всё же крепчал. Сугробы со вчерашнего вечера стали ещё выше, переливались и слепили блестящими крупицами – крохотными осколками лучей непривередливого зимнего солнца. Редкие, но крупные деревья стояли в величественном инее, сопровождая изрядно припорошенную снегом тропинку к дому местной знахарки. Несколько глубоких следов проваливали этот снег. Павел приходил по этой тропе. Затем по ней он ушёл, а следом прошёл и Огата. Она одна осталась в этом доме. И лишь для себя одной растопит камин.       Виктория набрала немного дров, сколько уместилось в руку, принесла охапку обратно домой. Дверь, как положено, – на щеколду. Скинув поленья возле камина и немного – возле печки, которая обычно нужна была ей для готовки, девушка сняла верхнюю одежду. Ну и снега в прихожую она натащила! Снег вроде бы сегодня сухой, да и погода морозная и солнечная, не должно было к валенкам столько снега прилипнуть, особенно от короткой прогулки от крыльца и до дровяника.       Не суть важно. Виктория растёрла покрасневшие руки, присела у камина в гостиной и принялась помещать внутрь топки поленья. Между делом она всё ещё думала о следах на заснеженной тропинке. И о взгляде мужчины, который лишал её кислорода, о том жадном нетерпеливом взгляде. Взгляде... убийцы.       Половицы в прихожей заскрипели.       «Вернулся, мерзавец! Ну, погоди у меня!»       Виктория моментально подпрыгнула, нацепила на лицо крайне недовольную гримасу и приготовилась обрушить на Огату ярость целой стаи голодных росомах. Сейчас она ему всё выскажет! А затем пусть отдаёт её вещи и катится на все четыре стороны!       Громкая ссора с бьющейся посудой так и не состоялась. Обернувшись, Виктория увидела на пороге гостиной не японца в офицерской униформе её отца. Она увидела Павла.       Его плечо, которое прострелил Огата, было замотано грязной тряпкой, в остальном же Павел выглядел весьма бодрым, самоуверенным и спокойным. В общем, полной противоположностью Виктории. Сию секунду у девушки перехватило дыхание, будто кто-то ударил её одновременно в грудь и в спину. Она отшатнулась назад, машинально выискивая пути отступления, споткнулась о сваленную горсть дров и навалилась на камин, беспомощно повисла локтями на каминной полке. Этот урод теперь внутри дома, не на пороге, не в прихожей – он здесь, в гостиной, медленно проплывает в комнату и, довольно ухмыляясь, осматривается, словно приглядывает себе номер в отеле. Он чувствовал себя хозяином в её доме, в то время как доктор Давыдова ощущала себя не иначе, как курицей, запертой в курятнике с плутовкой.       – Как ты?.. Дверь же была заперта, – произнесла бледная, как мел, Виктория.       – Правда? – улыбка мужчины была веселящейся и глумливой. – Даже когда ты за дровишками выходила?       Идиотка... Какая же идиотка! Одевшись и нырнув в объятия кусачего мороза, тогда она не думала о дровах, об огне в камине и о том, что дверь, особенно сейчас, следует запирать, даже просто выйдя на крыльцо. Тогда она думала о следах на тропинке, думала о них слишком много и слишком рьяно.       «Так он следил за моим домом, он был где-то поблизости и наблюдал. Он...»       Внутри неё будто бы обрушилась стенка из поставленных на рёбра частей домино, таких тяжёлых, что, когда они падали, все внутренние органы девушки перетрясало. Это был страх, и он вгонял клыки в её шею.       – Я знал, что мы не сможем нормально поговорить, пока в твоём доме этот японский доходяга. Так что я набрался терпения и подождал, пока он уйдёт, чтобы нам с тобой, милая моя, никто не помешал, – мужчина поднял с тумбочки аккуратно постеленную белую салфетку, выпачканную в нагаре. Осмотрел и с пренебрежением бросил обратно. – Что это был за одноглазый бродячий кот? Где ты вообще его нашла? Схватился за ружьё, когда у самого руки из жопы растут.       «Он не знает, что Огата пошёл по его следу, он не заметил преследования. Или же... Погодите! – Викторию вдруг осенило и бросило в холодный пот. – Он знает, что Огаты в доме нет, значит, он видел, как тот ушёл. Огата не мог пойти по следам Павла, при этом не привлекая внимания и не вызывая подозрений у самого Павла, который сидел в укрытии и наблюдал. Значит ли это, что... Огата не ушёл выслеживать Павла? Он просто ушёл!»       