Часть 2
18 октября 2022 г., 19:05
– Хару-чан, – послышался прямо над ухом игривый голос, после чего Харука почувствовал, как его косички взлетели в воздух, приподнимаемые по обе стороны от него миниатюрными руками одной из сестёр. – Опять ты читаешь свои скучные книжки про художников? И не надоело ещё?
– Они не скучные, – спокойно отозвался Харука. – Это очень интересно, если читать вдумчиво.
– Но это же так сложно.
– Это не сложно, – настоял парень, запрокидывая голову на мягкую спинку дивана и встречаясь с нависшим над ним взглядом ожидающих глаз.
– Хару-чан, лучше скажи, когда ты уже познакомишь меня с каким-нибудь красавчиком из твоего университета? Ты всё время только обещаешь, но ничего не делаешь! – вмешалась в разговор светловолосая сестра, запрыгивая рядом на диван и грозно надвигаясь на брата.
– Э-эм…
Не успел Харука придумать оправдание, как всё ещё державшая его за волосы старшая сестра непроизвольно дёрнула косички и воскликнула:
– Я тоже хочу! Там есть талантливые художники с большим будущим?
– Ай, осторожнее… – только и сумел простонать юноша, спасая свою шевелюру из цепких лап.
– Милашки есть? – сверкнув глазами, заявила младшая, внезапно вынырнув из-за подлокотника дивана, и, ползком направившись вперёд, вцепилась руками в ногу брата, требуя ответа. И откуда она только там появилась?
Харука тяжело вздохнул, вновь откидываясь головой на спинку. Книгу пришлось отложить.
Он всем сердцем любил свой дом и свою семью, но иногда Харука просто от всего уставал. Порой, даже задерживался после учёбы подольше, блуждая по округе и не спеша возвращаться домой, где его в очередной раз ждала рутина по приготовлению ужина на всю семью, помощь одной сестре с домашними заданиями и выслушивание того, как прошёл день у других. А вечно занятых родителей, так вообще, к ужину попробуй дождись, и подмоги от них не допросишься. Харука с самого детства был ответственным старшим братом, но даже ему порой хотелось отдохнуть и остаться наедине с собой. А в этой шумной и тесной квартире уединиться никак не получалось, и за всеми мирскими заботами у юноши порой даже не оставалось толком времени на самого себя.
Вот и в этот раз, почитать спокойно вновь не вышло.
Впрочем, может быть, в чём-то старшая сестра отчасти и была права? Почему Харука так цеплялся за свои книжки? Парень размышлял, краем уха слушая беззаботную болтовню сестрёнок.
Он уже не в первый раз слышал от окружающих о том, что после поступления в университет стал серьёзнее и большую часть свободного времени только и делал, что учился. Сам по себе напрашивающийся вывод являлся неутешительным.
Он не хотел признавать, что, после отказа при попытке поступления в Гэйдай, парень стал всё больше и больше разочаровываться в собственном рисовании, и теперь жадно впитывал в себя как можно больше знаний о выдающихся людях из мира художеств, пытаясь заполнить эту образовавшуюся пустоту.
Харука всегда был таким. Как ходячая энциклопедия об искусстве: что ни спроси, он на всё найдёт умный ответ, да ещё и объяснит его так, что понятно станет даже тому, кто далёк от профессиональной сферы художников. Но чем дальше, тем, казалось, что он лишь сильнее загоняет себя в рамки навешенного на него ярлыка.
«Картины – это как еда, которую невозможно съесть».
«Все эти товары тоже ведь кто-то придумал, так? Так что супермаркет ничем не отличается от музея искусств».
Подобными цитатами он уверенно мог сыпать на раз-два, заставляя других задуматься над тем, о чём они раньше даже не подозревали.
Но нёс ли он в себе что-то помимо этих неординарных и многосторонних знаний? Представлял ли он собою хоть какую-то ценность, именно как художник?
Задумываться над этим, честно говоря, порою бывало больно.
Харука знал, что из-за собственного незаурядного взгляда на мир он мог кого-то удивить или даже заставить от души рассмеяться при помощи своих экстравагантных картин. Но ведь этого было недостаточно, так…? Ему самому недостаточно.
