близость

      Хелейна любит читать. Буквы слабо складываются в слова, расплываются, пляшут по толстому, шершавому пергаменту, но она упорно продолжает. Она редко обращается за этим к придворным — удушающий стыд расползается красными пятнами по щекам. Иногда вечерами ей читает мать — она улыбается устало, пальцами перебирает её волосы и старинные истории разливаются в воздухе её опочивальни.       У Хелейны присутствуют определённые сложности с чтением и письмом, нетипичные для её возраста. Эйгон смеётся над ней, но в следующий момент ерошит волосы, пуская длинные, нежные пальцы в её причёску и выхватывает книгу из рук. Щурится, читая название, после чего со смехом падает на её постель.       — Что ж, раз дедушка решил особенно усиленно следить за моим подобающим поведением, пожалуй, я могу потратить время на то, чтобы почитать тебе.       На самом деле Эйгон навсегда останется её любимым чтецом, даже спустя долгие и холодные годы. Его голос размеренный и интонации передают суть истории. Эйгон, в отличии от матери, никуда не торопится.       Эйгон клянётся, что ненавидит читать ей. Но его всегда можно встретить вечером у её покоев. Иногда с кувшином вина — он пьёт, морщится, и его голос тихо обволакивает пространство её покоев. Ей легче воспринимать информацию так. И она, бесспорно, признательна ему.       В благодарность она перебирает его длинные, светлые волосы. Заплетает причудливые прически и успокаивающе гладит его волосы пока он, абсолютно пьяный, спит, уткнувшийся в её колени. В такие моменты он оказывается защищён от всего мира. Мать и дедушка никогда не ищут его в её комнате.       — Ты так далека от Висеньи, — он откидывает книгу, повествующую о жизни Эйгона Завоевателя, со смехом. Переворачивается, фиалковые глаза скользят по её лицу с интересом и нескрываемой насмешкой.       — К сожалению, единственное, что вы делите общего с Эйгоном помимо крови — имя, — она щурится, приподнимаясь на локтях, встречая его взгляд с легкой, слегка печальной улыбкой. Он смеётся горько. Протягивает руку, чтобы поймать её запястье и опустить на собственную грудь.       — Иногда моё имя из чужих уст звучит как изощрённая насмешка, — он прикрывает глаза, губы кривит грустная усмешка. Она чуть поджимает пальцы, но руку от груди, где бьётся его сердце, разгоняя по венам их общую кровь, не убирает. Эйгон — не дракон, она — подавно. Но однажды они станут — она в этом уверена, когда посреди ночи просыпаются в холодном поту, а перед глазами пляшут языки пламени, звенит сталь и кровь льётся рекой.       — Быть может, мейстерам однажды придётся написать о нас что-то хорошее, — она кивает, придвигаясь к нему чуть ближе; ненадолго замолкает, касается лбом его плеча — словно раздумывает, стоит ли? — а потом тихо продолжает, — Иногда мне снимся мы. Мне снится кровь и сталь. Мне снится твоё величие и моя боль. И если это правда, то нам… Тебе. Тебе не всегда предстоит быть кривой карикатурой нашего предка.       Его смех лающий и низкий, больше похож на кашель. Ему хочется рассмеяться над ней, хочется сказать что-то жесткое, но в горле собирается один большой комок. Потому что лучше бы нет. Потому что он помнит непреклонное лицо деда. Потому что он прячется от этих требующих глаз в женских подолах и бесконечных кувшинах. Потому что они находят его даже во сне.       Ей хочется услышать, что он защитит её. Что он защитит их. Но он молчит. И она проглатывает свои пророчества, мягко уводя свою руку из-под его раскрытой ладони и сама накрывает чужую. Она мягко, успокаивающе поглаживает её, но глаза поднять на него не в силах.       После этого вечера он приходит к ней всё реже. Его чаша почти всегда наполнена элем, а глаза влажно поблескивают от количества выпитого. Когда он трезв, то его лицо всегда утончённое и напряжённое. В такие моменты его шутки всё ещё звучат беззаботно, но гораздо менее обидно. В такие моменты Хелейна прижимается к его теплому боку и молчит.       