Где-то внутри, глубоко-глубоко, там, где теплились ещё наивные надежды на человеческую добродетель, Виктория громко рассмеялась истерическим, нервозным, больным смехом. На миг перед глазами всё расплылось. Он ведь распинался перед ней о «нормальной жизни», а в итоге просто взял и... ушёл? Просто так. Ещё и ружьё её единственное с собой прихватил! Она ведь почти поверила в то, что Огата, быть может, хотел ей помочь, в то, что его жуткие намерения убить человека, которого он впервые увидел пару минут назад, могли истолковываться, как искреннее желание облегчить жизнь едва знакомой ему девушки. Что же её так ослепило? Что же?       Диван жалобно скрипнул и прогнулся под завалившимся на него Павлом. Мужчина по-хозяйски расставил ноги в стороны, облокотился на спинку, широко раскинув руки, и вслух нахваливал дом Виктории. Она же в это время медленно скользила к столу с разложенными на нём хирургическими инструментами, ни на миг не сводя заледеневшего взгляда со своего гостя. Дышать стало тяжело, вагонетка с воздухом, мчащаяся из грудной клетки, почему-то сворачивала на другие рельсы. Виктория украдкой за спиной спрятала в рукав растянутой вязаной кофты скальпель на случай самозащиты. Она не хотела им пользоваться с такой целью, но у неё не было выбора. И не было другого оружия против чудовища, забредшего к ней в дом.       – Наконец-то мы снова встретились. – Павел вздохнул с облегчением, как вздыхает измученный длительными поисками золотоискатель в конце своего изнурительного путешествия. – Ты всё такая же неприлично красивая, как и в тот день, когда опоила меня снотворным и сбежала под покровом ночи.       Виктория улыбнулась, попыталась одеться в костюм безразличия, что, надо признать, выглядело нелепо на фоне её недавней реакции.       – Я больше не могла оставаться частью вашей преступной группировки. Я всё-таки девочка приличная.       – Уж мне-то ты можешь не врать про «приличную», – мужчина расплылся в хищной ухмылке. – Ты всего лишь разок запачкала руки, и тут же спрятала голову в песок. Когда я брал тебя в жёны, голуба моя, я думал, ты сильная, смелая и амбициозная женщина.       – А когда я с дури ответила «да», я думала, что выхожу замуж за порядочного человека. Таким ведь ты тогда притворился для меня, чтобы пустить пыль в глаза.       – Тот порошок, что ты смешала...       – Заткнись и убирайся.       – Мы с парнями отмыли на нём много денег и собираемся перебираться на материк.       – Скатертью дорожка. Желаю удачи.       Взгляд Павла замер на Виктории, его лицо будто бы оледенело, встало на паузу в гримасе выгнутых бровей, приоткрытого рта и обезумевших изумрудно-зелёных глаз. Виктория прикусила язык, задержала дыхание, словно наступила на мину и ожидала взрыва. С плеч по спине скатилась лавина мурашек. Она боялась... Господь милосердный, как же она его боялась! До сих пор! Нет, сейчас даже больше, чем когда-либо.       – Неужели ты не понимаешь, что без тебя, без сердца нашей команды, удача не улыбнётся нам вновь, – Павел резко дёрнул рукой, всего лишь, чтобы махнуть указательным пальцем в воздухе, но этот жест чуть не свёл побледневшую, нервно дёрнувшуюся девушку в могилу (хотя, надо думать, именно для того его палец и был поднят вверх). – Ты меня, конечно, разочаровала, не спорю, но я не намерен долго обижаться. Я давно тебя простил. «Кто старое помянет», так ведь? Я заберу тебя с собой, душа моя. Ведь кроме того, что ты мой ценный компаньон, который вскоре меня озолотит, ты всё ещё моя жена.       Рука его мерно легла на пояс, пальцы начали постукивать по массивной металлической бляшке ремня. Виктория смотрела на это, и каждый стук становился для неё оглушительным эхом гонга в четырёх стенах. Пальцы, которые, сжатые в кулак, не так уж и давно месили её тело, оставляли фиолетовые кровоподтёки. Пальцы, которые придушат её сегодня, если она скажет это...       Скажет... это...       – Катись к чёрту, козёл.       Теневой акт самоубийства. Сэппуку без клинка.       Больше ярость Павла не могла томиться в громоздких оковах сдержанности, которыми он дразнил сам себя несколько минут. После «козла» он моментально поднялся с дивана, словно отпружиненный от него, как будто он знал, что именно это и должно прозвучать, будто бы был готов. Всё верно, ведь он знал свою избранницу очень хорошо, чтобы питать наивные надежды на её безоговорочную капитуляцию.       