«Как там Тамаби? Тебе весело учиться…?»
«Весело. У нас тонны индивидуальных занятий. Ко всему прочему, уроки истории искусства интересные. А над чем ты сейчас работаешь, Ятора?»
Когда во время встречи на культурном фестивале в Гэйдае Ятора задал Харуке этот вопрос, тот лишь оборвал его, предотвратив дальнейшие расспросы, ответил как можно более уклончиво и поспешил сменить тему. Почему он так сделал?
Действительно ли уроки в университете были такими интересными, а учёба – весёлой? Похоже, что…
– Хару-чан, ты обязательно должен нас с кем-нибудь познакомить, иначе я тебе не прощу! А то, того и гляди, выпустишься скоро – а пользы никакой, – голос блондинки стал ещё громче и навязчивей, затмевая собою размышления Харуки.
– Я ведь только на первом курсе, Моэ-чан. Мне до выпуска ещё дожить надо, – устало отозвался парень.
– Неважно! – не унималась девушка, чуть ли не запрыгивая на колени к брату, хотя сама уже давно была взрослой. – У вас в универе ведь будут ещё какие-нибудь фестивали, дни открытых дверей или ещё что-то такое прочее, куда можно посторонним? Ты должен сводить нас туда!
– Посмотрим, – протянул Харука, прикрывая глаза.
– Хару-чан, хватит учиться, лучше посмотри вместе с нами фильм. Ты ведь давно обещал, – беспечно заявила старшая сестра, разваливаясь рядом на диване и включая стоящий напротив большой телевизор.
– Держи вкусняшку, – с невинным выражением на лице, младшая протянула Харуке увесистую миску сливочного мороженого с карамелью, прибавив сверху серебристую ложечку. И когда она только успела сбегать за ним на кухню?
– Ох, ну ладно, – обречённо улыбнувшись, Харука выдохнул, принял мороженое из рук сестры и подвинулся на диване, давая место остальным девушкам.
Книгу пришлось отложить ещё дальше.
Нет, всё-таки, Харука очень любил свою семью, несмотря ни на что.
***
– И какого чёрта я отмечаю с тобой наступление Нового года? – стоя перед храмом и сложив руки в молитве, Йотаске с досадой зыркнул на беззаботно стоявшего рядом Харуку. – Потому что я позвонил и попросил тебя прийти, а ты согласился, – невозмутимо ответил Харука. Он ничуть не смутился под, как всегда, холодным взглядом паренька, коловшим острее любых еловых ветвей. – Вот я и задаю сам себе вопрос, – не унимался Йотаске, стараясь даже не глядеть на спутника. В его голосе явно слышалось раздражение. – Кто меня за язык вообще тянул, соглашаться идти с тобой куда-то, да ещё и в праздники…? Ещё и мама так обрадовалась, весь наш разговор, небось, подслушала. Держу пари, даже если бы я отказался, она бы насильно вытолкала меня из дома. – Да не ворчи так, Секай-кун. Моя компания не может быть настолько ужасной, какой ты пытаешься её выставить, – усмехнулся Харука. Его длинные косички колыхнулись, когда он повернул голову, чуть наклонившись. – Я ведь хороший друг, правда? – Ну, ты… агх… – парень замялся, старательно отворачивая взгляд. – Короче, давай хотя бы уйдём отсюда куда-нибудь. Здесь слишком много людей. Хоть и стоял лёгкий мороз, и самый канун Нового года отгремел ещё день назад, на территории перед храмом действительно всё ещё было многолюдно. Да и в самом центре города довольно активно продолжали безмятежно прогуливаться парочки и компании, любуясь одетыми в пестрящие праздничные огни улочками. Двое юношей, по желанию Йотаске, отошли как можно дальше от назойливой толпы и встали на более-менее уединённом мосту, с одной стороны слегка укрытом голыми деревьями, также украшенными позолоченными гирляндами. Воздушный снег неторопливо опускался сверху, и его мелкие хлопья мягко шуршали под ногами. Над головой внезапно прогремели очереди фейерверков, добавившие завораживающих красок теперь ещё и на тёмное небо. Но, похоже, окружающей красотой наслаждался лишь Харука, так как