la confession

Выгрызая зубами истину, ты сказал мне, шепча убийственно: все слова твои – ложь и копоть, что на пальцах моих алеют, зрея маками сожалений и бед. Мы стоим, сохраняя дистанцию, чтобы видеть на лицах всю кровь, все уныние, и скупую, мертвенно-бледную чувственность – утешительный приз двух упрямцев, что ещё не сложили клинки. Не прошу у тебя я веры, не прошу у тебя и любви – это будет для нас убийственно, так к чему сокращать наши дни? Каждый шаг наш – по минному полю, каждый вздох как отчаянный крик, каждый взгляд подобен истоме – подойди же ко мне и узри, кем я стал с твоей легкой руки. Горделивый людской творец: отсекая все лишнее сразу, не жалея о том, что падет, на колени ты ставишь преграды, смакуя всю боль от потерь. Для тебя нет нектара слаще, чем признанье чужой вины – и великие грешники плачут, лицезрея эти плоды.  Посмотри мне в глаза, утонув в черноте, кровь с губ сотри, любовно погладь и молча спусти курок – иначе никак, коль задумал расправу в срок. Истолчи мои кости в пыль, вскрой черепную коробку, чтоб найти там свой образ, высеченный на подкорке мозга, вечный и ужасный в своей извращенной святости. Вынь мои глаза, чтобы увидеть себя так, как вижу тебя я – прекрасным ангелом мщения, что трубит без устали, обагряя улицы кровью, не зная жалости и пощады. Твой образ выжжен на моей радужке, алея под веками багряным, солоновато-пряным, развязным и полу-пьяным. Ты вкушаешь меня по кусочку, расщепляя на волокна, смакуя лилово-розовую плоть, запивая её кровью Спасителя. Все твои проповеди фальшивы, все заповеди, что существуют, были нарушены тобой, низвергнуты в пучины человеческого малодушия и самые темные закоулки души – той самой, что ты продал за сверкающую молодость, когда мир был невинен и девственен. Ты для меня – проклятье, я для тебя – распятье, распутье, принятие. Я запомню каждого павшего на твоём пути, всех, кого не спасти – но сколько ещё суждено мне идти? Я был тенью твоей, сладостной страстью и скукой, и здесь вывод, пожалуй, только один: ты – свой собственный раб, свой собственный крах, свой собственный господин – острый, как блеск искупления на кончике ножа, что не выгорит, пеплом посыпав плечи, терпким вином напоив допьяна. Под личиной твоей вся страсть, весь огонь – разгораясь сильней, он лишь губит людей, выжигая все лучшее сразу, как чума, как испанка, свиной грипп, простуда – хуже любой заразы. Под маской твоей – райские прерии, гиацинты в саду, яблоки раздора, гранаты, у тебя в груди – цветущие громовые раскаты, что пахнут ионом и дикой проросшей пшеницей с бескрайних полей. У тебя на руках – тысячи душ, а на теле – все имена, что ты жаждал когда-то, но взять их нельзя – от их острия шрамы не заживут, как ни старайся, даже если будешь молиться вслух. У тебя под ногами – кладбище, и могилы там старые, поросшие мхом, и вечное эхо, но кричи, не кричи – никто не услышит, только воздух хватай ртом. Руки твои – нежные и карающие, такие, как ты и хотел – смерть несущие. Так чего же ещё, ты скажи, мне желать? Лишь тебя, о, мой демон, мое проклятие, моя благодать. Возьми меня за руку, я твой личный нательный шрам – вместо крестика – ведь там, куда мы придем, расставив все точки над «i», все религии, кроме нашей, окажутся вдруг мертвы. С нашей лёгкой руки.