Однако и Виктория к его выпаду была готова: лишь только мужчина дёрнулся, она тут же перестала прятать своё оружие и выставила вперёд обнажённый скальпель. Её руки дрожали, внутри всё норовило вот-вот взорваться и разлететься тысячью кровавых лепестков, и больше в ней не осталось ни единого сомнения: эта встреча ничем хорошим не кончится. Компромиссов не будет. Переговоры провалились.       – Виктория, Виктория... Дорогая моя Виктория, как же ты не поймёшь. Я не уйду отсюда без тебя, – на девушку медленно наползала бесформенная, всепоглощающая чёрная тень. Она могла поклясться, глаза Павла, в которые она смотрела, готовая обмочиться, светились каким-то сверхъестественным блеском. – Ты можешь сопротивляться, сколько хочешь. В конце концов, у тебя не хватит духу противостоять мне. Ты ведь тоже притворялась для меня, не так ли? Ха, ведь на деле ты оказалась обычной трусливой шлюхой.       Лихим, едва заметным глазу движением Павел выбил из её рук скальпель. Обезоружил, даже не предоставив возможности хотя бы попытаться атаковать. И в тот момент, когда лёгкий металл жалобно звякнул где-то в противоположной стороне комнаты, в тот момент, когда Павел взял себе несколько мгновений, чтобы вдоволь насладиться полным отчаяния выражением лица Виктории, девушка наконец поняла, что не желает того, к чему привела её разгорячённая дерзость. Она не хочет умирать. По крайней мере, не от рук этого ублюдка, не под скрип его вяжущего голоса.       Она осталась один на один со своим демоном. И только ей сейчас решать, отужинает она сегодня или нет.       На позиции защиты самое главное – быть проворнее своего соперника. Пусть скальпель Виктория и упустила, но от следующего замаха сумела ловко увернуться. Она нырнула под руку мужчины к камину, схватила буквально само прыгнувшее ей в руку полено и запустила его в голову Павла. Ожидаемого эффекта не было: дерево буквально отскочило от его лба, словно резиновый мячик от стены, зато бешенство в её противнике забурлило с новой силой. Быть может, куда правильнее было бы схватиться за кочергу и рассечь ему глаз, а может быть, эффективнее было бы схватить горсть углей и сыпануть ему в глаза. Любой из возможных вариантов перестал казаться Виктории хоть немного дельным, после того как Павел, взревев, подобно медведю, перевернул стол с хирургическими инструментами прямо на неё.       Склянки с порошками и жидкостями сыграли на полу оркестром осколков. Они впивались в руки и ноги выползающей из-под стола Виктории, которая с надеждой на побег смотрела в сторону прихожей. Почему-то казалось, что у неё всё получится, что она вот-вот поднимается на ноги, оставит Павла позади и, несмотря на раны, выскочит в двери и будет бежать так быстро и так долго, насколько позволит белый снег. У неё отсохнут ноги, она задохнётся, но она будет бежать, пока на горизонте не появится новое поселение, где она начнёт всё заново. Она там, ещё одна новая жизнь, прямо за дверью. Нужно лишь скорее добраться до ручки.       Грубая мужская рука схватила Викторию за шиворот выпачканной медикаментами кофты. Павел перевернул её, швырнул на спину. Сжал кулак до покрасневших костяшек и приложился им к лицу девушки.       Кровь заполонила рот солоноватой горечью, голова горела, словно в печке. Виктория не могла пошевелиться, не могла закричать, пол и потолок менялись местами перед её глазами всякий раз, когда сидящий сверху Павел, возбуждённо пыхтя, наносил очередной удар. Он был так увлечён, так азартен в своём стремлении сделать из неё отбивную. Его руки – бучарды, его пальцы – крюки для подвешивания мясных туш, а его глаза – два кровавых огонька. И она должна была сгореть в них.       «Такое... уже было раньше, так ведь?» – спрашивала она себя. Странное чувство... Дежавю? А может, один из тех многочисленных кошмарных снов, из-за которых она вскакивала среди ночи и кричала в темноту? Реальна эта боль была раньше или же нет, сейчас – реальна. Реальнее, чем что-либо. Возможно, даже реальнее, чем сегодняшнее присутствие в доме человека, который спас её от первого столкновения с Павлом. Может, никакого японца и не было вовсе? Может, он тоже был призраком из сна? Совсем не кошмарного, вероятно, даже... приятного сна.       Но, кем бы он ни был, он ушёл, его нет здесь и сейчас, чтобы снова выстрелить в Павла и не промахнуться в этот раз. А Виктории оставалось только беспомощно лежать под этим монстром на полу собственного дома и ждать, кому же из них двоих надоест первому: ему – избивать её, или же ей – сопротивляться смерти?