И если Эйгон готов пощадить её, то Эймонду достаётся куда больше. Но он никогда не обижается открыто на чужие слова — она сжимает его руку в своей собственной и они прячутся в бесконечных коридорах замка. Эймонд знает о её снах, Хелейна знает о его мечтах.       Он приносит ей насекомых, найденных после тренировок. И не останавливается даже когда за этим занятием его застаёт брат. Чужая насмешка не забирает скромной улыбки сестры, подаренной только ему.       И, хотя Эймонд никогда не был мечтателем, он всё равно верит её словам. Верит, что получит дракона. И верит, что однажды запах крови наполнит легкие. Что однажды своё место придётся заклеймить сталью.       Она никогда не может сказать, что будет дальше. Видения такие же, как и буквы в старинных свитках. Пляшут перед глазами, сливаются, меняются местами. Это сильное предчувствие — тревожное и страшное, но никогда не определённость. И она никогда не может назвать цены за очередной факт.       Он не смотрит на неё там, их своеобразном семейном суду. И его взгляд скользит мимо, когда он прижимается к матери, убеждая её в равноценном обмене.       Она приходит к нему сама. Тихой, бледной тенью скользнёт в его покои. И он только тогда он поднимет на неё взгляд. И тогда она увидит всю непреклонность и определённость души, что скрывается за этим взором. Эта душа уже давно всё знает и решила, но ребенок снаружи спрашивает:       — Теперь я похож на монстра?       И, хотя вопрос пропитан детской обидой, в его зрачке давно плещется ответ. Этот взгляд лишен того, олицетворением чего является этот вопрос. Хелейна шагает ближе. Он следит за ней с болезненным интересом. Она опускает ладонь на его щеку, мягко поглаживает. И впервые за этот вечер она оказывается в такой непосредственной близости рядом с ним. Только сейчас она может рассмотреть длинный, ещё влажный шов. Наверное, страх и неприязнь явно проступают на её лице — его рука ложится на её запястье, убирая тонкие девичьи пальцы от своего лица.       Он хочет отстраниться от неё. И мягкая, понимающая улыбка ложится на его уста. «Я защищу тебя даже издалека», — шепнёт его взгляд, когда он мягко опустит её руку, отпуская. И она не позволит — прильнёт ближе, прижмётся к его телу, мягко проводя кончиком носа по виску брата. И на несколько секунд они замрут так — бесконечно долгих секунд. Пока его теплые руки наконец-то не прижмут её ближе.       И она выйдет из его покоев только под утро. И они очередной раз заснут рядом, переплетя пальцы, слушая сбивчивые рассказы друг друга. И вновь спокойствие разольётся в грудной клетке. Привычно. Приятно.       Расти в Королевской Гавани удушающе. Её видят, но никогда не замечают. Пока братья заняты на тренировочной площадке, она медленно бродит по замку. Перебирает книги. Прячется от солнца в тени деревьев. Напрашивается помогать мейстерам.       Эйгон окончательно меняет её компанию на вечера со служанками. Единственной отрадой остаётся Эймонд. Он всегда приходит. Привычно переплетает их пальцы, садится слишком близко и рассказывает о сегодняшнем дне. Он учит её основам фехтования — у Хелейны получается откровенно паршиво. Он помогает ей с валирийским — буквы всё ещё пляшут перед глазами, но она искренне хочет сохранить их наследие. Она показывает ему свои вышивки — и он ласково поглаживает аккуратные стежки.       Она любит навещать Пламенную Мечту — поглаживать чешую драконицы, мечтая вновь подняться в воздух. Матушка нечасто позволяла Хелейне отправляться в полёты, несмотря на то, что древняя кровь в жилах девушки тянула её к своему дракону. Тянула её к пламени, к воздуху, к ощущению независимости и власти, которую она могла почувствовать, оседлав своего дракона. Но Хелейна никогда не перечила матери, вполне понимая её опасения.       Хелейна всегда слишком хорошо понимала чужие опасения. И всегда покорно принимала их — опущенная голова и фиалковые глаза, что тускло блеснут из-под опущенных ресниц.       