Йотаске, судя по его виду, явно хотел домой, – и он, кажется, хотел туда практически всегда, куда его с собой не поведи. От этих мыслей юноше оставалось лишь разочарованно покачать головой. Впрочем, у Харуки не было причин окончательно падать духом, ведь как бы некомфортно порой не ощущал себя Йотаске в компании с ним, но он всё же продолжал общаться со своим давним товарищем по школе и до сих пор не удалил его номер из телефона (хоть там и без того выбор был крайне небольшой). Что ж, похоже, придётся пытаться завести беседу как есть. – Как проходит учёба? – спросил Харука, стараясь сделать тон своего голоса максимально дружелюбным. – Я слышал от Яторы, что у тебя возникали некоторые недопонимания с преподавателями. Ты как, нормально? – Да какая разница? Ты всё равно не поймёшь, – буркнул себе под нос Йотаске, пытаясь увильнуть от разговора. – Почему ты так считаешь? – осторожно задал вопрос Харука. – Потому что. Никто не поймёт. Мы рисуем по абсолютно разным причинам, – парень выдавал фразы резко, отрывисто, словно метая ледяные клинки, которые должны были принудительно отсечь дальнейшее наступление друга, предлагавшего свою – как считал Йотаске – ненужную помощь, о которой никто не просил. – И по какой же причине рисуешь ты? – лицо Харуки вдруг посерьёзнело, когда он мягко спросил. Йотаске больно прикусил губу, посчитав, что вообще зря затронул эту тему. Но всё же, спустя пару мгновений нерешительного молчания, парень осмелился оторвать взгляд от белоснежного покрывала под своими подошвами и поднять его на товарища, заговорив, с каждым словом всё чётче: – Меня самого посетили такие мысли не так уж и давно, но – кажется, всё это время я рисовал лишь для того, чтобы спрятаться за своими картинами. Чтобы защититься ими, укрывшись в своём собственном мирке, где меня никто не достанет. Но, даже эти картины были мне навязаны. Я почти никогда не рисовал то, что хотел, – я делал лишь то, что мне говорили, следовал чужой указке. Мне так надоело, что все пытаются мною манипулировать, цепляясь за мой «талант» и решая вместо меня даже то, что именно и как именно я должен рисовать. А ведь это должно быть моё творчество, – его голос понизился, и он слабо сжал руки в кулаки. – Я всё чаще начинаю задумываться о том, что мне, наверное, уже давно следовало бы всё это просто бросить. Наверное, мне никогда и не нравилось рисовать. Наверное… я никогда этого и не хотел. – Не нужно так говорить, – поспешил возразить Харука. Произнесённые другом последние слова заставили его непроизвольно дёрнуться, и юноша выдохнул белёсый пар, оставляя мельчайшие капельки влаги на своём натянутом до подбородка шарфе. – Ты не должен так просто всё бросать из-за того, что кто-то там сказал. Путь очень многих великих художников отнюдь не был лёгким, но это их никогда не останавливало. И ты ведь тоже не из тех, кто легко сдаётся, Секай-кун. Если ты однажды начал рисовать и до сих пор не бросил, значит, что-то в этом рисовании тебе определённо понравилось. Значит, твоё искусство имеет право на существование, и ты не должен от него отказываться. – Почему ты вообще пытаешься решать, что я должен делать, а чего не должен? – процедил Йотаске, вновь опуская голову. – Ты такой же, как и все, Хашида. Пытаешься указывать мне, будто я слепой котёнок, который сам не сможет найти дорогу… – Неправда, – оборвал его Харука, заговорив чуть твёрже. – Я лишь не хочу, чтобы ты в порыве эмоций принимал поспешные решения, о которых потом можешь горько пожалеть. Однажды Йотаске уже бросал уроки рисования, когда они все вместе ходили в подготовительную школу, из-за того, что наслушался того, что о его навыках говорят окружающие. Харука больше не хотел видеть его таким: разбитым, готовым отказаться от своей мечты из-за