***

      Пара пушистых беличьих хвостов испуганно прошмыгнула по ветке дерева, повалив вниз пушок залежавшегося снега. Огата почувствовал, как он хлопнул его по голове, укрытой капюшоном старого охотничьего плаща, но не шевельнулся и секунды. Он знал, откуда бежали белки, почему они бежали, но он бежать не собирался. Лишь смотреть.       Прицел «мосинки» был поднят, и Огата внимательно смотрел через него левым глазом, наблюдал за тем, что транслировало ему окно одинокого дома среди высоких деревьев. Палец спокойно лежал на курке, рука расслаблена, но в то же время напряжена. Расстояние между домом и деревом, на котором Огата занял точку обзора, удобную по всем значениям, не более восьмисот метров, а это значит – не промажет, даже с неудобной левой руки. В критический момент, думал Огата, он сделает этот выстрел, как только почувствует, что Виктория не справится. Однако что-то всё же подсказывало ему, не давало усомниться: она сделает верный выбор. Ему уже довелось стать свидетелем её сообразительности и смелости сегодня, не стоит ставить под сомнение её умение действовать решительно в момент опасности. Вот, почему он не позволял себе вмешиваться. Покамест.       Огате не терпелось сделать этот выстрел, но справляться со своими желаниями сегодня было отчего-то легче, чем обычно. Он бы уже давно осуществил задуманное, ещё тогда, когда ему не составило труда заметить глубокие следы на снегу, ведущие от крыльца дома доктора Давыдовой. Но в том-то и оказалась проблема – направление следов Огата оценил слишком быстро, чтобы не отказаться от изначальной идеи преследования. Цепочка глубоких снежных провалов уходила не прямо по тропе, а сворачивала в чащу, оставляя за собой мелкие красные капли на снегу. Огата бездвижно стоял на тропинке и мысленно прочерчивал траекторию движения неумело затаившегося где-то неподалёку русского. И тогда его настигло навязчивое чувство, будто кто-то наблюдает за ним.       Справа, к югу от скалистого обрыва. Нет, к юго-западу, там больше мест для укрытия. Он там, этот ублюдок, притаился в пышных еловых ветвях и ждёт подходящего момента для выполнения своего обещания.       Огата знал, что не ошибается, и моментально перекроил свой план до основания. Быстро смекнув, что к чему, Огата направился прямо по тропе, не сворачивая, дал наблюдающему за ним Павлу понять, что покидает дом девушки. Пропав из его поля зрения, Огата сделал крюк, и хоть практически не знал местность, найти обходной путь у него получилось быстрее, чем он рассчитывал. Он забрался на самую высокую сосну, занял максимально удобную для обзора точку, с которой ему было видно и прячущегося Павла (всё, как он и просчитал: сидел за елью и не сводил глаз с избушки), и дом Виктории даже без бинокля. Огата щёлкнул затвором винтовки, вытянул вверх прицел, взял Павла на мушку, но стрелять был не намерен, не сейчас, по крайней мере. Не его это была месть, не ему и есть этот праздничный торт.       «Я сделаю вам скидку, доктор, – думал Огата, провожая взглядом Павла, который, преступно озираясь, выбрался из своего укрытия и прошмыгнул в дом Давыдовой, когда девушка вышла в дровяник. – Я позволю вам самой вершить свою судьбу, и тогда вы узнаете то, что знаю я сам: границ не существует».       Этим решением Огата вовсе не отказывался от своих убеждений и не изменял принципам, которые формировали его видение мира таким, каким он был на самом деле, без отравляющей его удавки совести. Огата давал Виктории шанс. Он сделает то, что должен сделать, то, что чуть было не сделал сегодня уже дважды, если она этим шансом не воспользуется.

***

      Но у Виктории не было ничего, во что можно было бы поверить, беспомощно лёжа на полу под обезумевшим садистом, который после первого удара уже не мог остановиться. Он впервые дал себе волю бить её по лицу, устроил себе долгожданный праздник, торжество переполнившего его до краёв кровожадного голода. Удар за ударом, вспышка за вспышкой. Границ действительно не существовало. Границ её непрекращающихся страданий.       – Раньше тебя было намного интереснее избивать, – Павел изливался в воспоминаниях. На миг он остановился, осмотрел искалеченное тело Виктории, как художник осматривает незавершённую картину и ищет в ней детали, нуждающиеся в мазке кисти. – Ты плакала и молила меня остановиться. Ты так славно скулила, что у меня тут же вставал. Ах, какое же сладкое то было чувство, Виктория, до чего же хорошо мы с тобой проводили время!       Виктория медленно свесила голову на бок, сплюнула сгусток крови, залежавшийся между зубами. И увидела лежащий на полу скальпель. Совсем недалеко, она дотянется, если приложит ещё немного усилий, если только сможет пробудить в себе веру. Это был не скальпель, это была надежда, желание остаться в живых сегодня, остаться здесь, в этом посёлке, в этом доме. Остаться доктором Викторией Давыдовой. Она знала, выбор обязательно должен быть, ведь, в конце концов, когда-то она смогла сделать правильный. Смогла изменить свою жизнь, вырваться из терновых зарослей хотя бы на время. Только от верно сделанного выбора зависит её дальнейшая жизнь. Пусти кровь или утони в своей собственной. Вырви свою жизнь из лап чудовища. Закрой эту дверь раз и навсегда.       