Её начинают видеть тогда, когда корсет туго обтягивает тонкий девичий стан, а декольте выгодно подчеркивает изумруд — словно напоминает о принадлежности к ещё одному старинному роду. И тогда дедушка впервые действительно видит — его взгляд задерживается на ней, оценивающий, строгий. И хотя Хелейна понимает, что он решает, как выгоднее продать её в этой игре, её всё равно радует, что он видит её. Позволяет находиться рядом, подносить свитки и немного слушать про политику.       Её видят, но она всё ещё остаётся туманной дымкой фамильного замка. Неслышно возникает на тренировочной площадке. Цепляется тонкими, длинными пальцами за каменные перила балкончика и, легко склонив голову вбок, следит за точными движениями брата.       Он дикий. Меч рассекает воздух агрессивно, резко, импульсивно. Но взгляд его абсолютно спокоен — оценивающий, расчётливый. Она зачарована этими движениями. Он лишь недавно впервые одержал победу над сиром Колем, но, кажется, скоро это станет приятной обыденностью — каждый раз он придумывает что-то новое в своей игре, а клинок в его ладони лежит всё более привычно, словно продолжение его руки.       — Нравится? — Эйгон скрещивает руки на груди, опирается спиной на перила и смотрит на неё с лёгкой ухмылкой.       Она кивает, не отводя взгляда от младшего брата.       — Мне казалось, что в тебе будет меньше жажды к насилию.       — Гены.       Она легко ведет плечом. Не может же сказать, что все правила с легкостью крошатся перед лицом Эймонда. Не может сказать, что клинок в его руках становится искусством, кровь — мелкая вязь небольших штрихов. Он — одна большая стихия, он — необъятное, хищное, первобытное, заставляющее трепетать внутренности от того, как они непохожи. От того, как её душу тянет к этому огню.       Тренировочный меч рыцаря летит в грязь. И тогда Эймонд поднимает свой взгляд на них, всё ещё затуманенный азартом сражения, жаждущий, готовый атаковать. И кровь заполняет её сознание. Она смотрит на него, до боли в пальцах сжимая камень, не смея отвести взгляд. Крови слишком много, она почти захлёбывается, но он остаётся всё также прекрасен в своей стихии. В смерти.       Рука Эйгона ласково ложится на её предплечье. В его глазах можно увидеть беспокойство, но голос звучит абсолютно беззаботно и слегка лениво:       — Ты в порядке?       — Перегрелась на солнце, — её улыбка нервная, она поворачивается к старшему брату и мягко берет его под руку, — Проводи меня до покоев, пожалуйста.       Они начинают больше времени проводить втроём. Эйгон всё ещё невыносим и очарователен. Но это всё — пустое. Ему ещё даже нет двадцати, а глаза его тусклые, как у мертвеца. Усталые, жаждущие отдыха и спасения.       Он сидит на каменной лавке, глаза прикрыты — страдает от похмелья. Они с Эймондом стоят практически перед ним. Она откинулась на перила балкончика. Голова поднята к небесам — совсем безоблачная голубизна завораживает. Рядом младший брат, он смотрит вдаль, тепло прижимаясь к ней плечом.       — Мы должны были взять тебя с собой, — Эйгон опускает тыльную сторону ладони на лоб и морщится, — Спасти тебя из этого благочестивого ада.       Эймонд рядом фыркает недовольно, но молчит. Хелейна не знает — недовольство чужими словами или вчерашним вечером.       — Хоть что-то ты должна увидеть до того, как тебя заберут в пропахший плесенью замок плодить наследников какому-нибудь напыщенному придурку, — он легко фыркает, но флёр недовольства отравляет воздух. Он не хочет отдавать её. Он боится отдавать её.       Плечи Эймонда слегка напрягаются — Эйгон с лёгкостью читает их реакции, но интерпретирует не слишком хорошо. Он отвечает на свой же вопрос, который ошибочно клеймит чужим, словно ведет причудливый монолог вслух:       — Лунный чай, Эймонд. Ей не обязательно плодить бастардов подобно нашей старшей сестрице, чтобы хорошенько развлечься. Боюсь, Хелейна не обладает святостью и непогрешимостью Рейниры в глазах отца. Хотя, сестрица развлекалась с привлекательными стражниками ещё и до Стронга. Но бастардов Коля я почему-то здесь не вижу.       Он тихо хмыкает, вытягивая ноги. Эймонд разворачивается, его взгляд — остро заточенный кинжал. И Хелейна выпрямляется, мягко смотря на старшего брата и ласково беря в руки ладонь младшего. Она жесткая, мозолистая. Её пальцы выводят невесомые узоры, Хелейна прижимается к чужому плечу ближе, словно чувствует чужое пламя, что разгорается сейчас внутри.       