глупых слов других и из-за того, что вечно накручивал сам себя. – Не бросай, Секай-кун, – Харука старался говорить спокойно, но ему казалось, что, вопреки желанию, голос звучит почти умоляюще. – Не нужно опираться лишь на то, что говорят другие. – Ты хочешь со мной об этом поспорить? – выпалил Йотаске, уже вконец разозлившись. – Вот именно: я не буду больше слушать других. Так что, хватит. Замолчи, – он сощурил глаза, вновь поднимая их на товарища, будто их резко защипало – то ли от моросившего снега, то ли от подкравшихся слёз. – Не делай вид, будто понимаешь. Ты ничего не знаешь обо мне! – очередной прогремевший залп фейерверков озарил его скривившееся от досады лицо светящимися вспышками. Выплёвывая последние слова, парень едва не сорвался на крик, грозясь распространить эхо по всей округе. Резко смутившись от невпопад повысившегося голоса, Йотаске быстро накинул на голову капюшон с меховой опушкой и, одним махом развернувшись, безразлично бросил через плечо: – С меня хватит. Я ухожу домой. – Секай-кун, постой… – Харука бросился было вперёд, протянув руку, но не успел, и не стал преследовать. Он так и не дотянулся. Его пальцы беспомощно схватили пустоту. Тяжело нахмурив брови, Харука вспомнил те слова, что говорил какое-то время назад: «Ятора… Разве я похож на того, кто хорошо умеет плавать?» Верно. Он никогда не умел утешать, не умел поддерживать. Никогда в полной мере не понимал чувств других и действовал неосторожно, бестактно. Всегда был тем, кто вечно прятал свои настоящие эмоции от других и лишь глупо отшучивался, чувствуя опасность, когда кто-то пытался залезть в его душу. Но при этом, лезть в души других он сам никогда не стеснялся. Ему давно следовало бы научиться не только вбирать в себя, но и отдавать самому тоже. Только вот сделать это вовремя Харука, похоже, не успел. Так чего теперь удивляться такой реакции? «Ты ничего не знаешь обо мне!» – по неосторожности брошенные слова остро отдались в голове. Верно. Если бы ему пришлось спасать «утопающего», то он бы никогда не преуспел, – так как сам утонул бы раньше, даже не успев до того доплыть. Снежные хлопья усиливали свой беспорядочный танец, укрывая Харуку, а вместе с ним и всё в поле зрения, белой стеной. Таков уж он был, чудак среди чудаков. Не понимавший других, и сам ими же не понятый.***
Подошедшая к концу подработка в кружке рисования для детей стала чем-то невероятным и явно бесценным опытом. Она длилась всего-то несколько месяцев, но воспоминаний после себя оставила столько, будто это был год, не меньше. Харука размышлял об этом, как и всегда, не спеша прогуливаясь до станции вместе с Яторой. О том, что он успел сказать и сделать. И о тех словах, что так и остались неуслышанными, и о действиях – что остались невыполненными. «Саэ-чан, по правде говоря, я плох в рисовании». Он сказал это так просто. Ни одна нотка в голосе не дрогнула, ни один мускул на лице не пошатнулся, когда Харука сам себе вынес неутешительный приговор. «Мне нравятся картины, и нравятся люди, которые их рисуют. Я даже сам рисую. Но чем больше я узнаю о тех, кто этим занимается, тем больше в итоге думаю о том, что не могу быть как они». То, что вертелось у него на языке так давно, но не решалось выйти наружу и обрести форму слов, – оказалось так просто рассказать об этом невинной девчушке, чьи глаза по-настоящему светились жизнью, когда она говорила о рисунках. Наверное, эта девочка, Саэ, сама того не заметив, унесла куда-то с собой крохотную частичку Харуки, когда её занятия в художественном кружке закончились. «Я завидую! Завидую тому, насколько все остальные хороши!» Её надрывные крики до сих пор отдавались в голове, заставляя вздрагивать от одних воспоминаний. «Хватит! С меня хватит!» Но тот глухой звук, с