Ещё одна попытка всё исправить, ещё один шанс. Виктория приподнялась на локтях, медленно перевернулась на бок, не сводя глаз со скальпеля, потянулась. На маскировку своей задумки и на осторожность сил у неё не было. Пускай этот урод видит, что она не намерена сдаваться без боя. У него ничего не выйдет.       – А знаешь... – протянул Павел, и Виктория почувствовала, как его грубые пальцы скользят от её спины вниз, оглаживая талию и бёдра. Ему было наплевать на её потуги: у неё ничего не выйдет. – Твоё упрямое стойкое молчание возбуждает не меньше.       В следующую секунду она оказалась грубо прижата грудью к полу, и тогда страх и паника объявили новый раунд. Павел схватил её за бёдра, притянул ближе, под себя, разлучив её с почти что оказавшимся в её руке скальпелем. Новая вспышка, грянувшая в голове, точно разорвавшаяся шрапнель, стала настолько ослепительной и тошнотворной, что уничтожила все понятия о сомнениях. Никаких альтернатив больше не существовало, только этот скальпель, только это единственное оставшееся под её рукой оружие. Любые другие мысли испарились. Виктория судорожно хваталась за воздух, впивалась ногтями в пол, брыкалась и отбивалась, пытаясь выползти из-под мужчины, который задрал подол её платья, прижимая её шею к полу, и теперь ему осталось лишь разобраться с пряжкой непослушного ремня на своих брюках. Виктория изо всех сил тянулась за скальпелем, напрягая каждую ноющую мышцу своего уже мало на что способного тела. Слёзы наворачивались на глаза, с губ срывался предательский скулёж.       «Нормальная жизнь – скитаться по острову, менять места жительства, опасаясь, что в один прекрасный день, как сегодняшний, в дверь постучат, и на пороге окажется ваш преследователь, – эхом бились о стенки разума слова её ночного гостя. – ...Вы привыкли делать исключения».       Это не исключение – это самозащита. Она должна выжить, и это – единственный коридор, по которому можно пробиться к свету.       – Ну что, готова вспомнить, что ты всего лишь шлюха, выполняющая мои поручения? Не жалей своего сладкого голоса, кричи и рыдай во всё горло. Я хочу слышать, как к тебе возвращается память.       Правильный выбор.       Для правильного человека.       Последнее спасательное усилие, решающий выпад, требующий сил, которых на самом деле не было, но которые вдруг позаимствовала сама судьба. Стиснуть зубы, сделать рывок, взреветь отчаянием. Виктория вцепилась в мистическим образом скользнувший прямо ей в руку скальпель, замахнулась и бездумно рассекла плоть. Она не видела, куда била, но это оказалось именно то место, куда она больше всего боялась попасть. Лезвие полоснуло по горлу Павла, который перед этим даже толком не успел понять, что произошло. Его глаза округлились и остекленели, из глотки вырвался хлюпающий хрип, какой издаёт засорившаяся раковина. Он ошибочно недооценил человеческое рвение к жизни, и именно поэтому сейчас кровь из его раскрывшейся, точно расцветший бутон розы, глотки обильно лилась прямо на девушку, лежащую под ним с окровавленным скальпелем в руке. Последнее, о чём, вероятно, подумал Павел, было то, что у него получится забрать любимую жену с собой. Его рука бессильно потянулась к её горлу. Стоящий на коленях Павел бездыханно упал на девушку, грудью на скальпель, который она всё ещё держала наготове, и перед этим она увидела в его погасших глазах следы ужасающегося удивления.       Некоторое время Виктория лежала под ним в опустевшей тишине резко замолчавшего дома, не понимая, что произошло, уставившись отсутствующим взглядом в потолок. В голове стоял мерный писк сломанного радиоприёмника, в рот просочилась кровь, которой мужчина орошил её лицо, прежде чем издал последний вздох.       Виктория скинула его с себя не без труда, села, всё ещё пребывая в плену оголтелого шока. Её переполняло чувство отрешённости, стылого ужаса одновременно с долго желанным облегчением. Всё это просто не могло быть правдой, думала Виктория: ни кровь на её лице и руках, ни труп на полу в гостиной её дома, ни тот факт, что прямо сейчас она не спасла чью-то жизнь, а отобрала её. Хладнокровно и неосмотрительно. Разве дорога, которую она выбрала, не должна была вести её иным путём, свободным от насилия, которым Виктория была сыта по горло? Разве к этому она должна была прийти? Разве это правильный выбор?       Сейчас она закроет глаза, сделает глубокий вдох, а потом откроет их и увидит, что гостиная цела и чиста, что в комнате она одна, а сердце колотится в страхе лишь из-за страшных видений.       Она закрыла глаза, сделала глубокий вдох, а потом открыла их и увидела труп, окружённый тёмно-алым зеркалом, и окровавленный скальпель в своей руке.       Стук в дверь не вызвал в Виктории ни малейшей реакции, она всё так же неизменно таращилась на мёртвого Павла широко распахнутыми потуплёнными глазами, как младенец смотрит на встречающий его пугающий и захватывающий новый мир. Может быть, она верила, что он вот-вот шевельнётся, поднимется, устав притворятся. А может, изо всех сил надеялась, что этого ни в коем случае не произойдёт, и боялась обратного. Из-за двери к ней пробивался голос, он принадлежал её ночному гостю, которого Вика уже не ожидала услышать. И вот тут она дёрнулась, сознание в эту минуту начало медленно возвращаться к истокам реальности. Пальцы слипались, вымазанные кровью, к горлу подкатывала тошнота, и голос Огаты, просившего впустить его, звучал достаточно громко и требовательно. Всё это по-настоящему. Всё это происходит наяву.       