Хелейна знает, что Кристон Коль для Эймонда всё то, чем не смог стать Визерис. Всё то, чем отказался быть Отто. И сталь блестит в его глазу, сталь плавится под огнём в его жилах. Кровь дракона густа. И сердце Эйгона гоняет по венам такую же. Эймонд тоже всё понимает. Коль — чужак. И ребенок внутри отпускает. Он сжимает её руку в ответ. Это выходит грубо, смазано. Словно игла вновь выскользнула из захвата пальцев и впилась в подушечку.       Дед точно пожалел её — она в этом не сомневается. Быть может, к этому приложила руку мать. Но чистота крови не стоит армии. Особенно, когда Эйгон — первый сын. Она не нагромождает себя думами. Она мчится по коридорам замка. Туда, на волю. Туда, к пламени.       Он идёт за ней без вопросов. Пальцы переплетают — как тогда, в детстве, когда лишних вопросов не было. И он чувствует её оживление, он чувствует её возбуждение. Эймонд собранный, словно зверь, готовый к прыжку, но глаз его следит за ней расслабленно, с теплой радостью.       Он ловко прижимает её к сырой стене Драконьего Логова. Щурится, склоняя голову к ней, обдавая жаром дыхания кончик уха:       — Что заставило сердце пташки трепетать столь сильно сегодня?       — Я останусь дома, — она улыбается мягко. И сталь всегда плавится под этой улыбкой, принимает нужную форму. Пламя никогда не кусает; нежно опаляет кончики пальцев, ластится обиженным ребёнком.       Удивление мелькает на его лице. Удивление радостное, он наклоняется ближе, вдыхая аромат серебристых локонов. И почти урчит — довольно, спокойно, размеренно.       — Долгая помолвка? Твой суженый ещё слишком юн?       Она обвивает руками его шею, притягивая ближе. Щурится, в глазах пляшет пламя. Словно интригу хранит. И он не дожидается ответа — сминает её губы собственными. Как тогда, в самый первый раз, на этом же месте. Мягко, пробуя её на вкус. И пламя внутри успокаивается, сворачивается узлом где-то в грудине и затихает, распространяя приятное тепло по телу.       Хелейна отрывается от его губ раньше, чем он успеет углубить поцелуй. Мягко проходится кончиками ногтей по шее. И замирает. Слишком близко, чувствует его неровное дыхание. Чувствует его жажду.       — Эйгон.       Непонимание на его лице слишком быстро сменяет осознание. Его хватка на её талии неосознанно становится сильнее. Радужка темнеет. Детское, импульсивное внутри на миг оглушает. Моё.       Она неуверенно прикусывает нижнюю губу, зачарованная, но не имеющая внутри ни капли страха. Эймонд склоняет голову, утыкается носом в изгиб её шеи, шумно втягивая её запах. Его плечи, до этого напряжённые, расслабляются. Кровь затихает.       Эйгон — дракон. Эйгон — его кровь, его брат. И детское, собственническое замолкает. Пламя запертое в огненной клетке. Она стискивает его в объятиях. Тишина накрывает их, прижатых друг к другу в темноте алькова.       Эйгон принимает весть о помолвке спокойно. Голову склоняет – словно извиняется, но в глазах плещется довольство. И, когда они вновь остаются наедине, в своих покоях, смотрит прямо. Впервые смотрит прямо, не прячется.       — Иногда моё имя из чужих уст звучит как изощрённая насмешка, — он опускает ладони на её талию, пальцы стискивают шелк, поглаживают её кожу, — Но только не в твоих.       Его губы касаются её лба. Целомудренный, мягкий поцелуй. Она прикрывает глаза. И прижимается к нему. Утыкается в его грудь лицом, прячется, вдыхая терпкий аромат вина и чего-то сладкого.       И впервые в его руках она чувствует себя защищённой. И это жжётся глубоко в сердце. Это «предательница» миллионом голосов. Дышать становится тяжело, она стискивает его предплечья. И чувствует как чужие губы касаются собственных. Моргает, ощущая влагу на ресницах.       И видения перемешиваются перед глазами. И холод заползает глубоко в сердце.       Осколки, кровь, смерть. Приторно-сладкий запах разложения.       И всё становится совершенно неважно.