каким картина слетела с деревянного мольберта и ударилась об пол, показался Харуке куда громче и больнее отчаянных криков ребёнка. Он до сих пор помнил, как, увидев это, рухнул перед полотном на колени, будто из его ног разом вынули все кости. «Тогда надорвём здесь? Так мы сможем отдать половину Хашиде-сенсею…» Но самым громким и болезненным ему показался отвратный звук безжалостно разрываемой бумаги. Кажется, Харука ещё никогда в своей жизни так не злился – и ещё реже он позволял другим людям отчётливо увидеть эту свою сторону. Он помнил, как, сам не успев ничего осознать, инстинктивно бросился к отцу Саэ, не дав тому порвать их совместный рисунок. Как его глаза безмолвно застыли, наполнившись желанием уничтожать. Как он сжал чужую руку так, что его собственная аж задрожала от негодования. Это кем вообще надо быть, чтобы додуматься делить рисунок на части? Это ведь не какой-нибудь торт, который можно запросто съесть вместе с друзьями без ущерба для него самого. Если картина изначально создаётся на одном листе, значит, она всегда и должна оставаться цельной – неужели это так сложно понять? Харука до сих пор раздражённо вздыхал, вспоминая о том самом моменте. Белокурая девчушка Саэ. Именно стремление защитить и сберечь её горящие глаза и желание рисовать за эти месяцы подарило Харуке столько острых чувств, каких он уже очень и очень давно не испытывал. «Хашида-сенсей, спасибо за то, что рисовали вместе со мной. Вы тоже постарайтесь на учёбе, ладно?» «…» Наверное, было бы лучше, если бы к нему продолжали относиться с недоверием из-за неординарного внешнего вида; продолжали шептаться за спиной – «у него косички», «он такой высокий – огромный!», «улыбка на его лице выглядит подозрительно». Наверное, было бы лучше, если бы и дети к нему так относились. А то эта милая благодарность совсем выбила Харуку из колеи. «Да. Береги себя, Саэ-чан». Преподавание что, всегда такое? Неужели каждый раз придётся вкладывать всего себя в работу с учеником, а затем внезапно с ним прощаться? Неужели привязываться всегда было так больно? «Ятора. Я не создан для того, чтобы быть учителем». Нет уж, это слишком. Для него это действительно было слишком. – Ах, время так быстро пролетело, – протянул шагающий рядом Ятора и лениво потянулся, своим голосом вырывая Харуку из раздумий. – Но было весело, да? – Да, – мягко ответил тот, также всё ещё пребывая в послевкусии от всего произошедшего. – Знаешь, Хашида… Я тут подумал, – вдруг начал Ятора немного неуверенным тоном. – А ведь я тоже завидую. Я сам начал рисовать так поздно. И всё думаю, насколько лучше я мог бы сейчас быть, если бы тоже взялся за кисть ещё с малых лет? Сколько же упущенных возможностей я оставил позади? Я настолько растерялся от этих мыслей, что стал завидовать даже детям. Это так глупо, да? Но… но, знаешь… Парень вдруг остановился и, собравшись, нашёл в себе силы договорить, хоть его голос и стал подрагивать: – Я так рад, что начал рисовать! Хоть и гораздо позже, чем другие. Если бы я не увидел картину Мори-семпай, и если бы Рюджи не затащил меня в кружок рисования, то я, кажется, так никогда и не сумел бы взглянуть на мир вокруг себя другими глазами. Мне теперь кажется, что до тех пор, пока не начал рисовать, я будто бы вовсе и не жил по-настоящему. Ятора поднял свой взгляд к небу. Харуке показалось, что в его глазах блеснули подступившие слёзы. – Странные я вещи говорю, да? – чуть смущённо спросил парень, потирая затылок. – Считаешь меня чудаком? – Ты определённо чудак, каких поискать, – оглядев друга, Харука тепло улыбнулся. – Эй, ты так просто со мной согласился? А ведь, между прочим, из нас двоих именно у тебя фетиш на картины, – шутливо добавил Ятора, легонько пихая товарища локтем. Двое легко