Не сразу, но Виктория отворила дверь. Медленно поднялась на ноги, пошатываясь на скользком полу, дошагала на подкашивающихся ногах до двери, несколько секунд предпринимала попытки схватиться за щеколду трясущимися руками, которые, казалось, сейчас вовсе ей не принадлежали. Она предстала перед Огатой, облитая кровью с ног до головы, словно вышла из скотобойного цеха, а в лице её стекленел ужас.       – Павел... Он вернулся... Он напал на меня... – она еле шевелила губами, они отказывались двигаться.       Огата молча прошёл в дом, скинув с плеча винтовку и взяв её в две руки. Он допускал, что он ещё будет вынужден взять её наизготовку. К его счастью или же сожалению, допущения так и остались лишь допущениями: когда Огата прошёл в гостиную и склонился над трупом, чтобы проверить пульс, надоедливый русский испустил весь дух без остатка.       Она и вправду это сделала. Она воспользовалась предоставленным ей шансом и с блеском справилась с поставленной задачей сама, без постороннего вмешательства. Огата украдкой улыбнулся сам себе.       – Что такое, доктор Давыдова? – спросил Огата, обернувшись через плечо и взглянув на прильнувшую к дверному косяку Викторию. Вид у неё был такой, словно её вот-вот стошнит. – У вас что, ни разу не умирали пациенты? Врачи – не волшебники, а такие же, как и все, люди, у которых иногда бывают плохие дни. Вы не смогли спасти парня, который потерял слишком много крови, пока добирался до вашего дома. Вот, как всё было.       – А? – она посмотрела на него, взгляд её пребывал в тумане, потерянный, испуганный, осиротевший взгляд.       Огата выпрямился, вновь перекинул ремень винтовки через плечо. Ему бы хотелось видеть в лице девушки иную реакцию, но он не позволил себе сердиться на неё за это: она – маленький, едва оперившийся птенец, а он – взрослая птица, которая должна помочь птенцу научиться летать. Огата подошёл к застывшей, точно каменное изваяние, девушке, мазнул взглядом по её лицу, бледному и оледеневшему, укрывшемуся под безобразно алой кровью, что искрилась в падающем от окна солнечном свете, точно свежевыпавший снег в мороз. И он не смог удержаться, протянул руку и коснулся пальцами её щеки, собрал на подушечках несколько капель крови, потёр большой палец об указательный, с любовным трепетом наблюдая за исчезающей на коже жидкостью. Уголки его губ вновь чуть приподнялись, а в лице появилась мягкость, удовлетворённость. Тогда Огата сказал своим спокойным холодным голосом, в котором, если бы только Виктория сейчас была в состоянии, она бы уловила нотки заботы:       – Вам стоит прибраться здесь, вытереть кровь с пола, пока она не начала въедаться в дерево. Я пока вынесу мусор из дома.       – Я... убила... убила...       – Советую использовать пероксид водорода. Поторопитесь, доктор.

***

      Сегодняшний день тянулся долго. Бесконечно долго, чтобы не начать казаться тягучим, липким и кислым ночным кошмаром.       Огата не появился до вечера, так что половину оставшегося дня Виктория провела наедине с собой и своими перемолотыми в порошок эмоциями. В тот миг, когда она сидела на полу и водила по деревянным доскам плохо выжатой мокрой тряпкой, совершенно бесцельно и абсолютно без усилий, руками, что наливались невесомой тяжестью с каждым новым движением, Виктория уже и не бралась утверждать, что на самом деле видела Огату только что в своей избе. Может быть, он ей привиделся под оглушительным ударом леденящего шока? Призрак, что прошагал по её гостиной лишь для одной единственной цели – не дать ей сойти с ума. Галлюцинация, призванная усмирить безумие. Ведь он ушёл, и весомых причин возвращаться у него не было. При нём была одежда и винтовка, свежие бинты на глазу и полный желудок – так зачем возвращаться туда, где нужно разбираться с чужими проблемами?       Зачем Огата вернулся на самом деле?       Ответ на этот вопрос крылся в крови, плывущей мутными разводами в застоявшейся воде, которую Давыдова начала тереть чуть усиленнее. Сил ей придавала злость на саму себя. Она только что убила человека, она стоит на коленях и в панике оттирает со своего пола кровь человека, которого она знала и которого охотно зарезала несколько минут назад, но при этом думает о том, почему вернулся тот, кто и сам пытался её убить сегодня (дважды!). Мысль эта отрезвляющим гонгом ударила по стенам сознания, и голова начала остывать быстрее, чем исчезали на влажном дереве тёмные пятна. Пероксид водорода действовал эффективно, но только в дуэте с сильными руками. Виктория тряханула головой, ей удалось отделаться от звона и беспорядка в мыслях. Нужно избавиться от следов прежде, чем кому-нибудь приспичит заглянуть к ней за очередной лечебной мазью или ещё за чем-нибудь. Виктория тёрла пол с большим усилием, вставала на левый локоть, вглядываясь в пятно, и вкладывала в работающую правую руку всё своё искреннее и уродливое желание остаться чистой после той грязи, что она сама нанесла в свой дом. Она не была уверена, что сможет объяснить это чем-то убедительным, если кто-то ещё увидит её руки, обагрённые кровью. Поэтому она должна оттирать чёртов пол и думать, как ей теперь жить дальше.       Но разве это было не очевидно? Как жить теперь? Припеваючи! Жить так, как не жила уже много длинных месяцев, так, как живут все нормальные люди – свободно, без чувства наступления на пятки, без ощущения следящего за тобой из-за кустов монстра. Можно разобрать дорожную сумку, стоящую наготове под кроватью. Можно не прислушиваться к шорохам по ночам. Вдох-выдох. Всё наконец-то закончилось. Закончилось...       Пятно крови больше не выделялось на полу, по крайней мере, так казалось в приглушённом свете заходящего за горизонт солнца. Деревянные доски блестели мокрым зеркалом в последних розовых лучах сегодняшнего дня, которые спрыгивали с подоконника и скользили по металлическим бокам оставленного посреди комнаты полупустого ведра. Виктория сидела перед растопленным камином, обхватив руками свои колени, и вбирала в себя тёплый аромат тлеющих поленьев. Даже он не способен был перебить застоявшийся в носу трупный смрад. Это был не только запах крови, с ним Виктория была хорошо знакома, но и что-то ещё. Но эта вонь под носом становилась всё менее ощутимой по мере того, как близко Виктория подбиралась к огню. Танец оранжевых языков в топке навевал обманчивое ощущение безмятежности, наводившего порядок в разбомблённом храме под названием рассудок. Перед глазами Виктории всё ещё стоял вид раскрывшегося горла Павла, хлынувшая в глаза горячая кровь, но теперь, когда солнце утащило с собой за горизонт весь произошедший ужас, её вдруг настигло то долгожданное чувство безопасности. Никто за ней не придёт. Никто её теперь не преследует.       И всё же от следующего дверного хлопка она вздрогнула с особой нервозностью. На пороге возвышался Огата. Левой рукой он придерживал ремень перекинутого через плечо ружья, а в правой крепко держал за уши две тушки белых зайцев, их лапки безжизненно волочились за ним по полу. Уходил с одним трупом, а вернулся с другими.       Чтобы приготовить свежую дичь потребовалось не меньше трёх часов, поэтому ужинали уже поздним вечером, когда высокие белые исполины за окном стали чёрными силуэтами на фоне горящих огней посёлка. Зажжённая посередине стола керосиновая лампа в разборной колбе освещала небольшую кухню, еле-еле дотягиваясь до углов. Тушёная зайчатина с овощами получилась весьма вкусной, хотя об этом Виктория могла судить лишь по тому, как жадно её уплетал за обе щёки Огата. Самой же девушке кусок в горло не лез, она могла лишь смотреть на поднимающийся над её тарелкой горячий ароматный пар и думать о том, как сегодня в её доме точно так же, как и этот пар, испустилась человеческая жизнь. От её собственной руки. Перед глазами всё ещё стояла картина с растекающейся по полу лужей крови, а в руке фантомно откликалось чувство упругого вонзания острого скальпеля в мягкую податливую плоть, какое бывает, когда протыкаешь плотную подушечку для игл. На мгновение какая-то порывистая сила убедила её, что в тарелке перед ней лежит вовсе не заяц. Что это не животное мясо. Что это...       – Док, – голос Огаты всколыхнул её, когда ему надоело смотреть на её мрачную отстранённость, которая портила ему аппетит. Она дёрнулась, как от удара по спине, и лишь слегка приподняла плечи, но всё так же смотрела на мясо в своей тарелке, как на нечто инородное. – Послушайте, Виктория, нет ничего плохого в том, что сегодня вы сделали свою жизнь чуть лучше и смогли наконец-то вздохнуть спокойно. Радуйтесь этому. Улыбнитесь. И поешьте, в конце концов.       Он потянулся через стол, вилкой придвинул её тарелку ближе к ней. Бордовое сочное мясо остывало медленно и сочилось жиром.       Это заяц. Это просто заяц. Это просто чёртов заяц!       В кухне всё ещё стоял удушливый запах копоти после готовки, который не давал тошноте и головокружению отступить. В голове Виктории не находилось нужной полочки, чтобы удобно расположить мысль о том, что произошедшее сегодня с ней – вовсе не ночной кошмар. И лишь глядя на Огату, она могла ощутить горький привкус реальности. Он ел спокойно и безмятежно, уверенно накалывал на вилку кусок отрезанного ножом мяса и нёс его в рот, прожёвывал, глотал, так, словно днём не оставил её одну оттирать кровавый пол. Так, словно это мясо в его тарелке вовсе не было...       – Почему вы не ушли, когда увидели меня... там... всю в крови? – спросила Виктория, когда холодный воздух, тянущийся из чуть приоткрытой оконной ставни, достиг её лёгких и дышать стало чуть легче (это было едва ощутимое облегчение, и всё же именно оно помогло Виктории, не проронившей за весь вечер ни слова, наконец-то заговорить с единственным свидетелем её согрешения). – Если кто-то узнает о случившемся у меня дома, вас тоже начнут подозревать.       – А вы собираетесь кому-нибудь рассказать? – Огата поднял на неё глаза (один глаз, такой беспросветно тёмный и глубокий, как бездна, и такой же, как та бездна, пленительно жуткий).       – Вы не ответили на мой вопрос.       – Как и вы – на мой.       Вика поскрипела зубами, губы сжались в плотную линию, из ноздрей рванули напряжённые струи воздуха. Его упрямство и нахальство понемногу возвращали её к привычному эмоциональному ритму, самую малость. То, что Огата умел делать лучше всего, делала вывод Давыдова, так это уходить от неудобных вопросов. Она же в свою очередь собиралась развивать в себе умение разворачивать его обратно лицом к лицу с этими вопросами.       – Я не собираюсь никому об этом рассказывать. Ваша очередь.       Уголок губ Огаты дёрнулся в жеманной ухмылке. Он не обязан отвечать, ведь так?       – Я не ушёл, потому что мне от вас кое-что нужно, Виктория, – он откинулся на спинку стула, обречённо глядя на остатки мяса, которые она не давала ему доесть в умиротворённой тишине такого дивного вечера. – Я предлагаю вам сделку: я никому не выдам ваш маленький секретик, а вы позволите мне остаться в вашем доме на неопределённый срок, пока я не решу, что должен делать дальше. Идёт?       «Неопределённый срок» – слишком размытое понятие, но даже не оно покоробило Викторию. Куда важнее ей показалось то, что в словах «Я никому не выдам ваш маленький секретик» промелькнул оттенок шантажа. Ох, нет, постойте-ка, то был не оттенок, а густой, не разбавленный никакими лишними примесями яркий цвет! Верно, теперь Огата тот, у кого есть на неё управа, и он может распоряжаться этим, как ему вздумается (так наверняка думал он сам, Вика в этом не сомневалась). Но и залётному японцу рядом с русским селением не стоит ослаблять бдительность. Один – один. И лучше, чтобы счёт оставался равным.       – Это все условия? – спросила Виктория, наблюдая, как под мутным вытянувшимся стеклом колбы танцует белый огонёк.       – Нет, – быстро ответил Огата, так, словно ожидал этого вопроса. – Ещё вы вылечите мой глаз.       – Вы сказали, вам не нужен медицинский надсмотр.       – Я тоже иногда делаю исключения.       – Что ж... Тогда и у меня есть условие.       – Я удивился, если бы его не было.       Виктория заговорила деловито, серьёзно, словно была послом на переговорах между двумя государствами:       – Нахлебники мне не нужны, а вот от пары рабочих рук я не откажусь. Можете остаться под моей крышей, если вам это необходимо. Но пользоваться моими вещами, едой и врачебными услугами безвозмездно я вам не позволю. Ваша плата – помощь по хозяйству. Вас это устраивает?       Левый глаз Огаты чуть сощурился, и в этом мимолётном взгляде Виктория могла бы разглядеть что-то недоброе, если бы только смогла заставить себя быть куда более осторожной с этим взявшимся из ниоткуда бродягой с юга. Огата снова потянулся через стол к тарелке девушки, пододвинул её ещё ближе к ней и ответил:       – Более чем.       Теперь он наконец-то мог доесть свой ужин, а она – привести разлаженные мысли в некое подобие порядка и вспомнить о еде. И кое о чём ещё.       Если бы Виктории пришлось сегодня раз и навсегда распрощаться с Огатой, она даже и не подумала бы интересоваться подобным. И дело вовсе не в отсутствии интереса, а в полной уверенности, что на вопрос свой ответа она не получит. К слову, уверенности в этом у неё не прибавилось даже после заключённого между ними договора (если это можно так назвать). Но разве то, что произошло сегодня, не пробило эту толстую стену недоверия между двумя абсолютно чужими друг другу людьми? Разве это не стало поводом стать чуточку откровеннее друг с другом?       Виктория взяла в руки вилку, устало покрутила между пальцев, сверля взглядом остывший кусок мяса в своей тарелке. Он смотрел на неё в ответ, как приговорённый к смерти, мучительно долго ждущий, когда судья дочитает длинный приказ о казни.       – «Огата» – это ведь ваша фамилия? – спросила она. – Могу я узнать ваше имя?       Мужчина проглотил последний кусочек мяса и, подумав, что его чем-то вдруг обрадовал этот вопрос, отстранённо улыбнулся собственным мыслям.       – Хякуноске, – ответил он.       Значит, стена всё-таки сломана, подумала Виктория. Значит, они могут хотя бы попытаться доверять друг другу без запасных подозрений.       Виктории Давыдовой ещё предстоит до конца понять, во что теперь превратится её жизнь, и во что теперь ей предстоит обернуться самой, чтобы не утратить ускользающую от неё собственную душу после всего, что случилось. Поздней ночью или ранним утром – она не сомкнёт глаз, пока к ней не придёт успокаивающая мысль: я всё ещё здесь, и я жива, а значит, смогу всё исправить. Но здесь и сейчас, по соседству с грациозно извивающимися на бревенчатых стенах чёрными тенями-змеями и этим невозмутимым мужчиной в солдатском мундире, девушка наконец-то почувствовала, как долго следящий за ней из своего укрытия монстр наконец-то избавил её от своего присутствия. Два красных горящих глаза потухли. Тревога больше не щекотала волосы на затылке. Такой на вкус оказалась безопасность: мягкой, слегка подслащенной, прохладной и сытной.       Виктория наколола кусок мяса на вилку, поднесла ко рту и откусила. Это и вправду был заяц. Очень вкусный и сочный заяц, которого она разделила сегодня вместе со своим новым знакомым.