посмеялись, продолжая идти навстречу безмятежному ясному дню, озаряемому голубым небом. На улице воцарилась ночь, а в доме – тишина. Харука стоял перед широким зеркалом и бережно расчёсывал свои ещё немного влажные волосы. Однако, как всегда и происходило в этой квартире, спокойствие продлилось недолго. Откуда ни возьмись, показался шкодливый силуэт младшей сестрёнки, которая подкралась к приоткрытой двери и юркнула за спину брату. – Хару-ча-а-ан, иди спа-а-ать! – почти как маленький ребёнок заныла девочка, нагло повиснув на юноше и потянув того за верх чёрной пижамы. – А ты сама-то чего не спишь? – приглушённым тоном поинтересовался брат, откладывая в сторону расчёску и присаживаясь на корточки перед сестрой. – Возвращайся скорее в кровать. И давай потише, а то весь дом сейчас опять перебудишь. – Но я не могу спать, когда знаю, что ты один опять допоздна не будешь ложиться, – вновь запротестовала девчушка, хоть уже и сбавила громкость. – Хару-чан, ты ведь и так уставал за время этой своей подработки. Так отдохни хотя бы сейчас. А то скоро следующий семестр начнётся, и опять всё по новой. Знаешь, некрасиво с твоей стороны заставлять меня так волноваться! И ведь не только во мне дело – мы все за тебя волнуемся. Девочка едва заметно надула щёки, глядя на брата осуждающим, почти поучающим взглядом. Будто это она сейчас была старшей сестрой, которая отчитывала младшего братишку. Харука лишь бесшумно выдохнул, удивлённо моргнув и посмотрев на младшую увеличившимися глазами. Значит, они заметили… Ну да, сложно было не заметить отчётливые мешки под глазами у Хашиды, что повисли там за период последних нескольких месяцев, – хоть сам он и старательно делал вид, будто их вовсе не существует. А всё потому, что он действительно морально выматывался на подработке, и порой не мог спокойно спать по ночам. К тому же, старательный парень зачастую, закончив со всеми делами по дому, засиживался допоздна в своей комнате, продумывая то, что нового о художественном ремесле он расскажет детям на следующем занятии и какие советы по рисованию им даст. Наверное, это и называют «уйти в работу с головой». Вот только на тот момент Харука ещё не знал, что всё это время сёстры тайком палили его, каждую ночь замечая во тьме мирно спящего дома оранжевую полоску света, просвечивающую под дверью его спальни. И всё это время они также между собой обсуждали, как рано или поздно отчитают брата за такую беспечность. Теперь же Харука удивлялся, что девушки не высказали ему своё беспокойство раньше, а держались так долго, – видимо, не хотели на него ещё больше давить, видя, что ему и так не очень-то и легко. – Ну вот. Ты меня отругала. Это когда такое было? Теперь мне даже стыдно, – шутливо сказал Харука, опустив голову. – Ты должен лучше о себе заботиться, – проговорив это, девочка приподняла лицо брата, обхватила его обеими ладошками за щёки и тепло улыбнулась, заглянув прямо в глаза. На удивление, она сейчас показалась такой взрослой, что от этой улыбки и сердце Харуки также согрелось. – У меня такая милая младшая сестрёнка, чем я такое заслужил? – протянул парень, тоже расплывшись в улыбке. Вытянув руку, девочка мягко погладила Харуку по голове, при этом игриво рассмеявшись. – Нравится же тебе трогать мои волосы, – добавил тот, также посмеиваясь. «Ведь они такие пушистые», – каждый раз весело добавляла младшая, и этот не стал исключением. – Ну давай, беги в кровать. Я сейчас тоже пойду к себе, так что можешь не беспокоиться, – тихонько проговорил Харука, поднимаясь и слегка подталкивая сестрёнку к двери. Та лишь коротко кивнула, и затем выскользнула прочь, исчезнув в тёмном коридоре. Парень проводил её глазами, продолжая улыбаться уголками губ. И обещание на этот раз он определённо выполнит.
